Дневник грязнокровки.

Гостиная Слизерина тонула в зелёном полумраке. Каменные стены, покрытые мхом и влагой, отбрасывали дрожащие отблески от факелов. За высокими окнами шевелились чёрные воды озера, будто сама бездна наблюдала за тем, что происходило внутри.

Драко сидел в кресле у камина, пролистывая книгу, хотя глаза его скользили по строкам, не улавливая смысла. Мысли были спутаны. Он то и дело поднимал взгляд, прислушиваясь к шагам за спиной.

И вдруг дверь с тяжёлым скрипом распахнулась. В комнату вошёл Люциус Малфой. Его присутствие будто вытеснило весь воздух. Высокая фигура в длинном чёрном плаще с серебряными застёжками, волосы — белое сияние в полумраке, взгляд — ледяной и неумолимый.

Шёпот прокатился среди студентов, но Люциус лишь слегка приподнял подбородок, и этого было достаточно:

— Свободны, — его голос прозвучал как приговор.

Слизеринцы молча разбрелись, поспешно покидая гостиную. Даже Крэбб и Гойл не посмели остаться.

Драко поднялся, но отец уже шагал к нему, трость мягко постукивала по камню. Взгляд его упал на книгу, оставленную на подлокотнике кресла.

— Что это у тебя? — без лишних слов Люциус вытянул руку и поднял с кресла дневник.
Сердце Драко дернулось.

— Это... ничего важного, — поспешно ответил он. — Я собирался вернуть. Там нет — Что это? — ровно, без лишних интонаций.

Драко ощутил, как кровь стынет.
— Это... ничего. Просто дневник. Я хотел вернуть его...

Но Люциус уже держал книгу в руках. Он пролистал несколько страниц, движения пальцев были размеренными, как у хищника, изучающего добычу. На лице не дрогнуло ни единой мышцы, только тонкая ухмылка искривила губы.

— Ты слишком наивен, Драко. Даже в пустых словах можно найти слабость. Каждая запись — это дверь. А дверь можно открыть.

Драко нахмурился.
— Я не думал, что это нужно нам...

— Вот в этом и проблема, — отрезал Люциус. Его палочка коснулась обложки. Дневник слегка дрогнул, будто вдохнул новую жизнь. — Немного чар внушения. Пусть бумага сама выуживает из головы то, чего её хозяйка боится показать. А мы будем знать больше.

Драко почувствовал, как по коже пробежал холод. Он слишком хорошо знал магию, которой владел его отец. Это не были безобидные заклинания. Это были чары, оставляющие след, как яд, просачивающийся в кровь.

— А если она узнает? — спросил он тихо, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.

Люциус наклонил голову набок, и его улыбка стала почти снисходительной.
— Тогда она заплатит за доверие.

Он вложил дневник в руки сына. Книга ощутимо пульсировала, словно в ней билось чужое сердце.

Вернуть... Но теперь это уже не просто её слова. Это ловушка. А я... я её часть.

комнате воцарилась тишина, но лишь на миг. Люциус снова остановился у камина, слегка коснувшись резного карниза тростью. Огонь отражался в его холодных глазах.

— Запомни, Драко, — его голос разрезал воздух, — сейчас идёт не детская игра. Министерство держится на волоске, Корнелиус Фадж лжет самому себе, а Дамблдор — всему миру.

Он сделал паузу, повернувшись к сыну.
— И мы, Малфои, не можем позволить себе ошибку.

Драко сжал дневник сильнее, будто тот был якорем, удерживающим его от того, чтобы упасть.
— Вы думаете, Дамблдор скоро вернётся в замок? — спросил он осторожно.

— Вернётся или нет — неважно, — отмахнулся Люциус. — Важно, что каждый шаг Орден делает под носом Министерства. И наша задача — донести, что Фадж теряет контроль.

