Пока правят Короли. (18+) [ЗАВЕРШЁН]

Каждую ночь, как повелось еще издавна, с юных лет, Гок сидел за работой. И каждое утро графиня Пак с замиранием сердца ждала вести, которая увенчала бы ее надежды и вновь открыла бы перед ней двери королевских покоев. Но увы, мессир Гок пользовался отменным здоровьем, и на голову бедняжки Бао обрушивалась не знавшая границ ярость ее покровительницы. Девушка снова наведалась к Фасаю. Как она и предполагала, Синин в один прекрасный день исчез без всякого предупреждения. В душу Бао прокралось недоверие к искусству своего возлюбленного и к свойствам "фараоновой змеи": разве что вышла неудача и дьявол вопреки превращенному в уголь языку одного из братьев Ли, а быть может, именно из-за этого языка сокрушил ни в чем не повинных людей. Как-то утром, на третьей неделе мая, Гок против обыкновения опоздал на заседание Малого совета и вошел в залу тотчас же следом за королем, так что даже задел по пути корейца. В этот день на Малом совете, кроме обычных его членов, присутствовали оба брата короля и три его сына. Вопросом первостепенной важности было избрание нового папы. Кук только что получил из города сообщение, что кардиналы, собравшиеся там на конклав сразу же после кончины Бомгю V, перегрызлись и спорам не видно конца. Папский престол пустовал уже в течение четырех недель, и при создавшемся положении король Китая должен был незамедлительно высказать свое мнение на сей счет. Все присутствующие на Малом совете знали намерения короля: он хотел, чтобы папы оставались и впредь в его городе - другими словами, у него под рукой; он хотел сам избрать, если не открыто, то, во всяком случае, фактически, будущего главу и таким образом связать его; он хотел укротить огромную политическую организацию, каковой являлась церковь, давнишний противник китая королевской власти. Двадцать три кардинала, которые съехались в город отовсюду: из Кореи, Китая, Японии, Тайвань - и которые достигли кардинальского достоинства, кто по заслугам, а кто и вовсе без заслуг, окончательно разругались, и, сколько там имелось кардинальских шапок, столько имелось и разных точек зрения. Все: и богословские споры, и противоречивые мнения, и борьба интересов, и семейная вражда - только подливало масла в огонь. Особенно люто ненавидели друг друга корейские кардиналы, представленные семействами Хан, Цзинь и Нам.

- Эти восемь корейских кардиналов, - докладывал Кук - согласны лишь в одном, а именно, что необходимо вернуть папскую резиденцию обратно в Цзяи. Зато, к нашему счастью, они никак не могут прийти к согласию насчет кандидата в папы.

- Однако ж со временем они могут договориться, - заметил его высочество Хосок.

- Вот поэтому и нельзя мешкать, - ответил Кук.

Наступило молчание, и вдруг Гок почувствовал позыв к рвоте, сопровождавшийся ощущением тяжести в желудке и в груди; он с трудом перевел дух. От боли он скорчился в кресле, и, как ни пытался выпрямиться, мускулы, к его удивлению, ему не повиновались. Однако слабость тут же прошла, он глубоко вздохнул и вытер мокрый от пота лоб.

- Для большинства Цзяи - это исконный град папства, - начал Хосок. - В их глазах Цзяи был и остается центром Вселенной.

- Это вполне устраивает император, но отнюдь не короля Китая, - отпарировал Кук.

- Тем не менее даже вы, мессир Кук, не можете одним росчерком пера уничтожить то, что создавалось веками, и помешать престолу святого Кима О находиться там, где он был воздвигнут и где ему положено быть.

- Но чем сильнее желание папы остаться в Риме, тем труднее ему там пребывать, - не сдержавшись, воскликнул Кук. - Сейчас же начинаются раздоры и заговоры, и папе волей-неволей приходится бежать и укрываться в каком-нибудь замке, отдавшись под покровительство того или иного города, и пользоваться чужим войском. Гораздо спокойнее папам жить под нашей охраной в Сиань, то есть по другую сторону.

