5.
Герой так яро мчался домой к Изуку, что готов был выбить дверь. Он представлял, как ворвётся резко и внезапно, какой грохот устроит, если придётся применять причуду. Но ничего. Не заперто, а внутри всё выглядело опустевшим. Первым делом Катсуки бросился к тому самому кабинету. К чёрту доверие, к чёрту границы! Сейчас была важна только миссия.
Когда он оказался внутри странной комнаты, то застыл удивлённо. Всё, что угодно, он мог увидеть, но только не настоящую кунсткамеру! Нет, он и раньше чувствовал лёгкий запах каких-то медикаментов, но даже не подозревал, откуда всё исходит. Ядром спиртовых, кислых и неприятных ароматов был именно кабинет. Здесь, в различного цвета колбах на Каца смотрели пустые глаза зародышей, а кое-где лишь сохранённые остатки конечностей тела.
Но не успел он опомниться от шока, как сзади кто-то вдруг подкрался и напал, с силой вжимая в лицо героя что-то мокрое и резко пахнущее. Руки его дрогнули пару раз будто в какой-то судороге, но совершенно не послушались. Глаза закатились от напряжения, но как бы он ни старался, как бы ни пытался сохранять сознание, буквально через пару секунд герой совершенно отключился.
Темнота бережно приняла его в свои холодные объятия.
Зелёные глаза смотрели из отражения маленького фонтанчика, куда Изу неспеша тянул руки, чтобы вызволить из водяного заточения тетради. Вспухшее от слёз лицо качнулось гладко кругами в мокром зеркале, и он медленно достал обожжённые злобой листы.
Бросил обиженный взгляд вдаль на исчезающую фигуру. Это он сделал... Каччан. Горько на душе от того, что все чернила расплылись на бумаге в клетку. Её, душу, рвёт на части от осознания собственной беспомощности, и кружится голова.
Когда Катсуки резко распахнул глаза, то чертыхнулся спросоня, дёрнув обеими руками раздражённо, чтобы протереть лицо. Но они не подчинились. Он с каким-то потаённым ужасом обнаружил себя привязанным к холодной кушетке, где всё его тело было намертво обездвижено. Не сдаваясь, он продолжал барахтаться беспомощно, но яростно и рычал, словно дикий зверь, посаженный на цепь.
— Деку, чёрт бы тебя побрал! — рявкнул Катсуки во все мощь, так что грудь содрогалась от силы этого крика. — Что за чертовщина?! Я тебя спрашиваю! Отзовись, твою мать!
Откуда ни возьмись, сбоку возник тот, кого и звал пленник. Деку выглядел необыкновенно довольно. Не сходящая с его губ сладкая улыбка тут же сбила с толку Катсуки, присмирив того ненадолго.
— Я рад, я рад, что мы в этом положении наконец-то по-настоящему равны...
— Что за... Деку, твою ж мать!! — зарычал Катсуки ещё громче, и, как и ожидалось, послышались никуда не годные взрывы. — Как ты посмел... Ты! Я никогда не думал о тебе так!
Взгляд леденящих душу зелёных глаз скользил от глаз Каччана, пронзённых ужасом, до рук, продолжавших бороться напрасно. Эти мелкие, к тому же бесполезные взрывы надоедали Изуку. Он внезапно нахмурился.
— Прекрати, — с таким нетерпеливым презрением на лице, будто объясняя элементарное правило ребёнку, сказал Изуку. — Или мне придётся вырезать сухожилия на твоих руках, чтобы прекратил, а мне этого не хочется.
Катсуки действительно притих, но только для того, чтобы подумать. Деку ведь явно не в себе, но он не станет делать ничего из того, что задумал? Так ведь? Он на это никогда не был способен, с чего бы ему поступать так сейчас?
Чертовски страшно признавать, что Катсуки по-настоящему опасался того, что Деку сделает то, что задумал. Он не знал что, но определённо что-то нехорошее. И всё, что может делать Катсуки... вспоминать, как учили о стратегиях поведения с похитителями.
— Так-то лучше, — вновь улыбнувшись, проговорил Деку, слегка склонив голову над обездвиженным телом. — Не знаю, говорила ли тебе мама, но каждое действие имеет последствия. И ты должен был оценить их ещё тогда, когда собственноручно взращивал свою смерть.
