На грани льда / Антипов,Молодежка

Утро тянулось медленно, будто специально замирало в каждом звуке, в каждом движении. Антон лежал в полутьме спальни, полуобняв Анфису, не открывая глаз. Он не спал, просто задерживал момент — редкий, когда можно позволить себе никуда не бежать. Но мысли жужжали в голове: тренировка, разговоры, Жарский, чья-то ухмылка, лед, потом отец Анфисы — всё это копилось и зудело под кожей.

Анфиса спала спокойно, и он сжимал пальцы, чтобы не потревожить её слишком резко.
Она для него — остров, на который не добирается вся эта грязь снаружи. Он чувствовал это особенно остро в такие утренние минуты.

Когда она начала ворочаться, он медленно приподнялся и, стараясь не шуметь, вышел из комнаты. Спина ломила после вчерашнего — тренер не щадил, и сам он себя тоже.

На кухне он включил кофе машину и молча смотрел, как медленно капает жидкость в стеклянный стакан. Его лицо оставалось спокойным, но брови были сведены. Мысли о том, как пройдёт сегодняшний день, давили.

К двенадцати он уже был на льду.
Команда вышла позже обычного — Жарский был не в настроении. Новички суетились, громко говорили, будто пытались показать, кто здесь уже «в своей тарелке». Антон не говорил ни слова. Он отработал свою смену, вышел на лёд, гнал, толкал, стучал клюшкой по борту — и всё это без капли эмоций на лице. Только в глазах был холод.

Когда всё закончилось, он не сразу пошёл в раздевалку — немного проработал броски. Потом — как обычно: душ, полотенце через плечо, шаги по коридору. Шум голосов, запах перегретой формы.

И вот — раздевалка. Гулко, жарко, кто-то включил музыку.
И голос, небрежный, с ехидцей:
— Антипов, как там твоя... бабенька? У вас там всё сладко? Или ты тоже под каблуком?

Кто-то усмехнулся, кто-то отвернулся.
Антон медленно повернул голову.
Молча подошёл к тому, кто сказал. Молодой, самодовольный, с кривой ухмылкой. Он даже не успел отшатнуться. Один чёткий удар. Прямо в нос.
Парень осел на скамейку, выругался, хватаясь за нос.

— Ещё слово про неё — и ты не просто сидеть не сможешь, ты говорить не сможешь, — сказал Антон тихо. Без крика. От этого стало тише, чем от любого шума.

Он переоделся быстро, молча. Вышел, будто ничего не произошло.

Дом встретил его тишиной.
Анфиса была на кухне, он сразу почувствовал аромат еды. У неё день свободный — это он помнил.
Он стянул куртку и сумку с формой у двери, прошёл в комнату, будто всё нормально.
Но внутри — буря.
Он чувствовал, как напряжение скребёт грудную клетку изнутри.

Анфиса выглянула из кухни, мягко улыбнулась.
— Привет, — сказала она. — Всё нормально?

Антон кивнул. Медленно. Потом подошёл и обнял её — быстро, резко, будто не хотел, чтобы она что-то почувствовала.
— Устал, — и он прошёл мимо, чтобы не встречаться с её взглядом дольше, чем нужно.

Анфиса не стала тянуть его за рукав, не стала приглядываться к глазам, как это обычно делают женщины, желающие вытащить всё. Вместо этого она повернулась к столу и, чуть тише обычного, сказала:

— Я Лизе купила сегодня разукрашку... С единорогами. Они там на пляже, катаются на скейтах — прям как она любит. Думаю, пусть хоть с чего-то приятного начнётся.
Пауза.
— Думаю, встреча будет... терпимая.

Антон молча вымыл руки, медленно, будто намеренно растягивал движения. Его пальцы дрожали, и не от холода.

Анфиса чуть повернулась к нему боком, поставила чашку на стол.

— Что-то случилось? — спросила она спокойно. Ни капли нажима. Только её голос — сдержанный, бережный.

Антон резко выдохнул носом. Молча. Потом открыл шкаф, достал тарелку, закрыл с силой, с таким щелчком, будто это шкаф виноват.

