Часть пятая. i. Ольховцева
Воронцов называл её: «Ваш безмозглый последователь». Звучит, чёрт возьми! Как будто я лидер какой-нибудь секты. Но Воронцов, как и положено ему, ошибался: Эля была далеко не глупа и абсолютно ничем на меня не похожа. Однако, если характеристика внутреннего содержания Ольховцевой, данная Денисом, была не верна, то внешне он охарактеризовал её очень точно: «Доска». Да, с титьками девочке не повезло. Я часто думала, глядя на неё: «А почему бы ей просто не купить себе лифчик с поролоном?». Ведь это же так просто: носить лифчик с секретом, пока свои не вырастут. Хотя в их классе уловку бы раскусили слишком быстро. Ольховцева, помню, плакалась мне, как однажды мальчики на физре всей гурьбой лапали её за всякие места. Классуха же – училка физкультуры – наругалась исключительно на неё, типа «сама виновата». Затрудняюсь сказать, есть ли у меня какое-то мнение на этот счёт. И могу ли я принять чью-либо сторону?
Во-первых, я видела, как мальчики из её класса действительно лапают девочек. Выглядит это мерзко, как почти всё, что делают подростки. Однако ведь гормоны жарят юные мозги не только мальчиков, но и девочек. Не вводить же раздельные школы из-за такой мелочи, как половое созревание. Во-вторых, я знаю, что Ольховцева сама была не прочь быть облапанной. Кто ж виноват, что она была чуть более избирательна, чем какая-нибудь малолетняя шлюхенция. Типа тёзки моего фейка – Даши Роговой. Конкретнее: Ольховцевой были нужны грубые ласки мальчиков из моего любимого класса. Ещё более конкретно - Дениса. Он, в общем-то, доставлял ей такое удовольствие по вторникам. Их класс уходил на физру, а ко мне на литературу приходила Ольховцева и прочие выродки. К шестому уроку все дети вызывали у меня чувство стойкой неприязни. Ольховцева под любым предлогом бежала в спортзал, зачем-то заходила в раздевалку к мальчикам, а позже возвращалась взлохмаченная и недовольная. И сидела в таком состоянии весь урок. Что меня, в общем-то, устраивало.
Однажды говорю: «Вот тебе, Эля тетрадки восьмого класса, которые я забыла раздать. Отнеси к ним на физру». Возвращается. Урок минут десять как начался, вся в бешенстве. Спрашиваю о судьбе тетрадей. Тетради хрен его знает где, но в силу пережитого мои вопросы кажутся ей мелочными. Оказывается Воронцов, Виталя, Данил, да и все остальные мальчики восьмого класса её там «чуть не изнасиловали». Какой кошмар! А в раздевалку к девочкам она зайти не пробовала? Звоню Денису: «Денис, где тетради, которые принесла Ольховцева?» Он мне отвечает: «Мы её тут хотели по кругу пустить». «А почему же она такая неудовлетворённая?» - спрашиваю. Он: «Что?!» Я: «Ничего, где тетрадки?»
Через несколько минут Денис принёс мне тетради отсутствующих или тех, кто просто не захотел их брать. Чтобы не делать домашку. Пока я ждала его появления, Дима Дождиков задал мне вопрос, который он считал, видимо, очень дерзким: «Вы с Воронцовым встречаетесь?» Говорю: «Да, Дима, встречаемся». «И долго? Месяца два?» «Да нет, - отвечаю, - подольше. Месяца два с половиной как минимум!» Краем глаза слежу за Ольховцевой – а вдруг у неё дым из ушей повалит от ярости, как в мультиках. Ничуть не бывало: просто угрюмая неудовлетворённая девочка. Я бы на её месте воспарила бы в воздух, подобно ангелу Апокалипсиса, исторгла бы проклятия из уст, а из глаз молнии – от ста до трёхсот вольт каждая, испепеляя гневом праведным коварную соперницу в моём лице. Ну, или просто бы ушла домой. Чтобы не наблюдать, как мы с Воронцовым любим друг друга, не взирая на то, что она ещё жива.
И тут мы находим первое принципиальное расхождение между мной и «моим безмозглым последователем»: я никогда бы не стала дружить с соперницей. В случае с Ольховцевой слово «дружба» надо брать в кавычки, равно, как и слово «отношения» в случае с Воронцовым. Это всё очень условно, вроде как – художественное допущение – не более того. Я-то наивно надеялась встретить ребёнка (хотя бы одного), такого, каким должен быть ребёнок: чистого, бескорыстного, открытого, искреннего. И ни в одном классе я такого не обнаружила. Думаю, насколько же абсурдно звучат слова Христа: «Будьте, как дети» тут - в обычной общеобразовательной школе. Будьте как дети – то есть будьте злыми, лживыми, изворотливыми, тупыми и при этом матюкайтесь дело не по делу. Единственная чистая душа – такой, знаете, добрый, открытый, непосредственный человечек – это Ирина Александровна, классный руководитель моего любимого класса. Она мне всегда представляется наподобие Кришны – в окружении цветов и бабочек.
Хотя именно из-за Ирины Александровны мне поначалу захотелось сказать: «Ну, на фиг!» и отказаться от работы учителем. Дело в том, что моё первое знакомство с ней состоялось в кабинете завучей, пока мы выясняли там какие-то организационные моменты, касающиеся моей новой должности. «А это Ирина Александровна. Как раз - классный руководитель 8 «А» - сказала мне Анфиса Натаровна, указывая на только что вошедшею женщину. На вид – лет чуть за тридцать, достаточно для этих лет стройная, с короткой, такой типично учительской стрижкой. И тут, как на грех, Анфисе Натаровне вздумалось спросить, пришла ли некая Жилякова. Ирина Александровна с каким-то нездоровым, с моей точки зрения, энтузиазмом пустилась рассказывать об этой самой Жиляковой. Что прийти-то пришла, но её не мешало бы умыть. А потом (самое страшное!) Ирина Александровна начала имитировать речь этой девочки – и тогда я решила, что тут явно имеет место аффективное расстройство психики, шизофазия, синдром Ганзера или какой-то такой ахтунг. Анфиса Натаровна слушала, как так и надо. Я крепко задумалась, а не свалить ли мне подобру - поздорову, а то ведь неровен час – тоже приболею.
Зато потом я поняла, что Ирина Александровна – просто неординарная личность, и неординарность эта проявляется на уровне эмоций и способа их выражения. Такое чувство, что, несмотря на свои сорок (как выяснилось позже, к моему удивлению, лет), она сохранила в себе детскую непосредственность. А может – развила с возрастом. Иногда мне кажется, что детство – это такой глобальный обман, выдумка взрослых. Нет никаких детей. Есть люди, которые в силу недостаточного жизненного опыта чувствуют себя в мире немного неуверенно. Их называют детьми. Им внушают мысль о зависимости и неполноценности. По законодательству взрослость со всем сопутствующим и вытекающим обрушивается на них в восемнадцать лет. Мне одной это кажется нелогичным? Чем старше становится человек, тем больше он понимает, каким должен быть ребёнок. И он находит в себе силы им быть. Дети остаются детьми только в обществе взрослых. Друг с другом – они взрослые, причём жестокие взрослые. Люди, которых подавили и отняли все права и свободы, они крайне жестоки по отношению к равным себе.
А ещё, именно глядя на детей, я поняла, почему у взрослых не бывает ни любви, ни дружбы. Потому что, наигравшись этим, а иногда и тяжело переболев, они начинают воспринимать всё перечисленное, как один из атрибутов детства. Как домашние задания или подростковые прыщи. То, что явно не хочется переживать ещё раз.