— И что, убьёшь меня? — криво усмехнувшись, с вызовом спросил Катсуки. На его лбу еле заметно выступила испарина, как от жара, выдавая волнение, которое тот всеми силами старался не показывать.
— О, нет, конечно, нет... — спокойно покачал головой Изуку. — Иначе я бы это уже сделал.
— Конечно, тебе же не в первой! — несдержанно выплюнул едкое замечание Катсуки и даже чуть подался вперёд, насколько позволяло его положение. Но тут же пожалел об этом, потому что встретился с холодным и беспощадным взглядом, разом смирившим пленника. Высокомерное выражение лица убийцы говорило: «Ты не в том положении, чтобы вести себя так», но Динамайт плевать хотел.
— Я долго работал над этим, — начал Изуку медленно, торопиться всё равно было некуда, — мм... проектом, скажем так. Но у меня всё ещё недостаточно оборудования, чтобы сказать тебе «ты будешь жить, здорово, да?». Потому что здесь нет стерильных условий, я не могу наблюдать твоё состояние, как ты сам понимаешь, потому что здесь не больница, и мне придётся проводить операцию... в полевых условиях. Но посмотри на это позитивно: если люди выживают после такого на войне, значит и ты должен, верно?
— Операцию? — слегка сиплым от волнения голосом переспросил ошарашенный герой. Он вновь дёрнул обеими кистями, но сдался и лишь пытался глазами зацепить фигуру во мраке, которая уже давно отвернулась от него. Деку шумел чем-то, повёрнутый спиной. Готовился.
— Да. Я подумал... Хм, что будет, если Каччан умрёт? Ничего. Но вот если бы ты лишился причуды! — он вдруг повернул только голову, и Катсуки увидел сверкающие безумием токсично-зелёные глаза. — Жаль, что мне не на ком было проводить эксперименты, чтобы обеспечить успех... Что ж, ты будешь первым и единственным! Как бы это ни получилось, я буду донельзя доволен.
Последние слова он протянул медленно, смакуя каждый слог. Признавать в такой ситуации это забавно, но Катсуки действительно давно не видел Деку настолько счастливым и взбудораженным одновременно, будто одержимый своей идеей. Герой тем временем беспокойно смотрел по сторонам, пытаясь высмотреть в полумраке хоть что-нибудь, что помогло бы.
Тщетно.
Лицо Деку он уже не видел, но, если бы мог, не пытался бы смотреть. Даже заставить себя вглядеться в безумие в родном облике было невыносимо. И никакие советы и инструкции не помогут выбрать стратегию диалога с бывшим любовником, а теперь уже врагом, который больше всего на свете мечтает свести с тобой счеты. Да и Катсуки плох в убеждении... Но была ни была — терять ведь нечего.
— Понял, понял, ты не простил... — тяжело выдохнув, Катсуки откинулся на спинку кушетки, пытаясь угомонить стук собственного сердца. Как вот доказать одержимому человеку, что он должен от всего отказаться? — Но ты же ведь понимаешь, что каждый в прошлом может совершать ошибки... да? Или ты действительно собираешься казнить человека, не давая ему и шанса? Ха, Деку... это явно не в твоей манере.
Изуку только злобно зыркнул на пленника, но ничего не ответил, вернувшись к приготовлениям. Пускай ему не нравилось то, что говорил Каччан, но тот не хотел лишать его такого права. Как бы странно это ни звучало... такое действие было бы ужасно несправедливым, а Изуку не считал себя настолько жестоким.
— Я... Сколько раз мне надо извиниться? — продолжал Катсуки с искренним недоумением в голосе. По своей сущности он не умел ни угодничать, ни пресмыкаться, даже в такой ситуации. — Это и меня тоже постоянно... гложет. Ты даже не представляешь насколько!
— Не представляю?! — тот с резким шумом отбросил всё, чтобы подбежать к обездвиженному телу, метая молнии. — Это ты не представляешь, как сильно я ненавижу... даже просто засыпать! Потому что снова и снова вижу кошмары. Снова и снова блуждаю в этих отвратительных стенах школы, слыша смех и эти... аргх, противные насмешки. А кому ни скажи, все просто говорят мне: «да ладно, забудь, это же прошлое» или «да ну, забей, ты же уже взрослый», — в ярости он криво менял тембр голоса, чтобы высмеять реплики советчиков. — Потому что им ни за что не понять, каково жить с этим ужасным прошлым, разбитым... просто мерзким и давящим прошлым! Признайся... — он слегка отступил и усмехнулся сипло, — ты ведь тоже думал, что сможешь парочкой слов и какими-то безделушками снять с себя груз вины, а меня избавить от пожирающей апатии, да? Хах... Конечно... Что и ожидалось от самоуверенного Каччана.