— Всё просто прекрасно, — рявкнул он. — У меня настроение огонь.
Пауза.
— Что есть?

Голос всё ещё хрипел от сдержанной ярости, но взгляд уже был виноватый — краем глаза он всё же посмотрел на неё.

Анфиса сделала вид, что не задела ни резкость, ни резкий тон. Она поставила перед ним глубокую тарелку с лапшой и овощами.
Анфиса села рядом, но не смотрела на него — открыла мессенджер на телефоне и мельком глянула в переписку с мамой.

— Папа точно будет в четыре, — сказала она, всё так же спокойно. — Я ещё думаю... Может, пирог испечь. Или не надо?

Антон смотрел в тарелку, ковыряя вилкой лапшу. Он хотел сказать «да всё равно», но слова застряли. Он знал, что ей важно. Знал, что она старается. Поэтому просто кивнул. Едва заметно.

И в этом кивке — было больше извинения, чем в любом его слове.

Анфиса встала, прошла на кухню, включила чайник, задумчиво уставилась в окно. Там — обычный двор, детская площадка, шум соседских машин. А здесь — чувство, будто впереди что-то совсем другое, что-то, к чему не подготовиться никакими мыслями.

Антон доел молча. Отставил тарелку.

— Я с Лизой поговорю, если надо, — сказал он тихо. — Если вдруг... Ну, если как-то неловко будет.

Анфиса кивнула.

— Спасибо. Но ты просто... будь рядом, ладно?

— Я и буду, — сказал он, всё так же глухо, но уже теплее. — Я же не просто так еду.

Чайник щёлкнул. Анфиса залила две чашки, принесла одну Антону, вторую оставила себе.

— Мама пишет, что Лиза уже ждёт. Надела своё платье с цветами. Типа, «пусть папа видит, как она выросла», — сказала Анфиса, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась вялая.

Антон посмотрел на неё.

— А тебе... самой как?

Анфиса долго не отвечала. Потом села напротив него, посмотрела в чашку и только потом подняла взгляд.

— Я не знаю. Мне не хочется быть злой. Но и как будто всё ещё больно, понимаешь? Он ушёл, когда я впервые увидела, как мама плачет ночью. А потом... Ну, а потом было просто пусто.
Она пожала плечами.
— Я не знаю, что сказать, когда увижу его. Наверное, ничего не скажу.

Антон потянулся через стол, положил ладонь на её руку. Уже без раздражения, уже по-другому.

— Говорить не обязательно. Просто... будь собой. Я рядом.

Они помолчали. Потом Анфиса глянула на время.

— Нам скоро выезжать. Заедем по пути в магазин — я хотела Лизе ещё что-то купить. Может, фломастеры или какую-то книжку.

— Хорошо, — кивнул Антон. — Я быстро соберусь.

Он встал, отнёс посуду в раковину. На секунду задержался, посмотрел на себя в отражении кухонного стекла. Красная полоска под бровью, ссадина.

Анфиса уловила взгляд и подошла ближе.

— Это тебе на память, да? — мягко пошутила она, коснувшись края его брови.

Антон чуть скривился.

— Это давно было.

— Я так и поняла.

Они переглянулись.

У подъезда было душно — пахло скошенной травой и чем-то пыльным. Антон придержал дверь, и Анфиса, немного поёживаясь от солнца, поднялась на первый этаж. Простое светлое платье, чуть выше колен, струилось по её ногам, и, несмотря на лёгкость, она выглядела сдержанно — почти строго. В руке — пакет с мелочами для Лизы: новая разукрашка, фломастеры и нектарины в яркой сеточке.

— Хочешь, я скажу, что у нас внезапные дела? — спросил Антон вполголоса.
— Нет. — Она не остановилась, просто поднялась на площадку. — Мне надо там быть.

Антон знал: она сейчас не отдаляется от него — она сосредотачивается. Как перед прыжком. Как будто снова ей — шестнадцать, и она встречает человека, которого больше не ждала.

Дверь открыла Нина Васильевна — в светлом халате и с домашними тапками, чуть помятым, но добрым лицом. Она сразу обняла дочь, чуть прижалась к щеке.

