Дневник грязнокровки.

Гермиона сидела над дневником, пальцы дрожали, когда она переписывала строки. Чернила ложились неровно, но слова были чёткими: «Атриум у фонтана».

Она знала — кто-то читает. Кто именно? Она не догадывалась. Но знала наверняка: враг. И если враг думает, что контролирует её мысли, — значит, у неё появился шанс его одурачить.

Каждая буква давалась тяжело, сердце гулко билось в груди. Она закрыла дневник и крепко сжала его в руках. Внутри всё протестовало: ложь, подделка — это не про неё. Но война стирала привычные границы. Если ложь спасёт жизни её друзей — значит, она пойдёт на это.

Министерство встретило их хаосом. Стены дрожали от ударов заклятий, воздух резали вспышки — красные, зелёные, синие. Крики друзей перемешивались с воплями врагов. Гермиона сжимала палочку до побелевших костяшек, ощущая, как каждый шаг отдаётся дрожью в коленях.

— Сюда! — крикнул Невилл, пригибаясь, когда рядом пролетело огненное проклятие. Его лицо было в царапинах, но он продолжал бежать, не отставая.

Позади мелькали силуэты: Полумна, сжимавшая в руках свою палочку так, будто это было единственное, что удерживало её на ногах. Рон, хрипящий от усталости, но не отпускающий Гарри ни на шаг. Гарри мчался первым, глаза горели — он знал, что здесь всё решится.

Они рванули в Зал Пророчеств. Узкие коридоры разрезали пространство на мрачные лабиринты, полки тянулись до потолка, каждая увенчанная сферами, переливающимися тусклым светом. В ушах звенело от эха их шагов, дыхания, шёпота сотен голосов, будто сами пророчества следили за ними.

И вдруг — голос, резкий, хриплый:
— Она моя!

У Гермионы сердце рухнуло вниз. Голос... знакомый. До боли. Но она не позволила себе остановиться. Она бежала, пока дыхание рвало лёгкие.

Заклинание вспыхнуло сзади, и она, резко развернувшись, выпалила «Stupefy!». Луч промчался мимо, ударил в камень. Маска врага разлетелась на куски.

Она застыла.

— ...Малфой.

Имя сорвалось почти беззвучно. Но оно горело в её голове, как клеймо. Его лицо. Его глаза. Это был он.

Мир вокруг перестал существовать. Всё — только его бледное лицо в полумраке и осознание, что дневник... всё это время... был в его руках.

И тогда движение сбоку. Другой Пожиратель шагнул вперёд, палочка в его руке светилась смертельным зелёным.

Сердце Гермионы остановилось. Она знала — это конец. Она даже не успела вдохнуть, чтобы закричать.

— Ава...

Но заклятие завершил не он.

— Авада Кедавра! — рявкнул Малфой.

Вспышка ослепила её, и Пожиратель рухнул беззвучно. Мёртвый.

Гермиона застыла. Смотрела то на тело, то на Драко. Внутри всё сжалось: ужас, неверие, тошнота.

Он убил. Ради меня.

Сердце заколотилось так, что она едва могла дышать. И тогда инстинкт взял верх — она развернулась и бросилась бежать.

— Стой! — крикнул он за спиной, и в этом крике было что-то большее, чем приказ.

Она вскинула палочку, закричала заклинание — и луч попал прямо в него. Драко отлетел к стене, но уже через миг в ответ ударило его заклинание.

Боль пронзила её тело, и она с глухим стоном ударилась о холодный каменный пол. Воздух вырвался из лёгких. В ушах звенело.

И сквозь звон она услышала шаги. Быстрые, торопливые. Он.

Гермиона попыталась поднять руку, но пальцы дрожали и не слушались. В поле зрения мелькнула тёмная мантия, и вот он уже рядом — Малфой. Его лицо склонилось к ней, слишком близко. Она почувствовала его дыхание — резкое, горячее, почти обжигающее.

— Ты жива, — выдохнул он, но прозвучало это больше как заклинание, чем констатация.

Его пальцы коснулись её плеча, неловко, дрожащие, будто он боялся убедиться, что она не растворилась в его руках. Она в ужасе смотрела на него, сердце билось в горле.