— Я думал, тебе нравится твоя новая работа... — с хрипотцой в голосе произнёс Катсуки в ответ. Всё это время он ни разу не перебивал Деку, несмотря на то, что признание ещё больше его шокировало.
— Хах? Нравится?! Я с утра и до самого вечера сижу за этими паршивыми бумажками, пытаясь с "коллегами" разработать новый способ того, чтобы эти ваши фрукты росли быстрее и были вкуснее — вот в чем моя работа! — резко выпалил Изуку, и хотя слова нередко торопливо сбивались в кучу, его голос продолжал звучать злостно. — Ты в курсе, что редактирование днк человека запрещено на глобальном уровне, да? Мне не дают никакого места для экспериментов, все заняты какими-то жалкими проблемами общества, которые... урргх, просто выводят меня из себя, — он помолчал и отвёл взгляд, нахмурившись с сильнейшей обидой, после чего продолжил тише: — Я хотел спасать людей, понимаешь? Сиять для других... а не гнить на этой чертовски отвратительной работе, которую я даже не выбирал!
В ответ пленник не сказал ничего, медленно обдумывая слова, сказанные Изуку. Катсуки вновь легонько дёрнул рукой, но только для того, чтобы ощутить, как онемели конечности, пока он, ошарашенный, слушал исповедь Деку. И всё ещё без выхода или шанса. Шансов вообще, оказывается, не существует. Это иллюзия выбора и изменений.
Наслаждаясь тишиной, Изуку продолжал с таким жаром и запалом, будто этот рассказ стоил ему жизни:
— Это ты, ты мне сказал, что мне не стоит становиться героем! Это ты сказал, что я ужасен, что мне ничего не добиться, что я жалкий придурок и-
— Я виноват. Прости. Я не хотел, чтобы всё было так...
— Ещё скажи, что это всё большое недоразумение! — фыркнув с презрением, сквозь зубы выдавил Изуку. — А то как же, вдруг я не поверю... Ох, ты действительно только перед смертью решил сделать вид, что раскаиваешься? Ведь это было в детстве! Ведь я должен простить тебя за твои ошибки! Да... Все взрослые говорили «не стоит вмешиваться, они дети, разберутся, это их проблемы». Я бы размозжил их черепушки, если бы они снова сказали мне это сейчас...
— Но что будет дальше? — перебил Катсуки снова. С хорошо скрываемой дрожью в голосе, он пытался казаться спокойным и сохранять рассудок здравым. — Если всё пойдёт не по плану, я умру... но твоя жизнь ведь не изменится. И ты ничего не вернёшь.
— У меня не будет жизни, — холодно отвечал Деку. — Я просто сразу же убью себя. Ведь у меня нет другого смысла жить.
— Класс... — выдохнул нервно, а затем бросил решительный взгляд на убийцу и ухмыльнулся неестественно. — Знаешь что бывает с преступниками, которые умирают до суда?
— Эм... они спят себе преспокойно в земле, а?
— Не-а, размечтался! — он не выдержал и усмехнулся как-то слишком громко. — Во-первых, если тебе есть, конечно, до этого дело, то похоронят тебя ещё не скоро, а твой труп будут мурыжить как улику. Во-вторых, твою семью позовут на слушание дела, твою маму, с ней будут разбираться в причинах, её оповестят, потом будут обрабатывать. Обыскивать будут и твой, и её дом, и никто, даже соседи, не даст ей никакого покоя, — выпалил он почти на одном дыхании и нахмурился. Всё это время он не сводил серьёзного взгляда с Деку. — Ты этого хочешь? Если тебе правда нечего терять, так подумай о тех, кому есть!
— Это всё не твоё дело, — после небольшой напряжённой паузы ответил Изуку, не сдавая позиций. — Твоё дело — о себе думать сейчас, а не обо мне.
— Как, блять, я позабочусь о себе, если ты сейчас меня будешь резать? — несдержанно рыкнул Катсуки, а затем тяжело вздохнул, да так, что брови, сведённые к переносице, подрагивали. — Деку... Просто успокойся.
— Не смей мне указывать!
— Ты не в себе...
