ix. Денис
У меня такое странное чувство. Как будто...
Сначала был изматывающий урок в моём любимом классе, в течение которого я несколько раз начинала рассуждать вслух о том, какая же я дура, раз согласилась пойти работать в школу. Я говорила, что хочу уйти, а Воронцов кричал, чтобы все заткнулись. И склонившись надо мной повторял: «Вы не уйдёте. Вы не уйдёте». Он говорил: «Вы останетесь здесь до конца года».
- Зачем я тебе, Денис? Тройки тебе и кто-нибудь другой нарисует.
- Дело не в оценках, – отвечал он.
Потом стенгазета, позорнее которой я не видела. Чёрный квадрат на ватмане. Даже ногами я нарисовала бы лучше. Меня посещает страшное сомнение, что либо психолог полный кретин, либо Денис действительно приносил на конкурс отменные работы, автором которых был кто-то другой. Брат, отец, учитель из художки, человек, которого семейка Воронцовых держала в подвале и который очевидно в настоящий момент умер. Я возмущена и поэтому требую:
- Докажи, что ты умеешь рисовать!
Ведь у человека, который увлекается изобразительным творчеством должно быть полно набросков, зарисовок, всякого высокохудожественного хлама, который и выбросить жалко и хранить глупо. Но ведь все хранят, у меня полно такого добра с детсадовского буквально возраста, когда я рисовала Буратино и вплоть до подростковых комариков с антихристом и Вавилонской блудницей на адском звере. Я могу это предъявить в любой момент. Должно же быть и у Дениса что-то подобное. Но вместо того, что просто кивнуть и на следующий день принести хоть что-то, мой Сальери заявляет:
- А сначала вы докажите, что умеете рисовать!
Как мило!
- Ладно, – ответила я. – Сделаю сегодня вечером карандашную разметку стенгазеты, и можешь не сомневаться, будет, как обычно, просто и гениально.
Я пыталась шутить, но в душе у меня не было желания раскрыться даже в этом. После его фраз, которые, как колючки, оцарапали моё к нему чувство. Надорвали тонкую кожицу доверия. Глупые, детские слова:
- Вы ничего не делаете просто и гениально.
- Ну, во-первых, ты не знаешь, что я делаю.
- Не надо тут рассказывать о вашей личной жизни.
При чём тут личная жизнь? Он про что вообще? Что за намёки? Ни малейшего желания говорить о чём-то ещё у меня не возникало. Черепашка юркнула в панцирь, чтобы не израниться ещё больше.
Мне показалось, что он предаёт меня каждый день и каждый миг. Газету не нарисовал – тоже предал. Сплошное беспросветное.
Всё внутри меня улиточно сжалась от горестного предчувствия. Он не понимает боли, которую способен причинить. Он никогда не поймёт меня. Мелкие пробоины, я чувствую, как нежность утекает сквозь них. Я скоро опять буду пуста?