iii. Денис
Выглядеть в его глазах старой коровой мне всё равно не хотелось. Поэтому, несмотря на недостойную выполняемой мною работы зарплату, я-таки купила новые чёрные штаны взамен своих стариковских - сереньких в рубчик - панталонов, чёрный свитер, который выгодно обтягивал мою грудь (благодаря лифчику она смотрелась очень даже) и в таком виде явилась в школу.
Итак, идёт урок, дети сидят, как мыши, Воронцов читает книжку. Подхожу к нему:
- Ты хоть знаешь, сколько у тебя двоек, солнце?
Он отрывается от чтения, моя грудь как раз на уровне его глаз. Говорит: «Нет», при этом улыбается краем губ и смотрит, ясен-красен, именно туда, куда ему удобнее всего смотреть. И я вижу, что ему нравиться то, что он видит. И понимаю, что сама безумно рада и внезапно возбуждена. «Не одной?» - спрашивает он, беспечно продолжая на меня пялиться. «Смотри, солнце» - сказала я. И показала ему теперь уже отнюдь не титьки, а журнал. А там, понятное дело, - две двойки.
- Откуда столько?
- Так мы ж два диктанта написали, забыл?
- А как мне теперь исправить?
- Что-нибудь придумаем, солнце. Работай на уроках. Для начала.
С того времени я стала время от времени называть детей «солнце», чтобы никто не заподозрил, что он единственное моё «солнышко». Это определение подходит ему как нельзя лучше: веснушчатый блондин, как его ещё называть. Ну, явно, не зайка, да? У него были ресницы, какие встречаются только у рыжих: совершенно светлые у основания, они обретали цвет только на кончиках. Его серые глаза часто смотрели безо всякого выражения, как у святых на иконах – вглубь себя. В такие минуты он казался особенно беззащитным.
Когда он возвращался во внешний мир, я ловила его взгляд. Он был единственным ребёнком, с которым я была так близка. Не знаю, как объяснить эту близость. Она просто была. Странное чувство, когда ты смотришь на человека в упор, глаза в глаза, душа в душу, но не испытываешь никакой неловкости. Он пробивал моё сердце насквозь каждым своим словом, взглядом, жестом, в то время как другие дети, Ольховцева, Виталя, Данил, лишь царапали штукатурку. Наша близость измерялась не сантиметрами между партами, а тем, как часто мы ловили взгляд друг друга, и, поймав, подолгу не отпускали, будто самое естественное состояние в мире – смотреть вот так в глаза друг другу.
Мир обретает краски
Медленно, постепенно,
Будто не без опаски.
Мир обретает небо...
*
А началось всё с того, что ожила тетрадь! Старая уже, почти ненужная. Её судьба оказалась такой прерывистой, разрозненной. Это была моя детская тетрадка для оккультных записей. Ещё один стокеровский персонаж в этой истории!
Я ещё в детстве завела её. Там было всего понемногу: выдержки из книг, наброски рассказов, рифмованные строчки, которые так и не стали стихами. И вот, не знаю, почему именно в эту тетрадь я и сделала первую запись про Дениса. Это было после одного фееричного урока. Сочинение на тему «Роль компьютера в нашей жизни» превратилось в адский балаган. Исключительно по вине Дениса.
Он не только отказался писать сам, он попытался помешать сделать это всему классу посредством разбрасывания чужих учебников, тетрадей, ручек, пеналов, линеек и всего чего угодно - вплоть до рюкзаков. Класс смотрел на меня, как на старшего, и единогласно требовал: «Елена Сергеевна, сделайте хоть что-нибудь!» После минутного замешательства я оценила ситуацию и решительно скомандовала: «Все сейчас находят свои тетради и преступают к работе. Воронцов пересаживается ко мне за первую парту. Дети, пока я отвлекаю нашего Дениску светской беседой, быстро пишите! Желательно, не поднимая головы!» После такого «призыва к нации» я провела два урока в полном блаженстве. Пока все прочие оглоеды судорожно пытались сообразить, какую ж всё-таки роль компьютер сыграл в их пока ещё недолгой жизни, мы с Денисом наслаждались спокойным бездельем с элементами лёгкой эротики.
Я пришла домой и записала нижеследующее.
«Пульсирует эхо – послевкусие. Я клонюсь медленно, но неуклонно. Чтобы чувствовать. Близко-близко. Ещё ближе, ещё, ещё, ещё. Близость никогда не будет достаточной, эта чаша никогда не переполнится. Так кажется сегодня. Когда времени было много, но оно постепенно уходило. Каждая минута смеркалась страхом потери. И от того быть может рефрен, повтор: Устала! Не нужен! Достал! А хотелось больше, ближе, дольше.