— Не тебе об этом говорить! — резко повысил голос Деку, его взгляд снова молниеносно заблестел. — Я готов умереть хоть прямо сейчас, и ты правда думаешь, что я со злости не решу разорвать твою грудную клетку?
Катсуки замолчал. Но не потому что угроза его пугала, а потому что то, чего он хотел добиться... Это не работало. И казалось, будто всё, что ни говорил Катсуки, ещё больше выводило Деку из себя.
Вернувшись к делам, Изуку ввёл какой-то препарат в шприц.
— Ты веришь в Бога? — вдруг спросил пленённый герой. Он вынуждал себя быть спокойным, несмотря на то, как в висках пульсировало напряжённо.
— Нет... но раньше верил, — он сказал это тихо, почти осторожно, после чего вдруг снова зыркнул на Каччана и прошипел сквозь зубы: — Ты сейчас хочешь надавить на чувство вины, да? Не сработает. Если ад есть, мы с тобой там встретимся, и заново обсудим, есть ли Бог!
— Хах... — тот вновь откинул голову на кушетку. — Я не верю в Бога.
Поймав удивлённый взгляд Деку, герой понял, что надо продолжать. Кажется, тот искренне изумился неожиданному признанию и даже остановился, чтобы выслушать Каччана.
— Если бы Бог был, Он бы не простил меня, — пояснил Катсуки, отводя глаза. — Да я и сам себя бы не простил... И не позволил, чтобы у меня было так много. Ведь с детства была и полная обеспеченная семья, и причуда, и друг, с которым я мог и в огонь и в воду... — он вдруг остановился и грустно усмехнулся, продолжая дожимать: — Как бы здорово было, если бы мы были героями вдвоём? Если бы это было возможно?
Изуку делал вид, что не слушал. Он со вздохом медленно надел медицинскую маску, после чего всё же ответил:
— Только если в следующей жизни... хотя стой-ка, — Деку вдруг повернулся к нему и широко улыбнулся. — А не ты ли говорил, что мне следует покончить с собой, чтобы получить причуду в следующей жизни?
— Я был мудаком, прости... — кривясь в гримасе искреннего раскаяния и стыда, проговорил Катсуки тихо.
— О, не стоит извиняться, — он холодно отмерил взглядом уровень жидкости в шприце. — Зато ты был честен, не так ли?
Когда Деку поднёс иглу к руке героя, тот дёрнулся и шикнул «стой». С раздражённым взглядом Изуку остановился, чтобы выслушать жалкую мольбу.
— Может, послушаешь моё последнее слово? — нервно усмехнувшись, сказал Катсуки. Всё его тело было напряжено. Это последняя попытка, но он готов пробовать до самого конца...
— Валяй, — холодно пожал плечами Деку, со вздохом стянув маску на подбородок.
— Ответь на один единственный вопрос, — он выдохнул. — Тебе действительно нравится быть злодеем?
— Я не злодей, — сказал Изуку возмущённо и нахмурился. — Я хороших и невинных людей никогда не убивал.
— С каких пор Деку считает, каких людей называть плохими, а какими — хорошими? А? Разве Деку бы стал причинять людям вред? Я помню тебя другим, и ты даже самых злостных собак оправдывал! И меня тоже... оправдывал, — он остановился ненадолго, взгляд болезненно помрачнел сожалением, после чего тот продолжил медленнее: — Я не имел, что ценил, но разве это повод доводить себя до такого состояния, а, Деку? Я разбил тебе сердце, может быть, разбил и жизнь. Я искренне раскаиваюсь, Деку, но... это всё. Понимаешь?
Изуку не отвечал. Герой хотел бы посмотреть, каким выглядит веснушачтое лицо. Побледнело? Помрачнело? Что оно выражает? Но Деку не смотрел прямо на него, а потому Катсуки не мог даже вообразить себе эмоции, что тот испытывает.
— Ты хочешь, чтобы я страдал до конца своих дней, испытывая то, что ты чувствовал. Я знаю, ты завидуешь сейчас моей жизни, лёгкой и простой, в отличие от твоей. У тебя не было ни полной семьи, ни причуды, ни верного друга. Того, что на самом деле было у меня... Но ты всё ещё что-то можешь.
Деку повернулся спиной к пленнику и устало закрыл глаза, отчаянно запустив пальцы в непослушные кудри. Один хороший человек сказал ему однажды что-то о прощении... Но что? Он сделал глубокий вдох.