— Заходите, дети. Всё на столе почти, остались только котлеты в духовке. Антон, как хорошо, что ты с ней.
— Да куда ж я без неё, — усмехнулся он, снимая кроссовки.

Из-за угла выбежала Лиза.

— Антооооон!
— О, началось, — он подхватил её на руки, закружил. — Скучала?

— Да! — захохотала она. — У нас праздник был, я рисовала на асфальте, а теперь у меня вот — новые фломастеры будут?

— Зависит от того, как себя ведёшь.
— Веду! Смотри, даже в комнате прибрала!

Анфиса села на диван, аккуратно положив сумку рядом. Вид у неё был сдержанный, взгляд — будто приклеен к подлокотнику. Она слегка погладила Лизу по волосам, но мысленно была уже в другом месте.

— Он сказал, что приедет к четырём, — тихо сказала она. — Значит, у нас не много времени.

Нина Васильевна только кивнула.
— Всё будет нормально. Ты же знаешь меня. Я умею... находить слова.
— Мам, я знаю, как ты с ним разговариваешь.

Антон уселся рядом, будто между ними, — как буфер, как опора.
— Хочешь, я вместо тебя с ним поговорю?
Анфиса посмотрела на него с усталой улыбкой.
— Хочешь — говори. Хочешь — молчи. Главное, чтобы ты глупостей не вытворил.

Они сидели, пока шёл запах котлет. Лиза напевала себе что-то в комнате, оттуда доносились звуки пластмассовых игрушек. Было тепло. Даже слишком.

16:12

Звонок в дверь.

Нина Васильевна машинально вытерла руки о фартук и пошла открывать. Анфиса поднялась медленно, словно заранее выпрямляя спину.

Отец стоял в проёме — высокий, в тёмной рубашке и джинсах, с аккуратно постриженной сединой и взглядом, который прятал усталость за уверенностью. Он по-прежнему был тем же: не грубым, не злым — просто слишком «знающим», слишком «мужчиной».

— Привет, Нина. — Он слегка склонил голову. — Надеюсь, не опоздал.

— Нет, проходи, Андрей.
Он шагнул внутрь. Посмотрел на Лизу, которая выглянула из-за угла.

— Привет.
— Привет, — кивнула она, и почти сразу исчезла в своей комнате.
— Не разговорчивая?

Нина мягко усмехнулась, но ничего не сказала. Анфиса стояла чуть поодаль. Отец посмотрел на неё и кивнул.
— Ну, Анфиска. Ты выросла.
— Я и была взрослой, когда ты ушел, — сказала она ровно.

Он не стал отвечать. Только откашлялся и пошёл в кухню.
Антон поднялся, когда тот вошёл.
— Это, значит, и есть тот, самый Антон?
— Здравствуйте.
— Ну, ты то хоть не спортсмен?

— Именно он, — сказала Анфиса чуть сухо.
Андрей хмыкнул.
— Ну, понятно. Куда ж без них. Ну хоть не музыкант...

Антон не ответил. Уселся. Открыл бутылку с соком. Андрей наблюдал за ним с видом человека, который сканирует.

— А ты чего такой хмурый? У вас что — ссоры уже? Или у тебя тоже "эти дни", — сказал он с самодовольной усмешкой, обратившись к Анфисе.

— А может, просто у вас шутки не самые веселые, — бросил Антон резко, не повышая голоса.

Нина попыталась вставить:

— Ну что вы, ребятки, давайте спокойно...

Но Андрей уже завёлся.
— Я просто шучу, Господи, чего вы такие все нежные? Вот раньше — баба на кухне, мужик за рулём, и всем всё понятно.

— Ты это говори маме, — Анфиса повернулась к нему. — Она у нас и за рулём, и на кухне, и в кабинете, и в классе, и в жизни. А ты только в воспоминаниях.

— Слушай, ты всегда такая была, да? Прямолинейная. Как будто из себя кого-то строишь. Вся в мать.
— Я просто не забываю, кто из нас ушёл, а кто остался.

Атмосфера в комнате сгустилась. Лиза выглянула, но тут же снова ушла в себя, будто почувствовала напряжение.

