2.
Лучистое солнышко сияло на безоблачном небе, а тёплый воздух был полон жизни и приятного запаха цветущих яблонь. Изуку всегда собирался в школу в спешке, а затем выбегал и полной грудью вдыхал этот аромат прекрасной весны, впитывал в себя, как губка, и был готов делиться светом со всеми окружающими. Пускай неосознанно, но он улыбался заразительно — все ощущали фибрами души это ослепительное сияние открытой и ничем не защищённой души.
Может быть, поэтому ни одна, даже самая дикая, кошка не боялась подходить к нему. Влюблённые в тёплые руки школьника, они звонко мурлыкали и ластились к тонким пальцам. А Изуку хихикал, не скупясь на любовь для пушистых очаровашек.
Всё было отлично до той поры, пока он таки не достигал места назначения. На пороге школы весь позитивный настрой куда-то улетучивался в раз. Здесь не было беспристрастных животных, но были звери, прятавшиеся под масками человеческого облика. Награждённые безвозмездным даром, подростки всё ещё не несли никакой ответственности за свои поступки. Всё, что делалось ими, было для расточительного веселья.
Весело было толкать Изуку, только лишь завидев. Весело ставить подножку и смеяться над неуклюжим видом бедолаги. Да, у Изуку не было дара. Но казалось, будто и у одарённых нет ничего ценного там, за душой.
Тут хочешь не хочешь, а перестанешь улыбаться. И по коридорам будешь бродить, не поднимая головы, вжавшись в плечи, чтобы удары не попали по лицу. От словесных оскорблений отделаться куда проще — достаточно просто уставиться в пол и обнулить мысли, сосредоточившись на быстром стуке своего сердца.
Этот алгоритм поведения давно залез под кожу Изуку, оставшись не шрамом, но настоящей плотью и кровью школьника. Нечто неразрывное. Нечто незабываемое.
Им игрались словно какой-то безделушкой или действительной грушей для битья. Толкали из одних рук в другие и, сбив с ног, окружали, чтобы посмеяться над глупым беспричудным. Как он только смеет иметь мечты! Как он только смеет надеяться, верить, жить!
Изуку старался быть сильным изо всех сил. Не сдаваться, пытаться, вставать после каждого падения. Но с каждым шрамом на душе всё сложнее было подниматься, руки опускались быстрее, чем Изуку мог сказать себе «Ты сможешь!». И даже если получалось не зацикливаться на неудачах, которые никак не зависели от его желаний, взрослые часто делали замечания ему, мол, посмотрите, совсем ни с кем не общается, «отличник», «неумёха», «тормоз» и всё в таком духе.
Заметив синяк на своём лице, Изуку был удручён больше обычного. Кое-как досидел уроки, подавленный, и в каком-то смятении медленно направился к выходу, но остановился на лестнице. Тревожные мысли охватили его: что он скажет маме? Что он скажет себе-то, в конце концов, глядя в отражение? Эти синяки — признак того, насколько Изуку слаб и жалок.
Кажется, именно так его называл Каччан. И теперь это «слаб и жалок» необратимо въелось в подкорку его подсознания.
Сдавшийся, измученный и давно уже усталый, он не выдержал. Сел под лестницей и обессиленно расплакался. Дома бы пришлось кривить улыбку, ища укромный уголок, чтобы мама не услышала его тихие всхлипы, но здесь он не сдерживался. Нечего было терять: пускай приходят на шум, пускай избивают — всё равно.
Так что нечего спрашивать, почему он ничуть не удивился, когда услышал шаги. Даже не пытался в себя порядок привести — пусть добивают его таким, сопливым и подавленным.
— Что случилось?
Изуку услышал девичий голос и удивлённо поднял влажные глаза. Та дёрнулась, кажется, узнав его, и испуганно оглянулась. Но так как в округе никого больше не было, она с опаской, но всё же подошла ближе. Изуку не мог объяснить, почему горло не могло выдавить даже вынужденно ни единого слова и почему он инстинктивно сжался.
— Ты плохо выглядишь... — с жалостью сказала она с тщательно скрываемой опаской. В ней боролись желание помочь и страх того, что их увидят вместе. Изуку не мог её осуждать — он бы убил себя быстрее, чем позволил кому-то разделить его нелёгкую участь. — Но... не знаю, поможет ли это... держи.
