Пока правят Короли. (18+) [ЗАВЕРШЁН]

Едва только успел хранитель печати испустить дух, как мессир Ким Намджун от имени короля проник в дом Гока, чтобы наложить руку на имеющиеся там документы, дела и бумаги. Он приказал вскрыть все сундуки и ящики. Те столы, ключи от которых Гок прятал в тайниках, были взломаны. Примерно через час Ким отбыл в королевский дворец, унося с собой целую груду бумаг, пергаментных свитков и табличек, которые по указанию камергера Бу были сложены посреди большого дубового стола, занимавшего чуть ли не половину королевского кабинета. Затем сам король нанес последний визит своему хранителю печати. Недолго оставался он у гроба. Молча сотворил про себя молитву. Глаза его не отрывались от лица усопшего, будто хотел он еще о чем-то спросить того, кто вместе с ним хранил государственные тайны и так верно служил ему. Весь обратный путь во дворец Мин проделал пешком, он шел, слегка сгорбившись, а за ним на почтительном расстоянии следовали три стража. В прозрачном утреннем воздухе раздавались пронзительные крики зазывал, которые приглашали горожан помыться в мыльне. Жизнь в Пусане шла своей чередой, и по улицам уже носилась беспечная детвора. Мин пересек Гостиную галерею и вошел во дворец. И тут же вместе со своим личным писцом Ма засел за разборку бумаг, доставленных от покойного Гока: из-за скоропостижной кончины хранителя печати множество дел осталось нерешенным. В семь часов в кабинет вошел Кук. Король и его первый министр молча обменялись понимающим взглядом, и писец незаметно удалился из комнаты.

- Папа.. - вдруг неожиданно для собеседника произнес король.

- А теперь Гок.

Странно прозвучали эти слова, в них слышался страх, почти отчаяние. Кук обошел вокруг стола и сел на указанное ему королем место. Помолчав немного, он заговорил:

- Ну что ж! Это не более как случайное совпадение, государь, и только. Подобные вещи происходят каждый день, но, коль скоро мы о них не знаем, естественно, что они нас не поражают.

- Мы стареем, Кук.

Королю было сорок шесть лет, а Куку пятьдесят два. Лишь немногие люди доживали в ту пору до пятидесятилетнего возраста.

- Надо просмотреть все эти дела, - сказал король, указывая ка стол.

И оба, не добавив ни слова, принялись разбирать бумаги - в одну стопку они откладывали то, что подлежало сожжению, в другую то, чему полагалось храниться у Кука или перейти к другим исполнителям королевской воли. Глубокая тишина царила в кабинете, даже отдаленные крики разносчиков, трудовой шум, заполнивший улицы Пусана, не могли ее нарушить. Бледное чело короля склонилось над связками бумаг, важнейшие из которых хранились в кожаной папке с вензелем Гока. Все царствование проходило перед Юнги, все двадцать девять лет, в течение которых он держал в своих руках судьбы миллионов людей, простерши свое влияние на целую Европу. И внезапно почудилось ему, что вся эта череда удивительнейших событий не имеет никакого отношения к его собственной жизни, к его собственной судьбе. Все осветилось иным светом, и по-иному распределились тени. Он узнал то, что думали и писали о нем другие, впервые увидел себя со стороны. Гок сохранял донесения своих соглядатаев, записи допросов, письма - все плоды работы сыска. И с каждой строки вставал образ короля, которого не узнавал король, - образ человека жестокого, равнодушного к людскому горю, не ведавшего сострадания. С неподдельным изумлением прочел он слова Сэсэ, того самого архиепископа, по чьему наущению началась распря с папой Бомом VIII.

Две страшные фразы, от которых леденело сердце:

"Пусть нет на свете никого красивее Мин Юнги, он умеет лишь глядеть на людей, но ему нечего сказать людям. Это не человек, не животное даже, это просто статуя".

И еще одна запись еще одного свидетеля царствования Юнги:

"Ничто не заставит его склониться: это Железный король".

- Железный король, - пробормотал Мин. - Значит, я так умело скрывал свои слабости? Как мало знают о нас другие и как строго осудит меня потомство!

Вдруг одно имя, случайно попавшееся в бумагах, вызвало в его памяти первые годы правления, когда к нему прибыл необыкновенный посол. В Китай явился Лхаса Ли, несторианский архиепископ из Китая, с поручением от Великого ильхана Ирана, потомка Чингисхана, предложить союз и пятитысячную армию, дабы начать войну против турок. Тогда Юнги было всего двадцать лет. Какой соблазн таила для него, юноши, мечта, которая могла стать явью. Европа рука об руку с Азией ведет поход - деяние, поистине достойное Александра Великого! И однако ж в тот день он избрал другой путь: довольно походов, довольно военных авантюр - отныне он будет печься о благе Китая, главной его заботой станет мир. Был ли он прав? Какого могущества достиг бы Китай, прими он тогда союз, предложенный ильханом! Он отвоевал бы обратно христианские земли, и слава его прошла бы по всему свету... Он вернулся к действительности и взял новую пачку пыльных пергаментов. И вдруг плечи его опустились, как под невидимым бременем. 1399 год! Эта дата напомнила ему все. Год смерти супруги Сакуры, которая принесла в приданое королевству, а ему - единственную любовь во всей его жизни. Никогда не пожелал он другой женщины; с тех пор как ушла она из жизни - тому уже девять лет, - ни разу не взглянул и не взглянет на другую. Еще не утихла боль, причиненная утратой любимой жены, как начался смутный 1400 год, когда город поднялся против ордонансов о золотой монете и королю пришлось укрыться в  королевстве. А еще через год он велел арестовать тех, которые дали ему приют и защищали его. Показания корейцев хранились здесь на гигантских пергаментных свитках, скрепленных печатью Гока. Король не распечатал их. А теперь? Теперь пришла очередь Гока, его черты стерлись в памяти, утратили тепло жизни. Неутомимый его мозг, его воля, его страстная и непреклонная душа - все исчезло. Остались плоды его рук. Ибо жизнь Гока не была обычной жизнью человека, у которого за внешней официальной оболочкой скрыто личное существование, который оставляет после себя кучу обыденных, ему одному ведомых, для него одного мучительно-милых мелочей. Для чужого взгляда они ничего. Гок, тот всегда и во всем был верен себе. Отожествил свою жизнь с жизнью королевства. И все его тайны были здесь, вот они вписаны сюда, как свидетельство его трудов.

