33
33
Наверное, весна наступила. Так свежо было, хорошо. А может, весна уже давно началась? Почему я не помню зиму? Рождество?
Я вышла на улицу, сделала глубокий вдох. Как же хорошо! Солнце... Ветерок. Небо какое красивое! Кажется, я давно его не видела.
Двигалась еле-еле. Каждый сантиметр тела пронизан болью. Казалось, что с меня сняли кожу, а затем надели обратно.
– Эй.
Я медленно обернулась на женский голос.
– Вернулась.
Девушка долго рассматривала меня. Ей было страшно.
– Я Вероника, твоя бывшая соседка. Сейчас тебя переселили к Мэг, она тоже после «чистки». Кэролайн волнуется, что я буду дурно влиять на тебя, они же так хорошо постарались над тобой. Держали тебя дольше всех.
Откуда-то издалека доносилось пение птиц, визг машин, шелест скудной листвы. Я наслаждалась этими давно забытыми звуками.
– Клеменса помнишь? Его выпустили. Мы все в шоке. За какие такие заслуги он вышел? А еще... Лотта грозится меня убить за то, что я ее покалечила.
Вероника дрожащей рукой указала на одноглазую толстуху.
– Вот и все новости...
Вероника посмотрела на меня с сожалением. Ее явно что-то тревожило, только я не понимала, что именно. На мой взгляд, все было прекрасно. Солнце. Ветерок. Небо чистое. Птички. Пустота внутри. Патологическое умиротворение.
– Я буду скучать по той, какой ты была. Жаль, что с тобой так получилось.
– Вероника, оставь Глорию в покое, – спокойным тоном сказала Кэролайн.
Она была единственным человеком, которого я здесь знала и которому безоговорочно доверяла.
Вероника послушно отошла от меня.
– Все хорошо? – спросила Кэролайн.
Я медленно кивнула.
Она улыбнулась, и, убедившись, что Вероника прилично от меня отдалилась, вскоре сама ушла.
Все хорошо...
Солнце. Ветер. Небо. Птицы. «Абиссаль». Взрыв. Моя вина. Я во всем виновата. Я во всем виновата.
Я во всем виновата.
* * *
– Поговори со мной.
– У меня нет сил.
– Почему? Ты плохо спала?
– Нет...
Ее лицо скривилось в улыбке. Всего на несколько секунд, словно тик.
– Это замечательно. Ведь раньше тебя постоянно мучали кошмары. У нас с тобой прогресс.
– Я так не думаю, – ответила я. – Когда мне снились кошмары, я чувствовала боль, отвращение... страх. А теперь я совсем ничего не чувствую, будто умерла. Это еще хуже.
Она провела кончиками бледных пальцев по грубому контуру своего лица.
– Это переходная стадия. Небольшой промежуток между болезнью и исцелением. Мы на правильном пути.
Тихий, но в то же время властный голос, который имеет свойство зомбировать. Стоит ей начать объяснять, по крупиночкам разбирать то, что у тебя внутри – и ты не можешь ни о чем другом думать. Ты слушаешь ее, даже забываешь дышать, а стены, белоснежные, что в ее кабинете, будто оживают и медленно крадутся к тебе, сжимая воздух. Ты слышишь только ее голос, видишь лишь белое, с каждой секундой уменьшающееся пространство, и ее отвратительно серый прямой пробор между угольными волосами.
– И чтобы в этом окончательно убедиться, – продолжала она, – я задам тебе несколько вопросов. Они простые. Ты готова?
– Да...
– Какой у тебя цвет глаз?
– Голубой.
– Какую книгу мы обсуждали с тобой вчера на сеансе?
– «Прекрасные и проклятые».
– Молодец. В начале беседы я упомянула о погоде. Что именно я сказала?
– Сегодня солнечно, но вечером обещают дождь.
– Как меня зовут?
– Кэролайн Стэдфорд.
– А тебя как зовут?
Стены все приближались, воздуха было катастрофически мало, я впилась в колени обгрызанными ногтями.
Кэролайн вновь улыбнулась, пытаясь вернуть дружелюбную атмосферу, но ее мрачно-карие глаза откровенно транслировали вскипающую внутри нее злость.
– Ты мне доверяешь, – сказала она.
Меня начало трясти, рука еще крепче ухватилась за несчастное колено, голова кружилась.
– ...Я Глория Макфин.
– Глория, ты знаешь, в чем тебя обвиняют?
– Да.
– Понятно ли тебе предъявленное обвинение и признаешь ли ты себя виновной?
– Предъявленное обвинение мне понятно. Свою вину я признаю в полном объеме.
– Ты большая молодец, – сказала Кэролайн, погладив меня по руке. – То же самое ты должна сказать на суде. Понятно?
– ...Да.