— Ты знала, — прошипел он, и в голосе был яд. — Знала, что дневник — ловушка. Я думал, что держу тебя под контролем...

Его губы дёрнулись в кривой усмешке, но глаза... глаза выдавали совсем другое. Там было что-то опасное, безумное, и всё же не до конца враждебное.

— А оказалось — это я был в твоей власти, — он склонился ближе, и Гермиона ощутила, как сердце болезненно сжалось.

— Это был ты... всё это время... — её голос сорвался, и слова прозвучали почти шёпотом. — Дневник... Это был ты.

Он напрягся, будто удар пришёлся прямо в грудь. Его рука сжала её запястье, слишком сильно, и он навис над ней, словно стараясь задавить одним своим присутствием.

— А теперь что, Грейнджер? — процедил он, зубы блеснули в полутьме. — Ты меня сдашь? Или сделаешь вид, что ничего не знала?

Гермиона не успела даже вдохнуть для ответа. Его губы резко прижались к её губам — жестоко, отчаянно, будто он хотел стереть её слова этим поцелуем. Она замерла, холодный шок прокатился по телу.

— Тебе лучше молчать, — прошипел он, когда оторвался лишь на секунду. Его взгляд метался, в нём было слишком много всего — страх, ярость, безумие. — Понимаешь? Если кто-то узнает... мне конец.

Она хотела крикнуть, вырваться, но вместо этого лишь прерывисто вздохнула. Его пальцы держали её слишком крепко, но... они дрожали. Малфой не был хозяином самому себе.

— Ты не понимаешь, Грейнджер, — вдруг прозвучало совсем иначе, почти как мольба. — Я сделал то, чего не прощают.

— Ты убил, — прошептала она, и в этот миг сама поразилась, как её слова дрогнули в воздухе, тяжёлые и обвиняющие.

Он закрыл глаза, как будто её голос был сильнее любого проклятия.

— Да, — выдохнул он. — Ради тебя. И теперь ты — мой самый страшный риск.

Гермиона почувствовала, как кровь стынет в жилах. Он убил. Ради неё. И теперь смотрел на неё так, будто готов был уничтожить всё вокруг... или её саму, если она сделает хоть шаг не туда

Он сошёл с ума. В этом не могло быть сомнений. Его поцелуи были не просто жадными — в них было отчаяние человека, совершившего непростительное. Он убил. Предал. И, возможно, уже сегодня заплатит жизнью. Именно это — осознание, что он стоит на краю пропасти, — толкало его к ней с безумной страстью. Может, именно поэтому он жадно впивался в неё, словно хотел ухватиться за то единственное, что ещё связывало его с жизнью.

И в этом безумии он делал её частью себя.

И Гермиона понимала это. Каждое его прикосновение будто кричало: «сегодня — или никогда».

Она должна была оттолкнуть. Должна была кричать, вырываться. Но вместо протеста губы её дрогнули, дыхание сбилось, и тело выдало то, чего разум не мог принять. Каждое его движение отзывалось в ней волной жара.

Его пальцы дрожали, но хватка оставалась крепкой. Они скользнули по её спине — и по коже побежали мурашки. Гермиона зажмурилась, прикусила губу, сдерживая стон, но его ладонь продолжала двигаться, и прерывистый вздох всё же сорвался с её груди.

Нет. Я не должна... это неправильно.

Но стоило его пальцам коснуться края её бюстгальтера, как она содрогнулась. И когда холодные пальцы скользнули глубже, касаясь её впервые — сладкий, острый, запретный ток пронзил её изнутри. Она выгнулась, губы её дрогнули в глухом всхлипе. Стыд обжёг щёки, но тело предало её окончательно.

Он был первым. Первым, кто коснулся её так близко.
И это был Малфой. Враг. Ненавистник. Противник.
Но именно он сейчас держал её так, как будто она — единственный якорь в его рушащемся мире.

Гермиона хотела сказать «остановись», но губы не слушались. Хотела закричать, но вместо этого чувствовала, как горло перехватывает от смешения ужаса и сладкой дрожи.