"Сколько давно забытых событий спит здесь, - думал король. - Сколько судов, пыток, смертей. Потоки крови... К чему? Какую почву вспоила она?"

Устремив взор в одну точку, он размышлял.

"К чему? - вопрошал себя король. - Ради чего? Где мои победы? Где то, что могло бы пережить меня?.."

Он вдруг почувствовал всю тщету своих деяний, почувствовал с такой ясностью, с какой думает об этом человек, охваченный мыслью о собственном конце и о предстоящем исчезновении всего сущего, как будто мир перестанет существовать с ним вместе. Не смея пошевелиться, Кук тревожно поглядывал на торжественно важное лицо короля. Все давалось ему легко: и возраставшее бремя трудов, и заботы, и почести; одного он не мог постичь и понять - это молчаливых раздумий своего государя. Никогда он не знал, что скрыто за этим молчанием.

- С помощью папы мы канонизировали короля, внезапно сказал Мин, понизив голос. - Но был ли он действительно святым?

- Это было полезно для королевства, государь, - отозвался Кук.

- А надо ли было затем действовать против Бома силой? - Ведь он был накануне того, чтобы отлучить вас от церкви, государь, за то, что вы не проводите в Китае желательной для него политики. Вы не изменили королевскому долгу. Вы стояли там, куда вас поставил Господь, и вы заявили во всеуслышание, что ваше государство не зависит ни от кого, кроме Бога.

Мин развернул еще один пергаментный свиток:

- А корейцы? Разве не переусердствовали мы, посылая их на костер? Ведь они тоже создания Господни, они страдают, как и мы, и тоже смертны. На то не было воли Божией.

- Сын Мин ненавидел их, государь, и королевству нужны были их богатства. Королевство, королевство, все время, по любому случаю - королевство, интересы королевства...

"Так надо было ради королевства. Мы обязаны сделать это..."

- Сын Мин радел о вере Христовой и славе Господней! А я-то, я о чем радел? - все так же тихо произнес Мин.

- О правосудии, - ответил Кук, - о том правосудии, которое является залогом общественного блага и карает всех, кто не желает следовать по тому пути, по которому движется мир. - В мое правление много было таких, которые не желали следовать по этому пути, и много их еще будет, если один век похож на другой.

Он приподнял бумаги, принесенные от Гока, и они пачка за пачкой падали из его рук на стол.

- Горькая вещь - власть, - произнес он.

- В любом величье есть своя доля желчи, - возразил Кук, - и Иисус Христос знал это. А ваше царствование было великим. Вспомните, что вы присоединили к коронам разных стран. Вы укрепили китайские города, как того желал ваш отец Мин III, дабы они не были беззащитны перед лицом врага. Вы привели законы в соответствие с правом. Вы дали парламенту права, дабы он мог выносить наилучшие решения. Вы даровали многим вашим подданным звание королевских горожан. Вы освободили крепостных во многих провинциях и сенешальствах. Раздробленное на части государство вы превратили в одну страну, где начинает биться единое сердце.

Юнги поднялся с кресла. Убежденный и искренний тон коадъютора ободрил его, в словах Кука Юнги находил опору для преодоления слабости, столь не свойственной его натуре.

- Быть может, то, что вы говорите, Кук, и верно. Но если прошедшее вас удовлетворяет, что скажете вы о сегодняшнем дне? Вчера еще на улице лучникам пришлось усмирять народ. Прочтите-ка, что мне доносят бальи из других городов. Повсюду народ кричит, повсюду жалуются на вздорожание зерна и на мизерные заработки. И те, что кричат, Кук, так и не узнают, никогда не узнают, что не в моей власти дать им то, чего они требуют, что зависит это от времени. Победы мои они забудут, а будут помнить налоги, которыми я их облагал, и меня же обвинят в том, что я в свое царствование не накормил их.

Кук тревожно слушал; слова короля смутили его еще больше, чем упорное молчание. Впервые в жизни он слышал от короля такие речи, впервые Мин признавался ему в своих сомнениях, впервые не сумел скрыть повелитель Китая своего уныния.

- Государь, - осторожно произнес Кук, - нам надо решить еще много неотложных вопросов.

Мин Юнги с минуту молча смотрел на архивы своего царствования, разбросанные в беспорядке по столу. Потом он резко выпрямился, словно повинуясь внутреннему приказу:

"Забудь тяготы и кровь людей, будь снова королем".

- Ты прав, Кук, - сказал он, - надо!