И, оставив флакон, она мгновенно ретировалась. В глазах Изуку что-то блеснуло, когда он взял в руки вещицу. Быстро утёр слёзы и нервно улыбнулся. Посмотрел в сторону, куда ушла неизвестная, чтобы окликнуть её, но даже следа не обнаружил. Кому же ему теперь вернуть флакон?..
Это был консилер. Изуку даже не знал, подойдёт ли ему оттенок, да и синяки замазывать он не умел, но попробовать ведь стоило! К тому же дело вовсе не в успехе... Дело в знаке, дружелюбном жесте, лучике света, которого не хватало Изуку, чтобы продолжать существовать.
Так что он бросился в туалет и, тщательно умывшись от слёз, поглядел в своё отражение. На него смотрела растерянная побитая мордашка, на странность оживлённая. Изуку даже улыбнулся себе — до чего глупым бывает его лицо иногда, что кажется, будто и хулиганы были правы. Сейчас они даже не казались такими страшными, верите? А жизнь не казалась такой безнадёжной. Изуку с готовностью откупорил флакон, чтобы оценить оттенок, как вдруг самым неожиданным образом раздался грохот резко распахнувшейся двери.
Изуку тут же вздрогнул и крепче сжал консилер в потных от страха и волнения ладонях. Голоса, раздавшиеся в туалете, были до того знакомы, что Изуку был бы рад провалиться сквозь землю прямо сейчас.
Каччан со своей свитой оказался на месте, переговариваясь, как вдруг заприметил Изуку и заулыбался хищно.
— Опа! Де-еку...
Изуку не двинулся. Дыхание замерло, в сознании стало пусто, и лишь сердце спешно отстукивало удары до казни. Стало так страшно, что всё вокруг будто задрожало и медленно растворилось: это голова немного закружилась у бедняги, напрягшегося особенно сильно.
— Что это у тебя? — заметив что-то у Изуку в руках, Катсуки подошёл ближе и усмехнулся. Он всё время перемигивался со своими верными прихвостнями, посмеиваясь.
Беспричудная мишень вжалась в плечи, крепче сжав заветный флакончик. Ноги подкосились, но он с такой силой сжимал вещь, что аж костяшки побелели. Катсуки, встретив ступор жертвы, ухмыльнулся шире.
— Дай сюда!
Он схватил край флакона и разом потянул на себя. Но пальцы Изуку намертво вцепились в консилер с такой силой, что даже у отрубленной кисти никто бы не смог отобрать вещь. Встретив сопротивление, Катсуки нахмурился недовольно и дёрнул ещё, на этот раз посильнее.
— Оу, что там прячет беспричудный? — слышался смех подхалимов на фоне.
— Давай, Бакуго, покажи ему!
Раздражаясь ещё больше, Катсуки хмуро посмотрел в глаза Изуку. Веснушчатое бледное лицо не выражало ничего кроме ужаса, застывшего на нём каменной маской, а изумруды панически бегали туда-сюда. Тогда Бакуго, стиснув зубы от ненависти, крепче сжал другой край флакона и резко толкнул его ногой. Вскрик, раздавшийся в глухих стенах, встретил чужой смех. Изуку рухнул на кафель, сквозь силу и боль посмотрев снизу вверх на зачинщиков хулиганства.
— Хм, и что это? — Катсуки с усмешкой держал доставшийся ему предмет, который с таким трепетом пытался сохранить Изуку.
— У-у! Косметика!
— Да ты у нас модник!
Смех вокруг бил оглушительной силой прямо по ушам Изуку, и он с таким ужасом смотрел с пола, даже так, не поднимаясь, на хулиганов под предводительством его друга детства. Иронично, но человека, которому он должен был доверять...
— Что это? Лак для ногтей?
— Не-е, — усмехнулся другой. — Это пудра какая-то, только жидкая походу. Вон, видишь, цвета кожи!
И снова смех. Изуку, и так порядком дёрганный от того, что происходит вокруг, сжал дрожащие кулаки и резко выкрикнул:
— Хватит!
Тут в дело включился Катсуки, бросив презрительный взгляд сверху вниз на жалкие потуги Изуку сопротивляться. Он выхватил консилер из рук своих недодрузей и наклонился над Изуку.