- Папа будет и впредь жить в своей резиденции в Сиань, - заметил король.

- Я хорошо знаю Ган Хана, - продолжал Хосок. - Это человек больших знаний, человек больших заслуг, и я мог бы оказать на него влияние.

- Не надо этого Хана, - сказал король.

- Он из семейства Бонг и разделяет их ошибочный взгляд, выраженный в булле

Папа Бонг VIII в булле писал:

"Всякое человеческое существо подчинено папе, и подчинение это - необходимое условие спасения души".

Мин Дон, который до сих пор сидел молча, вмешался в беседу и, подавшись вперед всем своим худощавым телом, заговорил:

- Вокруг этого дела столько всяческих интриг, что рано или поздно они взаимно уничтожат друг друга. Ежели не навести там порядка, конклав затянется на целый год. Нам известно, что даже в более трудных и щекотливых обстоятельствах мессир Гок показал, на что он способен. Мы должны быть непреклонны и тверды. Воцарилось молчание, затем Юнги повернулся к Гоку, который был бледен как мертвец и хрипло и натужно дышал.

- Ваше мнение, Гок?

- Да, государь, - с трудом выдавил из себя хранитель печати. Дрожащей рукой он провел по лбу. - Прошу меня извинить. Но эта ужасная жара.

- Здесь вовсе не жарко, - заметил Бу.

Сделав над собой огромное усилие, Гок сказал каким-то чужим голосом:

- Интересы государства и веры велят нам действовать именно так.

Он замолчал, и присутствующие так и не поняли, почему хранитель печати столь немногословен сегодня.

- Ваше мнение, Кук?

- Предлагаю перевезти в Токио останки усопшего Бомгю V под тем предлогом, что такова была его последняя воля, - это даст понять конклаву, что следует поторопиться. Поручить эту благочестивую миссию можно племяннику покойного папы Ким Го. А мессир Гок в свою очередь отправится туда с необходимыми полномочиями и в сопровождении стражи, как и положено. Многочисленная и притом хорошо вооруженная стража обеспечит выполнение нашей воли.

Хосок сердито отвернулся от говорившего: он отнюдь не одобрял применения силы.

- А как же будет с моим разводом? - осведомился Ким Юн.

- Помолчите, Юн, - оборвал его король. - Из-за вашего развода мы и хлопочем.

- Хорошо, государь, - сказал вдруг Гок, не понимая, что говорит.

Голос его прозвучал хрипло и еле слышно. Он чувствовал, что в голове у него мутится, а вещи принимают несвойственные им размеры и форму. Своды залы вдруг показались ему непомерно высокими. А затем они внезапно надвинулись, нависли над ним, как потолок погреба, где он обычно допрашивал подсудимых.

- Что же это такое? - спросил он, пытаясь расстегнуть свою одежду.

И неожиданно для всех присутствующих его вдруг свела судорога, колени подвело к животу, голова бессильно повисла, руки судорожно сжались на груди. Король поднялся с места, и все последовали его примеру. Гок испустил сиплый крик, упал на землю, и его вырвало. Бу, первый королевский камергер, отвез хранителя печати домой, куда срочно были вызваны лекари. Долго совещались ученые мужи, прежде чем доложить королю о результатах консилиума. Ни одно слово из их сообщения не проскользнуло за пределы королевских покоев. Однако ж назавтра во дворце и по всему городу заговорили о непонятном недуге, поразившем хранителя печати. Отравление? Уверяли, что лекари применили самые действенные противоядия. Государственные дела в этот день так и остались нерешенными. Когда графиня Пак выслушала радостную весть из уст Бао, она коротко бросила:

"Поплатился все-таки", - и преспокойно села обедать.

