x. Денис
А что произошло сегодня? А ничего не произошло сегодня такого, о чём стоило бы упоминать. Скажем, в летописях. Может, меня, наконец, уволят? Потому что продолжать это у меня нет сил желания и смысла. Что мне дадут такие отношения – постоянную боль, страх старости? Нервы, как струны на электрогитаре. Желание жить мигает курсором на мониторе. Почему я не сплю ночами? Почему вздрагиваю время от времени, как от испуга. Почему я вообще должна играть в это. Это как игра в волейбол – просто надо было сказать нет и не играть. Не сложнее, чем загорать на пляже, в то время как другие прыгают у сетки с мячом и горячий песок обжигает им пятки. Им, а не тебе.
Денис на протяжении двух уроков доставал Беляева. А именно – тыкал карандашиком с периодичностью раз в пять секунд. По принципу действия это напоминало древнюю казнь, когда капля по капле на голову страдальца сходило безумие. Я не могла стоять рядом с Воронцовым, да и не видела смысла. Просто устала. А Беляев сорвался: внезапно вскочил с места и резким движением рассёк воздух заточенной стороной карандаша в считаных сантиметрах от лица Дениса. Моей первой мыслю было: «Сейчас он изуродует моего мальчика». Я испытала настоящий ужас, который сковал меня на столько, что я даже не смогла что-то сказать. Сидела как пригвождённая к месту. Слава богу, мальчики, более привычные к таким эксцессам, уже скрутили Беляева. Он кричал, что ненавидит Дениса, что тот его достал. «Ненавижу! Как же я его ненавижу!» Денис стоял спокойно и равнодушно, как будто был готов ко всему, пока другие мальчики сдерживали бьющегося в припадке Беляева.
Урок пошёл по наклонной. Беляева вывели очахнуть, звать никого не стали – решили сохранить этот инцидент в нашем узком кругу. Дети послушно сели писать первое попавшее упражнение. Денис не писал: сидел и, не отрываясь, смотрел на меня. Я закрыла лицо рукой и сквозь пальцы соприкасалась с ним взглядом. Именно так я смотрю наиболее напряжённые эпизоды фильма ужасов. Глаза Дениса – их надо было видеть – в них было нечто не поддающееся определению. Вызов? Любопытство? Он как будто насмешливо спрашивал: «Ну и как я тебе?» Или: «Ты всё ещё любишь меня?» А если ещё точнее: «Ты ведь всё ещё, вопреки всему этому, вопреки всему вообще, любишь меня». И точка. Я к ужасу своему понимала, что это вовсе не вопрос.
После урока ко мне подошёл Беляев, смущённый, но уже спокойный и даже улыбающийся. Он сказал: «Вы не представляете, как это тяжело. Я с Воронцовым с детского сада. За эти годы он меня окончательно достал». Я думаю о том, что хотела бы оказаться на месте Беляева и провести в обществе Дениса много лет, а лучше вечность. Даже если он будет тыкать в меня карандашами. Я, чёрт возьми, согласна! А Беляев продолжает: «Извините, пожалуйста, что так всё вышло. На вашем уроке». «Ничего, я тебя понимаю», - ответила я. Инцидент исчерпан. Вроде как... Когда все разошлись, Денис остался со мной. У меня даже не было сил его отчитывать – ведь он обещал не срывать мои уроки. И в отличие от Беляева он и не думал извиняться.
- По хорошему, Воронцов, мне стоило бы сделать сейчас то, чего не смог сделать Беляев, - съездить тебе по твоей нахальной ухмыляющейся роже.
- Бейте, - разрешил он.
Я поняла, он не верит, что я способна на такое. Сжав волю в кулак, я отвесила ему пощёчины – правой, потом левой, потом опять правой. На его щеках загорелись красные отметины.
- Вы сделали больно моему телу, но не душе, - сказал Денис.
В следующее мгновение после того как я его ударила, мне захотелось, сломать себе обе руки. Мне захотелось умереть тогда же, за то, что я не сдержала данное себе самой обещание никогда не бить Дениса и не причинять ему боли.
Потом он закрыл дверь кабинета изнутри на ключ. Между нами было молчание, похожее на упрёк, было моё сожаление и ничего больше. За дверью скреблись, как котята, прибывшие для дежурства Ольховцева и Бондарева. Я знала, что они сейчас, затаив дыхание, пытаются различить по звукам, что же мы с Денисом делаем, оставшись наедине за закрытой дверью.
Но мы ничего не делали. Я стояла, беспомощно уронив руки. Они как будто стали мне чужими и ненавистными. Денис ходил между партами. Он не смотрел на меня, как будто я стала ему чужой и ненавистной. В ту минуту хотелось отменить всё случившееся, перезагрузить реальность. И так хотелось расплакаться в его объятьях. Но мы так и не прикоснулись друг к другу. Для чего он закрывал дверь? Возможно, хотел меня убить. Возможно, он просто хотел проверить что-то и, возможно, проверил. Я не знаю... чем я лучше всех остальных? Прости меня, Денис, между нами всё кончено.
И я правда думала, что на этом всё. Дома рассказал мужу, что ударила ребёнка и мне, завтра, скорее всего, предстоит общение с его родителями. После меня вызовут к Раисе Натаровне и попросят написать заявление. Хорошо, если всё так и будет.
- А что он сказал? – спросил меня муж, когда я подробно изложила ему факты и подробности.
- Сказал, что я сделала больно его телу, но не душе.
Муж задумался:
- Родителей, скорее всего не будет, но жди, что он отыграется как-то по-другому.
- Что ты имеешь в виду?
- Понятия не имею, но Воронцов – явно не в себе. И держалась бы ты от таких подальше.
Муж оказался на удивление прозорлив. На следующий день, снедаемая чувством вины, я пришла в школу. Воронцов заявился ко мне в кабинет на одной из перемен в сопровождении Дани и Витали. Они шутили, смеялись, говорили про музыку, как будто вчерашний эпизод мне просто приснился.
И только что-то в глубине насмешливых глаз Воронцова и то, как сладко и томно он произносил моё имя, гулко отзывалось неуспокоенным призраком невыполненного обещания. Никогда не причинять боль Денису. От его взгляда мне было тяжело дышать, как будто на шее постепенно затягивалась удавка.