— Это тебе надо, а? — усмехаясь, он потряс флакончиком прямо перед лицом беспричудного. — Ну так возьми. Бери, бери, Деку. Ну же.
— Каччан... — он всхлипнул рассеянно, глядя сокрушённо на самого жестокого хулигана из компании. Поколебавшись, он всё же протянул ладонь, но Катсуки под смех своих друзей намеренно не дал ему взять.
— Раз тебе это так надо... — он поднялся, широко и злобно улыбаясь, и бросил флакон перед Изуку. Только тот неспеша потянул свои пальцы, как Катсуки со всей силы наступил на консилер и разбил его всмятку телесного цвета, — тогда бери! Ха! Ну? Не выходит, а?
— Туда Мидорию!
И они засмеялись снова. Изуку задышал чаще. Не то рыдания подступили к его горлу, не то лишь хрипы крика отчаяния — Изуку не знал. Весь этот шум со страхом слился воедино в какую-то кашу. Он заплакал, а в висках стучало, стучало, стучало...
Изуку проснулся.
Он вскочил, но кое-как разлепил глаза полностью и пусто, непонимающе уставился в стол с бумагами. Тц, уснул прямо за столом, за работой... Часто забывал доползти до кровати и сегодня не исключение. Он устало потирал тяжело смыкающиеся веки, кск вдруг стук, как из сна, продолжился наяву. Не сразу, но тот понял: кто-то ломился в входную дверь.
«Кого принесло в такую рань...» — пронеслась в голове отнюдь не дружелюбная мысль, и Изуку убить был готов того, кто был на пороге. Однако ничуть не удивился, когда там уже стоял его... ну, его парень (Изуку не мог сдержать вздоха каждый раз, когда ему в голову приходило, что у него теперь есть "парень").
Герой перед ним. В костюме, как положено, однако. Словно только что с работы. Весь потрёпанный — значит с ночного патруля пришёл. И сразу к нему, к Изуку... Пф!
— Держи, — он прямо-таки вручил в руки сонному и кое-как соображающему Изуку розу и кофе. Романтик, чёрт бы его побрал...
— А... Спасибо... — сухо выдал Изуку и без особого интереса посмотрел на цветок. Его больше интересовало, почему Динамайт, как родной, зашёл в чужой домой, будто его вообще ничего не смущало. — Ты для этого меня разбудил?
— А ты спал, что ли? — с искренним удивлением спросил Кац и глянул на время. — Десять часов утра так-то.
— Десять?! — в панике встрепенулся Изуку и бросив на кухне розу с кофе, помчался собираться на работу. Туда же он спешно засунул материалы научной статьи, над которой корпел всю ночь.
— Я тебя подвезу! — крикнул ему Катсуки, а сам с болью посмотрел на небрежно брошенную розу на столе. Он пооткрывал неизвестные ящики и налил воды в первый попавшийся стакан.
— Даже не думай! — хмуро прикрикнул Изуку, уже через минуту появившись на кухне. Бросив взгляд на розочку, осторожно поставленную в чистый стакан, Изуку лишь закатил глаза — надо бы сказать этому неудавшемуся романтику, чтобы больше никогда не дарил ему цветы. Изуку тошнит от этих нежностей.
— Я не хочу, чтобы ты опоздал, — серьёзно сказал Катсуки. — Поедем.
— Сам езжай! — раздражённо бросил Изуку. У него не было настроения, чтобы стелиться под этого упрямца. Изуку и сам бы прекрасно дошёл и не нужны ему никакие жалкие подачки от Каччана.
— Значит я заеду за тобой. До скольки работаешь? — не отставал Катсуки, упрямо усмехаясь. Ну ловелас, не иначе...
— До шести, — устало отмахнулся Изуку. Проще было смириться с настойчивостью этого обаятельного мерзавца...
Казалось, что он дольше выпроваживал Каччана прочь, чем торопился на работу. Такими темпами Изуку даже не заметил, как рассекретил не только место работы, но и часы. Впрочем, это было не так важно: он же не работал на военном предприятии или подпольно на злодеев, чтобы держать всё в тайне.
Всего-то на государство. Входить в число учёных страны отнюдь не значит быть знаменитым. Изуку считал себя больше неудачником, нежели реформатором. Да и запала в нём никакого не было: он приходил на работу, занимался образцами растений, исследовал по теме своих текущих исканий как-то автоматически, будто машина, возвращался домой и продолжал свои исследования. Так по кругу. Ничего обыкновенного. Он даже с коллегами не разговаривал, и они уже давно прекратили донимать его вопросами, оставив в покое.