— Я приехал нормально поговорить, — сказал Андрей. — Дать шанс.

— Нам шанс? — Анфиса впервые повысила голос. — Ты ушёл, когда мама была беременна Лизой. Ушёл! Без объяснений, без звонков. Мы мама места себе не находила!
— Я не был готов. Я не идеален.
— Никто здесь не идеален, — она сжала кулаки. — Но у тебя была семья. У тебя была я, мама, потом Лиза. И ты выбрал исчезнуть. А теперь пришёл, сидишь здесь и рассуждаешь о том, кто как должен жить. Что мне носить, с кем быть, как разговаривать. А я скажу — тебе некуда возвращаться. Потому что ты даже не понял, откуда ты ушёл.
— Я же знаю, что все вы на меня обижены, что я вам не плачу алименты.

Молчание.

Антон встал, положил руку на её плечо. Молча. Это было не чтобы остановить. Он наоборот, был горд ею.
Но всё жеАнтон пытался сдерживать себя. Внутри все кипело и хотелось высказать ему пару ласковых.

Андрей также встал.
— Я вижу, у тебя характер. Ну, хотя бы не совсем сломали. Может, и к лучшему.

Анфиса кивнула.

— А теперь, пап, ты поужинал. Посидел. Послушал. Можешь ехать.

— Я к вам три часа ехал, чтобы вот так вот? Ну уж нет, — голос у него стал громче, раздражённый.

— Не ты один сюда ехал, — холодно ответила Анфиса. — Мама десять лет к тебе дорогу строила, а ты на три часа сподобился. Какой подвиг!

Нина Васильевна тихо дышала через нос, глаза у неё были усталые, но она молчала. Всё это она уже слышала раньше, в разных вариациях.

Андрей поднялся, подошёл к окну, как будто хотел выровнять дыхание, но потом вдруг резко обернулся:

— Ты думаешь, я не переживал? Я тоже... я тоже ночами не спал. И думал, как бы всё могло быть, если бы...

— Если бы ты остался, — закончила за него Анфиса. — Но ты не остался. И даже сейчас, когда ты вернулся, ты ведёшь себя так, будто тебе кто-то что-то должен.

Он отступил на шаг назад. И впервые за весь вечер посмотрел на неё не как на упрямую взрослую дочь, а как на кого-то, кто действительно вырос.

— Я тебя не узнаю, — сказал он.
— Потому что ты никогда и не пытался, — ответила она и отошла к холодильнику, демонстративно занятая чем-то другим.

— Ну и сиди тут, в своём правильном мире. Хоккеист твой молчит — хороший, значит, подкаблучник. Умница.

Антон шагнул ближе, но Анфиса остановила его одним взглядом.

— Он молчит, потому что воспитан. Но ты не пробуй довести его, — сказала она отцу.

— Удачи вам, — выдохнул Андрей и взял куртку.
— Спасибо. Нам она пригодится, — тихо, уже без агрессии сказала Анфиса.

Он ушёл. Дверь закрылась медленно, тяжело. Мама вышла к нему в подъезд ещё о чем-то поговорить.  Несколько секунд стояла тишина, пока Лиза осторожно не выглянула из комнаты:

— Он уже ушёл?

Антон кивнул.

— Ушёл, Лиз. Всё хорошо.

Лиза подошла к Анфисе, обняла её за талию.
— Ты всё равно самая лучшая. Даже если у нас папа — никакой.

Анфиса закрыла глаза и, наконец, позволила себе выдохнуть.

— Спасибо, малышка, — прошептала она, и только тогда позволила руке дрогнуть на плече сестры.

***

На кухне запахло сладким чаем и домашним вареньем. Нина Васильевна поставила кружки, аккуратно подвинула к Антону тарелку с печеньем, а сама села рядом, чуть устало потирая ладони.

— Что-то он... быстрый, — наконец пробормотала она, не глядя ни на кого. — И ты к нему, Ань, ну... не груби так. Он же... всё-таки.

Анфиса молча прижала к щеке тёплую чашку, не отводя взгляда от края стола.