Его губы жадно скользили по её шее, ключицам, и каждый новый поцелуй отзывался в её теле электрическим толчком. Она пыталась отвернуть лицо, но его дыхание, его горячие губы заставляли забывать, где находится, что вокруг идёт бой, что ещё секунду назад она видела смерть.

Он обезумел... он тонет... и тянет меня за собой.

И всё же она не остановила его. Потому что за этим безумием пряталось нечто, что она не ожидала увидеть в нём никогда: страх. Настоящий, человеческий. И это парализовало её сильнее любых оков.

Она чувствовала, как её тело само тянется навстречу — и ненавидела себя за это. Пальцы вцепились в камень под ладонями, но не в него. Она позволила. Позволила, потому что он, её враг, впервые оказался слабее её.

И именно это оказалось страшнее всего.

Драко замер на мгновение, оторвавшись от её губ. Его дыхание было резким, пальцы дрожали, а в глазах сверкнуло неверие.
— Ты... позволяешь? — выдохнул он, и в его голосе было больше боли, чем торжества.

Гермиона застыла. Сердце колотилось в горле, ладони вцепились в холодный камень пола. Она знала — стоило ей сказать «нет», он отпрянул бы. Но губы не слушались. Она смотрела прямо в его глаза — серые, напряжённые, почти безумные — и вдруг... кивнула.

Закрыла глаза, словно смиряясь, словно позволяя ему держать её так близко.

В тот миг его сдерживающие оковы лопнули. Он жадно прижался к её губам, поцелуй стал глубже, требовательнее.

Он стал смелее. Его пальцы скользнули выше, дотронулись до края ткани, а потом нашли сосок.

Гермиона вздрогнула, дыхание сбилось. Жар и мурашки разом пронзили тело. Она прикусила губу, чтобы не выдать себя звуком, но едва слышный всхлип всё же сорвался.

Стыд обжигал — как она может позволять это ему? Малфой. Враг. Убийца. Она должна оттолкнуть, закричать, ударить.

Её разум кричал «нет», но тело предало её. Каждый нерв отзывался на его прикосновение, сладкая дрожь растекалась всё глубже. Её грудь словно сама тянулась навстречу его ладони, и от этого стыда стало ещё тяжелее.

Она зажмурилась, сердце билось в горле. «Я схожу с ума... он обезумел, и я вместе с ним...» — мелькнуло в голове.

Его губы всё ещё жадно скользили по её коже, но вдруг дыхание сбилось, пальцы дрогнули, словно он споткнулся о собственное чувство. Он замер, тяжело вдохнул — будто вынырнул из глубины, где почти утонул.
Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом. В его глазах не было привычного холода — лишь невыносимая смесь желания и безысходности, рваная боль и вина.

Гермиона всмотрелась в него и ощутила, как всё вокруг исчезло: ни криков, ни заклятий, только этот взгляд.
На миг показалось — если она сделает шаг, если протянет руку, он рухнет.

Но он отвёл глаза, резко, словно отрезал себя от неё, и хрипло выдавил:
— Беги.

Слово «Беги» прорезало воздух, ударило в виски сильнее любого заклятия.

Её ноги дрогнули, но подчиняясь этому приказу, она резко поднялась. Колени будто не держали, и первые шаги дались тяжело, словно она вырывалась из липкой паутины.

Она бежала по коридору, не разбирая пути, и каждый её вдох отдавался болью в груди. Кожа горела — там, где его губы оставляли следы, где его руки жгли сквозь ткань. Особенно губы... они горели, будто он всё ещё целовал её, будто в этих яростных поцелуях он оставил на ней клеймо.

Гермиона торопливо пригладила волосы, пытаясь привести себя в порядок, но пальцы сами дрогнули у края свитера. Она поправила сползший бюстгальтер, и сердце сжалось: воспоминание о его пальцах, холодных и дерзких, врывающихся туда, где прежде не касался никто, вернулось с такой силой, что дыхание сбилось.

Стыд и ярость боролись с чем-то ещё — с тем сладостным трепетом, который всё ещё пробегал по коже. Она прикусила губу, ускорила шаги, будто могла убежать и от его прикосновений, и от самой себя.

И всё же — она позволила. Позволила слишком многому.

Коридоры сливались в тёмное пятно. Сердце билось так яростно, будто хотело вырваться из груди.