Что-то особенное зажигалось в нём только тогда, когда учёный уединялся в кабинете и доставал свои настоящие трудовые отчёты о прошедших экспериментах, которые никогда не будут опубликованы. Всё потому, что правительства стран сошлись на глупом мировом законе, чтобы избежать глобальных проблем, и запретили проводить эксперименты над людьми, разрабатывая механизмы для искусственного получения причуд. Это бы подразумевало редактирование днк кода и вмешательство в природу, которое, по мнению мировых учёных, недопустимо и не гуманно.
Глупые, глупые люди...
Ведь вся суть в том, чтобы жить не для того, чтобы изо дня в день думать, как бы улучшить работу сельского хозяйства путём модифицированных растений! Нет... Решение проблемы мирового голода — очередная глупость, не достойная гения.
Изуку волновало только то, как можно улучшить человека. Наделить причудой. Отобрать причуду. Закодировать людей на генетическом уровне, чтобы они были совершенны... Нет, не такие, как ному! У них слишком много недостатков. К тому же план лиги злодеев давно провалился — Изуку следил за ними от начала до их поражения. Нет, не такие люди, как Эри. Хотя Изуку солжёт, если скажет, что не хочет получить себе образец причуды ребёнка, чья история прогремела в медиа, как гром.
И теперь к этой задаче, жизненной цели Изуку прибавилась ещё и мысль, чтобы найти способ отомстить Каччану. Главное, что одно другому не мешает. И пока Каччан вертится рядом, у Изуку достаточно времени, чтобы и заниматься исследованиями, и продумывать до мелочей план по порче жизни своего друга... милого, милого друга, успешного более, чем все остальные люди на планете Земля.
***
Вместо того, чтобы отсыпаться после ночной смены, Динамайт в очередной раз пренебрегал своим здоровьем.
Уже в повседневной одежде он сидел за рулём припаркованного автомобиля и нервно постукивал пальцами, глядя куда-то мимо лобового стекла. Волнение передавалось не только в напряжённо сведённым к переносице бровям, но и в нервном тике в одной из стоп.
Очень скоро дверь пассажирского переднего сиденья распахнулась и внутри оказался второй герой.
— Держи, — невозмутимо сказал Тодороки и подбросил ключи коллеге. Тот ловко поймал их и скомкано пробурчал что-то вроде благодарности. — Это, конечно, не моё дело, но тебе стоит быть осторожнее с личными вещами.
— Ой, заткнись, — цыкнул Катсуки, заводя машину. — Не раздражай того, кто за рулём, а?
— А не то что? — приулыбнулся Тодороки расслабленно. — Завезёшь меня в лес?
— Чтобы ты и там мне нотации читал, пока я рою твою могилу? — усмехнулся Катсуки довольно. — Ни за что.
Тодороки ничего не ответил. Только всё так же легонько улыбался краями губ. Они с Катсуки считались друзьями только на том уровне, на каком обычно всегда воспринимаются люди, с которыми вы вместе много чего прошли. А таковыми были все одноклассники Бакуго. Просто некоторых вроде Тодороки он бы выделил в отдельную категорию "надоедливых прилипал". И то, что иногда они оказывались в одной смене и в том же районе, становясь напарниками, неудивительно.
— Много ли людей просто берут и подыхают на месте, а? — вдруг заворчал Катсуки и нахмурился больше, не отрывая сосредоточенного взгляда от трассы. — Лёгкие отказали, сердце перестало биться? Ну не бред ли?
— Мало ли что бывает, — скользя разноцветными глазами по движущимся машинам, пожал плечами Тодороки, который уже был в курсе странного происшествия. — К тебе же нет вопросов.
— Ха? — Катсуки даже не удержался и злостно зыркнул на Тодороки искоса. — Да чёрта с два кто-то решит подозревать меня! Этот откинулся, когда я уже пришёл... И вообще с чего ты взял, что меня только своя шкура волнует?