И впрямь Гок платил за все. В течение долгих часов он не узнавал никого из окружающих. Он лежал на боку среди сбитых простынь и, судорожно вздрагивая всем телом, харкал кровью. Сначала он пытался было сползти на край постели и нагнуться над тазом. Но скоро силы ему изменили, и струйка крови беспрепятственно стекала изо рта на сложенную вчетверо простыню, которую время от времени менял слуга. В опочивальню хранителя печати набилось множество народу: бесконечной вереницей сменяли друг друга королевские гонцы, присланные справиться о здоровье Гока, толпились слуги, мажордомы, писцы, а в углу сбились в кучку родственники мессира Гока, привлеченные запахом скорой добычи, они громко перешептывались с фальшиво сокрушенным видом и по-хозяйски ощупывали мебель. А для самого Гока они были призраками - все эти люди, которых он уже не узнавал, расплывались, как тени, что-то говорили, что-то делали, наполняя комнату отдаленным жужжанием голосов, и во всем этом уже не было ни смысла, ни цели. Зато другие существа, которых видел один он, обступили его стеной. Ибо в тот час, когда сошла к нему неотвратимо страшная предсмертная тоска, в первый раз он подумал о смерти других и ощутил свое кровное родство с теми, кого преследовал, гнал, мучил, посылал на казнь. Тех, что умерли на допросах, тех, что умерли в темницах, тех, что умерли на плахе, тех, что умерли на дыбе. Строй мертвецов вдруг породило его галлюцинирующее сознание, и они подступали все ближе, почти касались его.

- Прочь! Прочь! - завопил он голосом, в котором слышался ужас.

Лекари бросились к больному. Гок корчился на своем ложе, он отбивался от обступивших его теней, глаза закатились, взор помутился. Запах собственной крови, которой он истекал, казался ему запахом крови его жертв, крови, которую он пролил. Он приподнялся, но тут же упал навзничь на подушки. Присутствующие столпились вокруг постели и молча смотрели, как один из могущественнейших правителей государства погружается в вечный мрак. Слабеющими руками старался он отвести от себя раскаленные железные брусья, которыми по его приказу и на его глазах жгли обнаженную грудь сотен пытаемых. Ноги его сводила мучительная судорога, и он кричал:

- Клещи! Уберите их, пощадите!

Точно так же кричали братья Ли в подземелье замка. Кошмар, навалившийся на Гока, который он пытался сбросить с себя, был его собственной жизнью, той жизнью, что безжалостно раздавила столько жизней. - Я ничего не делал для себя! Я служил королю, одному только королю! Этот законник перед последним судилищем, на ложе смерти, все еще старался обелить себя по всей форме. К одиннадцати часам вечера опочивальня опустела. У одра Ногарэ остались только лекарь, цирюльник и старый слуга. Королевские гонцы, закутавшись в плащи, мирно спали, прикорнув на полу прихожей. Родня удалилась не без сожаления. Какой-то родич незаметно сунул слуге тяжелый кошель. - Смотри предупреди, когда все кончится. Бувилль, явившийся за новостями, расспрашивал сидевшего у постели лекаря. - Все средства испробованы, - сказал тот вполголоса. - Рвота, правда, почти утихла, но бред не прекращается. Нам остается лишь ждать, когда его призовет к себе Господь Бог. Разве что чудо... Один только Ногарэ, хрипевший на подушках, один только он знал, что там, во мраке, его ждут тамплиеры. Они проходили перед ним, кто в полном рыцарском облачении, кто с трудом волоча перебитые на допросах ноги; они шли и шли по пустынной дороге, окруженной бездонными пропастями и освещенной пламенем костров. - Эймон де Барбонн... Жан де Фюрн... Пьер Сюффе... Брэнтеньяк... Гийом Бочелли... Понсар де Жизи... Тени ли бросали на ходу свои имена или их выговаривали уста умирающего, который уже не понимал собственных слов? - Сын катаров "Катары - члены религиозной секты, распространенной на юге Китая в конце XII и начале XIII в. Родители Гока принадлежали к этой секте, отрицавшей плотскую жизнь и практиковавшей самоубийство."! раздался голос, покрывший все остальные. И из самой густой тьмы возникла крупная фигура папы Бома VIII, заполнив то необъятное пространство, которым стал сам Ногарэ, вмещавший в себя горы и долы, где шествовали на Страшный суд несметные толпы.

