iv. Денис
Потом мне стало страшно, когда это усилило моё собственное безумие. В разы. Я никогда не ощущала себя настолько больной. Кажется, у меня действительно начались проблемы с самоконтролем. Требовалось срочно взять себя в руки!
«Урок обещает быть интересным», - сказал кто-то из детей. По-моему Гринвич – он, кстати, как оказалось, двоюродный брат Данчика. О чём они? Как я выглядела со стороны? Я была - почти Денис. Он въедался в меня, как запах дыма в одежду.
На том уроке я вызвала его к доске или он сам вышел, что в принципе одно и то же. На моих уроках верховодил он – это заметили все дети. Даже не самые проницательные из них смогли почувствовать себя психологами от бога. Их коллективное сознание (прямо, как в пчелином рое) принялось искать границы его надо мной власти.
Сначала Дениса подсылали ко мне с предложением или просьбой отпустить их класс с урока. Стоит ли говорить, что это было прямо противоположно моим собственным устремлениям. Как отпустить? Я живу ради этих уроков, ради возможности побыть с ним. К тому же учитель не может отпускать детей с уроков. Я бы сразу огребла нерукотворных пилюлей от администрации школы. Гринвич прозрел первым, правда, уже ближе к середине учебного года: «Давайте вы останетесь с Денисом, а остальных отпустите». Ох уж и продуман этот Гринвич! Но так тоже нельзя было сделать, как бы мне этого ни хотелось. Таким образом, двадцать ни в чём не повинных деток стали заложниками моей страсти.
Надо было отпустить. Дениса. Внутренне. Признать, что это бредовая ситуация, что в природе это не предусмотрено, равно, как и в рамках общественной морали. Однако у детей гибкая психика. Я даже не представляла, насколько гибкая! Они так легко восприняли мои с Воронцовым отношения, как будто такое случается сплошь и рядом. Мне казалось, что им даже интересно наблюдать за нами.
Да и было на что посмотреть. Если в вашем школьном детстве ничего подобного не происходило: добро пожаловать к нам - на урок в 8 «А» класс. Денис стоит у доски. На нём чёрная рубашка с коротким рукавом. Сентябрь – ещё тепло, а школьная форма пока не куплена. На шее у него повязан галстук – белые черепа на чёрном фоне. Я вне себя от этого галстука! Он прекрасен. Денис пишет под мою диктовку предложение, которое ему предстоит разобрать по составу. Ставит точку. Я начинаю диктовать ему следующее. Он выводит первые слова внизу, потом понимает: чтобы записать всё целиком, ему не хватит места, и стирает верхнюю строчку.
- Что ты натворил? – кричу я. – Тебе же ещё надо было по составу разбирать. Давай, пиши всё заново.
Денис кладёт тряпку, которой стирают мел с доски, себе на плечо и принимается записывать по памяти первое предложение. Память у Дениса превосходная – может выдать любую малосущественную хрень, какую только прочитал или услышал. После того, как всё записано – а на это ушло примерно пол урока – мы приступаем к разбору. И так, начинается самое что ни на есть веселье.
Денис вообще не отличает части речи. Не видит разницы между, скажем, сказуемым и наречием. Он как будто в школе не учился – чистый лист. Наугад подчёркивает двойной чертой всё, что кажется ему того заслуживает и вопросительно на меня поглядывает: не угадал ли? Не угадывает. Я поднимаю свою задницу с учительского трона в самонадеянном стремлении хоть что-то объяснить обожаемому недоумку.
- Нет, «в озере» не может быть подлежащим, потому что отвечает на вопрос «где?». Это обстоятельство. «Быстро» - тоже нет. «Как?» - «Быстро». Это тоже обстоятельство. Только образа действия. Как мы подчёркиваем обстоятельство, Денис? Нет. Так мы подчёркиваем сказуемое! Опять нет. Это не дополнение, а обстоятельство. Как мы его подчёркиваем? Я же сказала, не так! Что ты подчеркнул? Денис, подлежащие не может быть выраженно существительным в косвенном падеже. Это всегда субъект действия. Денис, ты понимаешь, что такое косвенный падеж? А субъект действия?
Мы подчёркиваем, пишем и стираем написанное, исправляем и дополняем, одним словом, работаем у доски. От того и щёки мои так пылают, а глаза блестят от возмущения, что ученик ничего не понимает по предмету. Наши руки то и дело соприкасаются. Да что там руки, когда нам удаётся что-нибудь особенно удачно подчеркнуть, мы синхронно отступаем на полшага и любуемся результатом. Как истинные художники и ценители лингвистики. Отступаем мы строго по направлению друг к другу, так чтобы наши тела соприкоснулись. И прижавшись плечами, руками и всем, чем только можно, мы замираем секунд на десять, с упоением глядя на сказуемое. Оно прекрасно!
Я понимаю, что весь класс смотрит на это конкретное палево. Они взирают молча. Никто ничего не спрашивает и не подсказывает. И это при том, что для большинства детей синтаксический разбор предложения не представляет большой сложности. 8 «А» – сильный класс, практически любой ребёнок справился бы с аналогичным заданием у доски минут за десять максимум. И только мы с Денисом тратим на это весь урок. Потому что нам очень важно определить синтаксические функции всех написанных на доске слов!
Денис то и дело что-то пишет неправильно, потом стирает, потом начинает подбрасывать тряпку, снова кладёт её себе на плечо. Я забираю её и отряхиваю его рубашку от мела. Тоже начинаю подбрасывать тряпку так же, как делал он минуту назад. Мы цепляемся друг за друга любыми доступными способами, касаемся под любым предлогом. Мы очень близки. Слишком близки. Непозволительно.
Всё это – одна сплошная болезнь. Мой бред, перетекающий в кошмар. Он – ребёнок и должен играть с другими детьми. Он не сможет подняться на мой уровень, а я не должна опускаться на его. Нельзя быть подростком дважды в жизни.
Солнце, глаза, бред, слепящий душу.
- Рыжий, ты дебил, – крикнул кто-то и кинул обломок ручки в стоящего у доски Воронцова.
И тут же обрушится целый шквал ручек и карандашей. Во всяком случае, мне показалось, что их слишком много. Мне захотелось стать и закрыть собой Дениса, но я подавила это желание. Как бы это выглядело со стороны? Тем более, что они рассчитывали на другое. Хотели вывести его из себя, чтобы я увидела, какой он на самом деле психопат. Чтобы я знала его таким, каким он был все эти годы. Неадекватный, озлобленный и опасный.
Справедливости ради – я так и не увидела, каким он может быть. Для меня он был несчастным, никем не понятым ребёнком. Если бы они могли посмотреть на него моими глазами. Я любила каждую веснушку на его лице. Мне так хотелось обнять его, успокоить, сказать, что он – самый лучший, пообещать, что никто никогда его не обидит и исполнить это обещание.