Тодороки рассудительно помолчал. Вид у него был ничего не выражающим, но Катсуки казалось, что тот не хочет лишний раз делиться ничем не подтверждёнными выводами. Так что опережая извинения в духе «я не это имел в виду, Бакуго», Катсуки сказал:
— А я тебе о том и говорю, что не может человек взять и просто сдохнуть! Вот закроем мы на это глаза, а дальше что будет? Ты об этом подумал? Своим бездействием мы просто даём зеленый свет всяким козням злодеев.
— У него могли быть наркотические зависимости, сердечно-сосудистые заболевания, которые привели бы к удару, — медленно и отчётливо проговорил Тодороки в ответ, бросая взгляды на окно. — Всё, что угодно, могло быть. Тебе не кажется, что ты...
— Нет, не кажется! — громко рыкнул Катсуки и резко остановил машину неподалёку от дома напарника. Затем он шумно выдохнул и прислонился лбом к своим рукам, крепко сжимающим руль. — Знаю, что это чушь, но у меня... чёрт. Как будто плохое предчувствие.
— Может быть, тебе стоит отдохнуть. Подумай об этом, — с пониманием ситуации сказал Тодороки. Он всегда казался проницательным человеком. Когда же он вышел, Катсуки устало поглядел ему вслед.
Шото был человеком, считающим, что рейтинг героев не имеет смысла. Все должны работать на благо общества, а не заботиться о своей репутации, подобно его отцу, который большую часть своей карьеры работал для того, чтобы кого-то превзойти. Вот почему их борьба с Катсуки, обожающим соревнования, быстро переросла из соперничества в сотрудничество. В конце концов, Тодороки прав. Все они, герои, преследуют общие цели.
Однако Катсуки никогда не сдавался так просто. Вся его сущность, природа была нацелена на то, чтобы получать максимум от своих способностей. И он привык доверять своей интуиции.
Вот почему он ворвался в местный полицейский участок с такой решительностью и уверенностью в том, что он допытается до сути, чего бы это ни стоило.
— А-а, Динамайт... — медленно проговорил следователь, когда герой наведался к нему в кабинет. — Какими судьбами?
Бакуго не знал этого человека лично, однако они так часто пересекались, что трудно было хотя бы не запомнить, какую важную роль он играет в поимке преступников. Это герои блистают, а затем негодяи переживают судебные тяжбы, это всё расследование, ведение дел — длительный и обычно скучный процесс, не интересующий публику.
Впрочем, как и самих героев.
— Насчёт того злодея, — серьёзно выпалил Катсуки, затем поправился: — то есть грабителя...
— Никаких следов насилия. Вероятнее всего несчастный случай. Может быть, тромб оторвался. А может быть, он был под наркотиками. Так или иначе с тебя спрашивать ничего не будут.
Катсуки корёжили слова "может быть", означающие неуверенность. Как вообще люди, полицейские, следователи, прокуроры, могут быть не уверены? Они должны хотя бы стремиться узнать, разве нет? А потом и последняя фраза... Почему все они думают, что Катсуки интересуется всем этим только для себя?
— Что показало вскрытие? — терпеливо и сдержанно спросил Катсуки, стараясь не показывать своего волнения или гнева.
— Вскрытие? Никто не проводит вскрытие без причин, а таких нет.
— Как же вы установите наличие следов наркотиков или любой другой дряни, вроде того же тромба? Должна же быть конкретика?
— Не в этом деле.
В последующие часы Катсуки всё не покидали эти слова. «Не в этом деле». То есть никто даже не пытался искать, даже не подозревал ничего страшного в случившемся. И никто не придавал такого значения произошедшему так, как это делал Катсуки.
Он уходил в расстроенных чувствах. Помнил, что даже не попрощался: просто развернулся, вышел на улицу, залез на водительское сиденье. Подумал.
Каким преступника видел Деку? Он был под наркотиками? Он выглядел невменяемо? Но ведь это глупо, чтобы человек с заболеваниями сердца хватал чьи-то сумки и сломя голову бежал куда-то, верно?
Надо спросить Деку. Надо поделиться с Деку.
Но когда Катсуки об этом думал, перед глазами тут же всплывал образ Изуку. Его раздражённое лицо, обида, гнев. Тот бы сказал «Ты серьёзно подозреваешь меня?» или «Может хватит меня в это вмешивать?»
Нет, Бакуго не может дёргать его по таким пустякам... Ведь это же правда пустяк. Катсуки надумал всего того, чего на самом деле не было.