Руки судорожно дрожали, и пальцы крепко сжимали мокрые листы обожжённой бумаги. Перед глазами всё расплывалось, но он жмурился, пытаясь сдержать ненавистные слёзы. Туманящие обзор, горячие капли скатывались по щекам и растворялись в водной глади фонтана. Он тогда поклялся, что больше никому не позволит дать себя в обиду.
— И ты прав. Я, только я должен страдать, — почувствовав, что от этого есть толк, продолжал в том же духе Катсуки своим хриплым, почти отчаявшимся, но очень искренним голосом, — но ты... не должен. То, что ты собираешься сделать с собой... это ужасно несправедливо. Ты не должен убивать себя.
— Это справедливо... — глухо отозвался Деку, не поворачиваясь к пленнику. — Это моё наказание.
— У тебя всегда было чистое сердце, Деку. Если бы у меня была возможность, я бы вернулся и врезал со всей дури себе из прошлому, схватил бы и сказал, что он придурок, раз не видит золото перед своими глазами! — выдохнув, медленно произнёс Катсуки, а после паузы сказал ещё тише: — Деку... Изуку...
— Не смей меня так звать! — резко прикрикнул Изуку и, наконец, Динамайт увидел его лицо. Бледное и заплаканное. — Нет никакого "чистого сердца"... Давно уже нет...
— Ты не прав, — серьёзно ответил тот и вновь подался вперед настолько, насколько позволяло его положение. — Я ни за что не поверю в то, что в Деку больше нет ничего светлого! Я долго не мог тебя забыть... Потому что твоя гребанная доброта чертовски заразна.
«Неудачник. Жалкий урод. Ты ничего не добьёшься» стучало в висках адской пульсацией. И всё больше желчной ненависти с каждой секундой кипело в груди. Нет... Никто больше не посмеет. С этой секунды больше никто.
— Я не могу позволить всему этому происходить... Изуку... — он отчаянно пытался высмотреть в лице убийцы хоть что-нибудь, за что можно зацепиться. — Ещё не поздно отступить.
Голос Деку казался особенно хриплым и каким-то приглушённым. Впрочем, они оба стоили друг друга. Переволновавшиеся, обеспокоенные, раненные... сожалеющие. Деку сказал:
— Ты правда... так считаешь? — усмехнулся нервно. — Уверен, что ты сдашь меня полиции, как только я отпущу тебя. Ты ведь за правосудие и всё такое...
— Ага, и что я им скажу? — он усмехнулся нервно в ответ, кривя ухмылку. — «Вот вам преступник, которого я же и довёл»?
Он не хотел этого, держался изо всех сил, но нервы сдали — Изуку прыснул тихо, а потом и вовсе как-то жалко посмеялся сипло. Как это всё было до ужаса глупо...
И вновь Изуку чувствовал себя обессилевшим. Никакое дело не дастся ему до конца, ни на что не способен и даже сейчас сдаётся... так глупо, так жалко, что хочется рвать волосы или нервно расчёсывать кожу на запястьях.
Слабый и подавленный, Изуку медленно освободил героя и отвернулся. Его худые плечи изредка подрагивали нервно. И сразу тот тяжело вдохнул, как будто испуганный и лишённый голоса, когда чужие руки обвили его тело. Крепко прижали к себе.
Тяжело сдерживая слёзы, Изуку повернулся и резко обнял Каччана в ответ, тыкаясь носом в грудь, как потерянный, сбитый с пути, маленький котёнок.
Ненависть уходила со временем. Но тогда он думал, что больше не уйдёт. Что вещи его никогда снова не окажутся под водой и рыбы не станут сосать клочки бумаги. Что он, всхлипывая и втягивая сопли, никогда не соберёт больше промокшие тетради в рюкзак.
Но светлая полоса всегда оказывалась на сердце. Рано или поздно. В тот день совершить необратимое и подняться на крышу ему, например, помешали попавшиеся на глаза котята. Они смешно боролись, играя, на земле в пыли. Один из них, тот, что помельче, пищал жалобно, пока другой нападал мягкими лапками и игриво кусал за ухом. В конце концов, когда второй сдавался с несмышлёным братцем, то вылизывал его коротенькую шёрстку
Это... что-то зажгло в Изуку. Напомнило о чём-то хорошем и счастливом, далеко уходящем в прошлое.