— Лучше бы не приезжал, мам, — тихо, но отчётливо произнесла она. — Мне без него... спокойно было. Как будто пустое место, но ровное. А сейчас — всё снова скомкано.

Нина вздохнула.
— Он не святой, Фис. Я это знаю. Но... ты же сильная. Могла бы просто помолчать, сделать вид...

Анфиса отодвинулась от стола.

— Я семь лет молчала, мам. Я больше не буду.

В кухне повисла короткая пауза. Потом Нина Васильевна кивнула — не в согласии, скорее в признании. Поняла. Приняла.

Из комнаты донёсся детский смех — это Лиза что-то оживлённо рассказывала Антону, сидя у него на коленях, обняв за шею. Он кивал, смеялся, искренне, легко, как будто разговор с отцом не оставил в нём ни следа.

Но внутри у него что-то всё же гудело. Он не вмешался тогда — это был не его бой. Но он знал точно: если бы ещё хоть раз прозвучало что-то подобное в адрес Анфисы или Лизы — он бы не сдержался.

— Лиза, а ты знаешь, что у тебя уши светятся, когда ты злишься? — сказал он вдруг Лизе.

— Правда? — она рассмеялась. — А ты когда злишься — у тебя бровь подскакивает. Левая.

Антон засмеялся, качнув её на коленях.
— Ну вот, раскрыли меня.

Анфиса повернулась, наконец, и улыбнулась краешком губ.

— Вы что, сговорились?

— Мы же друзья, — важно заявила Лиза. — Мы даже договорились, что будем тебя защищать.

— Надеюсь, в разные смены, — отозвалась Анфиса, присаживаясь к ним. Антон подал ей кружку с тёплым чаем, она благодарно кивнула.

Уже ближе к вечеру Нина Васильевна стала собирать еду в контейнеры.

— Заберёте с собой. Всё равно я тут одна с Лизкой — мы не съедим. Да и блины у меня как раз получились.

Анфиса покачала головой, но ничего не сказала. Взяла пакет, поцеловала маму в щёку, и Лизу — в макушку. Лиза прилипла к Антону, обнимая за талию.

— Ты приедешь ещё?

— Конечно, — пообещал он. — Только ты в следующий раз не говори, что твой папа страшный. Я чуть не испугался.

— А ты и правда хорошенький, — серьёзно сказала Лиза.

Антон кивнул, улыбнувшись.

— Я стараюсь.

На выходе Анфиса задержалась на пороге, оглянулась ещё раз. Мама уже убирала со стола, напевая что-то под нос. Лиза принесла бумажку с рисунком — свою новую разукрашку. Всё выглядело почти как обычный вечер. Почти.

Но внутри у неё всё ещё было напряжено — как будто этот день не закончился, а просто временно свернулся в угол. И она знала: впереди — ещё многое. Но сейчас... сейчас можно было просто идти домой, и дать себе передышку.

Они молча шли от подъезда. Небо над городом начинало медленно темнеть, воздух был чуть влажным от недавнего дождя, и фонари отражались на асфальте, будто ртутные лужи. Пакет в руках Антона слегка покачивался, как метка обыденности в этом странно тяжёлом дне.

Такси уже ждало у обочины. Они сели на заднее сиденье, не проронив ни слова. Водитель что-то спросил про адрес, Антон ответил, и тишина снова легла между ними, будто тёплое, но неудобное одеяло.

Анфиса сидела прямо, смотрела в окно, пальцы сцеплены на коленях. Плечи дрожали еле заметно, но Антон это видел. Слишком хорошо знал. Несколько секунд он колебался, но потом просто протянул к ней руку, положил ладонь ей на затылок и мягко подтянул ближе к себе.

Анфиса прижалась к нему резко, будто держалась весь день, как могла, и вот — отпустило. Слёзы пришли сразу. Без рыданий, без звука, просто по щекам — горячие, быстрые, обиженные.

Он обнял её крепче, склонил голову к её виску и шепнул:

— Всё... Всё уже. Родная, я рядом.