После нескольких часов вынужденного сна герой проснулся по будильнику и, полусонный, немного рассеянный ото сна, оделся и вышел.
Деку попался ему на глаза как раз тогда, когда тот приехал к месту работы молодого учёного. Изуку встретил настойчивого героя хмурым, уставшим взглядом.
— Я надеялся, ты не приедешь... — тихо сказал он, отведя взгляд равнодушно. — Слушай, эм... — он вдруг резко посмотрел на Катсуки, раздумывая, а затем всё-таки продолжил: — Динамайт. Не мог бы ты ненадолго оставить меня в покое? Я ужасно хочу спать и мне не до... ну, знаешь, разговоров.
— Тебе и правда нужно спать, — спустя паузу и проглоченное неудовольствие от того, что Деку, мать его, обратился к нему по геройскому имени, ответил Катсуки. — Но я подвезу тебя.
— Делай, что хочешь.
Изуку вздохнул и проследовал за героем. Тот тоже больше ничего не говорил и не пытался даже узнать, как прошёл день учёного. Это так глупо. Он не мог увидеть лицо Деку, так как тот, облокотившись, не сводил глаз с окна во время дороги и ни разу не повернулся.
Они оба были уставшими и оба страдали от недосыпа. Но в мыслях Изуку ругал себя за то, что не мог даже нормально притвориться, что ему есть дело до проблем Катсуки. Или хотя бы улыбнуться, даже если через силу — уже хоть что-то для того, чтобы Каччан не падал духом, а значит лишний раз не подозревал ничего. Это бы отлично сыграло на руку. Вот только из Изуку ужасный актёр. Особенно когда тот устал. Особенно когда перед ним — враг.
— Каччан... — не поворачиваясь от окна, Изуку аж дёрнулся от презрения к себе за то, что прямо сейчас собирался сказать, но деваться-то некуда. — Ты не обязан всё это делать. Спасибо тебе.
Даже на минутку почувствовать, насколько тяжело давались эти слова Изуку, было невозможно. Он весь внутри аж съежился от непонятных противоречивых чувств.
Катсуки, что продолжал вести машину, бросил взгляд на Деку, но не увидел ничего кроме кудрявого затылка.
— Ты так считаешь? — он немного нахмурился недоверчиво.
— Конечно...
Что-то кольнуло в сердце Катсуки. Конечно, он ни на грамм не поверил... бы. Если бы не Изуку, который стремился дать ему надежду. А Катсуки, как потерянный, жалкий бездомный щенок, хватался отчаянно за любые данные ему шансы. Даже если они изначально безнадёжны.
Как только автомобиль остановился, Изуку вышел первым и незаметно вдохнул побольше свежего воздуха, чтобы грудь так сильно не пекло от ненависти, жгучей ненависти, разливающейся ядом внутри. Затем он повернулся к герою, но улыбнуться заставить себя не смог — выше его сил.
Когда руки героя обвили его талию, Изуку не сопротивлялся. Он закрыл глаза и почти механически прильнул к ладони, гладящей его щёку. Так же неестественно он и ответил на поцелуй. Но ведь ответил! А Каччан должен довольствоваться хотя бы этим. Тем более что Деку старался изо всех своих сил.
Прощания он не услышал, так как почти мгновенно закрыл дверь. В темноте прихожей что-то задрожало от хлопка, но остановилось. Тишина. Деку медленно сполз по стенке, чувствуя, как быстро покидали силы его слабое беспричудное тело.
В голову пришла мысль. Не пришла, а прямо стрельнула, почти болезненно, но при этом ярко! Вспышкой. Деку бросился в свой кабинет. Распахнув дверь, он с привычной улыбкой встретил родные скляночки и пробирки. Где-то едва-едва перебирали лапками странные существа, мутировавшие от многочисленных экспериментов, а где-то Изуку сохранил свои наилучшие экземпляры, плавающие в формалине. Шприцы, микроскоп, колбы — то, что бросалось в глаза, если зайти в обитель души молодого учёного.
Он импульсивно сгрёб двумя руками все бумаги и бросил их на пол, а затем достал ноутбук и начал новый проект. От мыслей о мести, гениальнейшей, чистейшей мести, Изуку широко улыбался.
Теперь есть ради чего жить и ради чего умереть.