Исполнение под маской альтруизма, вынужденности, равнодушия. Почти получилось! Почти... Но даже если нет – всё равно. Ближе, дольше, больше. Чтобы весь: каждым словом, взглядом, ударом сердца. Чтобы безусловно. Хотя в условиях особая острота и прелесть. В этой невозможности, обречённости есть высший восторг. Не может быть. Нельзя. Не должен. Под запретом... а есть!
Руки, взгляды, колени под столом – всё постоянно сталкивалось. Можно сказать, что это было одно перетекающее касание.
Как глупо отрицать....»
Как глупо отрицать, что я поэт!!!
Мы сидели с Воронцовым за одной партой, и я пыталась задавать ему какие-то нейтральные вопросы в стиле: «Как пройти в библиотеку?». Но, если честно, я вообще не помню, что это были за вопросы. Каждый раз, когда он хватал какой-то предмет с намерением кинуть им в кого-то, я методично разжимала его пальцы. Причём наши руки странно замирали в неизбежном касании, и предмет изымался как будто чуть медленнее, чем должно. Казалось, что сам предмет лишь предлог, чтобы руки наши сомкнулись и замерли в благоговейном трепете. Будто всё в этом мире стало вдруг просто предлогом для странной близости, которая была зыбкой, как мираж. В какой-то момент наши ноги под столом также соприкоснулись.
Мы оба замерли и посмотрели друг на друга. Ни он не двинулся, ни я. Повисла пауза. А потому и вовсе я почувствовала давление с его стороны – он, не отпуская визуального контакта, придвинулся ко мне плотнее. Мне казалось, что никогда в жизни я не испытывала такого приятного тепла от касания чужого тела. Да и было ли он чужим? Он как будто мгновенно стал моим, а тот факт, что я могла смотреть в его глаза без малейшей неловкости и смущения, только подтверждал, что так оно и есть. Он в каком-то странном смысле мой, ошибки быть не может.
И весь класс просто перестал существовать. Странные эмоции, как магический артефакт, внезапно активированный нашей близостью, будто сотворили вокруг нас силовое поле. Мы были в толпе, но наедине. Вокруг был шум, но мне казалось, что я могу слышать, как бьются наши сердца. Звук, похожий на удары первых капель дождя, который скоро превратится в ливень.
На тот урок заглянула Анфиса Натаровна. Спрашивает: «Кто у вас урок ведёт, дети?» Не заметила меня на первой парте, сидящую рядом с Воронцовым. «Я! Я веду урок!» - кричу (безбожно вру!), но Анфиса Натаровна удовлетворённо кивнув просто уходит. «Вас только что приняли за ученицу 8 класса» - резюмирует Данчик. Почему-то показывает Денису «фак», получает ответный посыл и снова склоняется над своим сочинением. Мы с Денисом снова наедине. Практически.
Я решила подойти к Анфисе Натаровне, чтобы у неё не было на мой счёт никаких подозрений. Тех самых подозрений, которые у неё были относительно психолога. И вот я начинаю выспрашивать, что с этим ребёнком, да почему он такой. Вроде как жалуюсь и в то же время прошу помощи у неё как у завуча и более опытного коллеги.
- Психически больной ребёнок. У него бывают обострения, как правило, осенью и весной.
Говоря это, Анфиса Натаровна ковыряла вилкой в рыбе, её губы причмокивали. Анфисы Натаровны, не рыбы.
- И разговаривать с родителями бесполезно...
- А вы видели взгляд его матери? Он отсутствующий.
Да, у Дениса тоже такое бывало, когда он смотрел в одну точку, не мигая, зрачки глаз расширены. Он зависал, как древний пентиум. И так хотелось знать, куда он уходит, побывать за гранью его снов. Его безумие казалось почти родным.
Анфиса Натаровна с её рыбой и вилкой были явно чем-то инородными.
Потом учительница по английскому, имя которой никак не хотело прилипать к памяти, убеждала:
- Денис мне всегда нравился. Вы бы послушали, как он ругался с Анфисой Натаровной, как он ей доказывал, что её взгляды устарели, причём очень аргументировано.
- А мне говорили, что он её матом крыл...
- В любом случае, он очень хорошо отстаивал свою точку зрения.
Не поспоришь, с некоторыми оппонентами ненормативная лексика – наиболее подходящий аргумент.
Вообще для Дениса самым памятным событием, самым выдающимся поступком было то, что он нашу директрису, когда она была ещё завучем в соседней школе, посылал на хуй. Он мне про этот эпизод свой биографии тысячу раз рассказал. Поговаривали, что с Анфисой Натаровной поступал так же. Поэтому она от их класса и открестилась, при первой же возможности его скинуть – скинула мне.
Хотя сейчас я уже не уверена, в чём там было дело. Может, она тоже пылала к Денису порочной страстью и, понимая обречённость своего положения, пыталась самоустраниться. Так сказать, побороть соблазн, удалиться от зла, отсечь соблазняющий член... Или как там говорят религиозные люди?