Она не ответила. Лишь судорожно втянула воздух, спряталась лицом в его плечо. Антон провёл ладонью по её волосам — медленно, ровно, будто укачивал не взрослую девушку, а ребёнка, которому в этот момент нужно было только одно: чтобы кто-то был рядом и не отпускал.

Такси катилось по вечерним улицам, снаружи был шум города, но внутри машины стояла тишина. Их тишина. Уставшая, настоящая, выстраданная.

Он не говорил, что всё будет хорошо. Он знал: так не говорят, когда не знают точно. Он просто держал её — и этого, кажется, сейчас было достаточно.

Дверь хлопнула мягко, как будто не хотела тревожить тишину квартиры. Свет в прихожей зажгли молча. Антон снял кроссовки с таким нажимом, будто хотел продавить ими пол. Анфиса аккуратно повесила толстовку на замке, которую взяла с дома, поводила плечами и чуть потянулась — будто сбрасывая всё, что накопилось за день.

Она выглядела спокойнее. Не притворно — именно тише, сдержаннее. А вот он... у него внутри будто гремело. Как в раздевалке после проигранного матча: напряжение в челюсти, сжатые пальцы, и взгляд, который невозможно было удержать на месте.

— Ну урод же, — резко сказал Антон, бросив взгляд в сторону окна. — Просто... как можно быть таким? Открывать свой поганый рот в сторону своей дочери. Такую прекрасную. Свою. Блядь он, Анфис.

Анфиса прошла на кухню, села на стул, поправила волосы за ухо. Не злилась. И не улыбалась. Просто смотрела на свои руки, переплетённые на столешнице.

— Антош... — сказала она тихо, как будто выдохнула это. — Давай сейчас не об этом. Правда. Все мы люди разные. Кто-то умеет быть родителем, а кто-то просто... не умеет.

Он прошёлся туда-сюда по комнате, потом остановился. Сжал кулаки, расслабил. Снова сжал. Поднял взгляд на неё — она уже смотрела на него. Не уставшая от него. Просто уставшая.

Он шагнул ближе.

— Прости, — выдохнул он. — Я просто не понимаю, как ты вообще... всё это держишь в себе. Если бы кто-то так сказал о тебе ещё раз — я бы...

— Не надо, — она покачала головой. — Ты рядом. Этого мне сейчас достаточно.

Антон сел рядом. И он постарался хотя бы на время — стать этой тишиной.

Она пошла умываться. Из ванной доносился мягкий плеск воды и звук электронной зубной щётки. Антон выключил свет в кухне, оставив маленький ночник на подоконнике. Дом, наконец, стал тише. Слишком насыщенный день, слишком много слов, лиц, воспоминаний.

Когда Анфиса вернулась в спальню, волосы её были заплетены в нетугую косу, лицо — без макияжа, уставшее, но светлое. Она подошла к кровати, откинула одеяло и тихо легла рядом, к нему спиной. Антон обнял её.

— Спокойной ночи, — прошептала она.
— Спокойной, милая, — отозвался он, касаясь губами её виска.

Антон уже почти провалился в дрему, когда вдруг почувствовал, как кровать слегка качнулась. Он приоткрыл глаза — Анфисы рядом не было. Сначала он не придал этому значения, но когда услышал сдавленный звук воды в туалете и смыв, напрягся. С минуту спустя она вернулась, лёгкая и хрупкая, будто и правда стала тоньше за день.

— Всё нормально? — пробормотал он, приподнимаясь.
Анфиса натянула на себя одеяло и отвернулась к стене.
— Наверное, перенервничала, — тихо ответила она. — Меня просто чуть-чуть... ну, стошнило.
Она не смотрела на него, будто стеснялась.

Антон хотел что-то сказать, но не стал. Просто медленно провёл рукой по её спине — раз, другой.
— Спи, — сказал он, — если станет хуже, то ты буди.

Анфиса не ответила. Но он чувствовал, как под его рукой её дыхание постепенно выравнивается. А в своей голове он всё ещё не мог перестать обдумывать этот день — и отца, и свою злость, и то, как она сжалась в такси. Всё смешалось.

Он остался бодрствовать ещё немного. Потом, сам не заметив как, провалился в сон, прижавшись лбом к её плечу. И всё было тихо.