Он наклонился чуть ближе, и в голосе зазвучала сталь:
— Долорес Амбридж уже показала слабость. Если она не сможет усмирить Поттера и его дружков, министру придётся признать её провал. А это ударит по всем, кто стоит за ней... и откроет двери для других.

Драко нахмурился.
— Для Лорда.

На губах Люциуса мелькнула тень улыбки.
— Именно.

Взгляд отца остановился на дневнике, всё ещё зажатом в руках Драко.
— Этот инструмент может оказаться куда ценнее, чем ты думаешь. Глупые записи девчонки могут дать нам сведения о том, как действует сам Дамблдор. Она ведь всегда была рядом с Поттером.

Драко опустил глаза. Имя Гарри снова ударило в виски, а вместе с ним — воспоминание о том, как Гермиона смотрела на него в кабинете Амбридж.

Люциус продолжил, будто не замечая его смятения:
— Вскоре Министерство потребует доказательств. И если Малфои принесут их первыми — наша семья снова станет незаменимой.

Он развернулся, направляясь к выходу.
— Ты знаешь, что делать.

И уже у двери, не поворачиваясь, добавил:
— Не подведи.

Щелчок трости отозвался эхом, и Люциус покинул гостиную, оставив за собой гулкие шаги и тень, в которой теперь стоял Драко — один, с дневником, что жёг его руки.

Тишина навалилась на гостиную. Только пламя в камине потрескивало, отбрасывая длинные тени на каменные стены. Драко медленно опустился в кресло, глядя на дневник в своих руках.

Он провёл пальцем по обложке, чувствуя странный холод, будто от неё исходил не просто предмет, а нечто большее.

«Зачарованный...» — мелькнула мысль.

Слишком знакомое ощущение.
Слишком... малфоевское.

Драко скривился.
— Отец всегда любил такие игры, — пробормотал он себе под нос. — Подсунуть вещь, сделать её приманкой.

Образы всплыли сами собой — рассказы о том, как дневник Тома Риддла оказался в Хогвартсе. Ещё тогда, в «Тайной комнате», отец уверял, что это было ради «дела». Ради возвышения семьи.

Но ведь именно такие «инструменты» едва не стоили жизни ученикам.

Драко сжал дневник сильнее, костяшки побелели.
«И теперь он хочет, чтобы я сделал то же самое? Чтобы я протянул это Грейнджер, как будто случайно? Чтобы я... снова стал пешкой?»

Мысли сбивались, путались. На миг ему показалось, что он слышит её голос — твёрдый, уверенный: «Да, мои родители маглы. Но я всё равно лучшая ведьма, чем ты когда-либо был».

Сердце болезненно ёкнуло.

И он понял: этот дневник — уже не просто бумага и чернила. Это проверка. На верность отцу. На верность самому себе.

Драко откинулся в кресле, держа дневник на коленях. В голове снова и снова прокручивались слова Люциуса: «Вернёшь. Так, чтобы никто не заметил».
Он скривился.

Да, отец всегда всё решал приказами. Его «забота» чаще всего выражалась в том, что Драко должен был подчиняться без вопросов. Сколько себя помнил, почти все их «разговоры» сводились к указаниям, наставлениям, поручениям.

Он вспомнил записи Грейнджер в дневнике — о её родителях, о том, как они вместе пекли торты, устраивали семейные вечера, ездили в путешествия. Она писала о праздниках так, будто каждая деталь жила у неё в сердце.

А у него... у него не было таких воспоминаний. Не было смеха на кухне, не было тёплых вечеров. Только холодное шипение «должен» и ледяное «обязан».

Он провёл ладонью по обложке дневника, чувствуя, как внутри поднимается странная, почти болезненная зависть.

«Для неё семья — это поддержка. А для меня... — он сжал губы. — Для меня это всегда были приказы. И наказания, если я их не выполнял».

Дневник будто стал тяжелее. И вместе с этим на него навалилось чувство, что всё происходящее — проверка. Очередное испытание отца.