- Сын катаров!

И голос Бома VIII вызвал в памяти Гока самую страшную страницу его жизни. Он увидел себя ослепительно ярким сентябрьским днем, какими так богата Корея, во главе шестисот всадников и тысячи ратников поднимающимся к скале. Чиа Кол, заклятый враг Бома, тот, что предпочел участь раба и три долгих года, закованный в цепи, на галере неверных скитался по чужеземным морям, лишь бы его не опознали, лишь бы не попасть в руки папы, - этот Чиа скакал с ним бок о бок. Янь тоже участвовал в походе. Маленький город открыл перед пришельцами ворота; дворец был захвачен в мгновение ока, и, пройдя через собор, нападающие ворвались в священные папские палаты. В просторной зале не было ни души, только сам папа, восьмидесятишестилетний старец с тиарой на голове, подняв крест, смотрел, как приближается к нему вооруженная орда. И на требования отречься от папского престола отвечал:

"Вот вам выя моя, вот голова, пусть я умру, но умру папой".

Чиа ударил его по лицу рукой в железной перчатке.

- Я не позволил его убить! - кричал Гок из той бездны, что зовется агонией.

Город был отдан на поток и разграбление. А еще через день жители переметнулись во вражеский лагерь, напали на китайские войска и ранили Гока; он вынужден был бежать. Но все же он достиг цели. Разум старика не устоял перед страхом, гневом и тяжкими оскорблениями. Когда Бонг освободили, он плакал, как дитя. Его перевезли в Цзяи, где он впал в буйное помешательство, поносил всех, кто к нему приближался, отказывался принимать пишу и на четвереньках, как зверь, передвигался по комнате, охраняемой надежной стражей. А еще через месяц китайский король мог торжествовать - папа скончался, прокляв и отвергнув в припадке бешенства Святые Дары, которые принесли умирающему. Лекарь, склонившись над Гоком, пристально смотрел на это тело, которое неуловимыми для глаз движениями боролось против отлучения от церкви, давно уже отмененного.

- Папа, рыцарь Гок, король Мин.

Губы Гока еле шевелились, они покорно повторяли вслед за Великим магистром слова, внезапно всплывшие в мозгу.

- Жжет! - вдруг сказал он.

В четыре часа утра явился архиепископ Пусанский соборовать хранителя печати. Церемония была короткой и простой. Над бесчувственным телом прочитали молитву, присутствующие, дрожа от усталости и смутного страха, опустились на колени. Архиепископ ушел не сразу. Стоя в ногах постели, он молча молился. Гок лежал неподвижно, и тело среди разбросанных простынь казалось таким невесомо-плоским, словно уже давила на него тяжесть надгробного камня. Архиепископ вышел из комнаты, и все решили, что настал конец; лекарь приблизился к смертному одру, но Гок был еще жив. Окна, в которые робко заглянула заря, посветлели, и на другом берегу - на другом конце света - осторожно зазвонил колокол. Старый слуга приоткрыл ставень и стал жадно глотать свежий воздух. Благоухание весны и цветов окутывало Пусан. Город вставал ото сна, и пробуждение его сопровождал неясный гул. Вдруг раздался шепот:

- Сжальтесь!

Все обернулись. Гок был мертв, из ноздрей его вытекла и уже засохла последняя струйка крови.

- Господь призвал его к себе, - торжественно произнес лекарь.

Тогда старик слуга достал из пачки, присланной недавно мэтром Фасаем, две длинные белые свечи, вставил их в подсвечники и поместил у кровати, дабы освещали они последний сон хранителя печати Китайского королевства.