ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Джек выпил три мартини. Потом еще три. Затем шампанское за ужином. И снова шампанское, когда они поднялись в ночной клуб. Спиртное помогло сделать вечер терпимым после измучившей его встречи с Вероникой. Но он не пьянел от алкоголя, а контуры окружающих его предметов приобретали особую четкость. Джек сидел в своем темном американском костюме с застывшей на губах улыбкой, он смотрел на соседей по столику и на танцующих людей, видя все с кристальной ясностью.
Все сидевшие за столиком были счастливы, каждый по своей причине; было произнесено много тостов и выпито изрядное количество спиртного. Берта Холт была счастлива, потому что она отыскала в Неаполе женщину, собиравшуюся через две недели родить своего седьмого ребенка, которого она отдавала для усыновления Холтам, поскольку они с мужем с трудом кормили шестерых детей.
Сэм Холт был счастлив оттого, что была счастлива его жена, а еще потому, что Делани позвонил ему из больницы и сказал о своей договоренности с Джеком; теперь для Сэма открывались новые возможности законного сокращения суммы налога.
Тачино был счастлив потому, что он прочитал сценарий Брезача, а еще потому, что Холт подтвердил свое намерение создать кинокомпанию; теперь Тачино был спасен на ближайшие три года от банкротства. Расчетливый итальянец был все же оптимистом, он любил начало всякого дела больше, чем середину или конец; его глаза весь вечер сияли за стеклами очков, он называл Брезача «наш юный гений» и поднимал бокал за те миллионы, которые они сколотят благодаря их новому идеальному союзу.
Тассети отсутствовал, но Джек знал, что он тоже был счастлив, потому что в этот вечер Тассети не приходилось слушать болтовню Тачино.
Барзелли была счастлива, потому что у нее сегодня был выходной и она воспользовалась им, чтобы отоспаться; она выглядела отдохнувшей, красивой и чувствовала, что каждый мужчина, находящийся в зале, хочет ее. За исключением одного-двух человек, это было, вероятно, правдой. Она сидела возле Брезача и в промежутках между тостами серьезно беседовала с ним.
Макс был счастлив, потому что находился рядом с Брезачем и перед ними стояли тарелки, полные яств.
Брезач был счастлив, потому что был пьян и не слышал того, что говорила чуть ранее Вероника Джеку. Если бы он не был пьян, у него нашлось бы в этот вечер множество других существенных причин быть счастливым.
Джек видел их всех необычайно отчетливо благодаря шампанскому и мартини, он радовался тому, что они счастливы, и жалел о скоротечности их счастья; в этот вечер ему было ведомо прошлое и будущее каждого из них. Сам он не был счастлив или несчастен. В его душе установилось равновесие. Мартини и шампанское заливали ее своим холодным светом, и он с беспристрастностью электронного прибора изучал то, что в ней происходило. Замерзший под этим ледяным сиянием, Джек видел себя в объятиях Вероники, не знающим, что ему сказать — «Уходи» или «Останься», поскольку и то, и другое слово не сулили счастья. Слишком благоразумный и ответственный, чтобы ухватить радость, отказ от которой мучил его, слишком чувственный, чтобы поздравить себя с тем, что ему удалось вырваться из паутины лжи и предательств, которая стала бы платой за эту радость, он представлял собой любопытный образец современного человека, постоянно разрывающегося на части.
В результате тщательного обследования, проведенного с помощью точнейших приборов, мы можем теперь нарисовать полный портрет Джека Эндрюса, некогда известного под псевдонимом Джеймс Роял. Он наделен чувством ответственности, честен, верен в дружбе; будучи вынужден кого-то предать, Эндрюс неизменно старается сделать так, чтобы преданной стороной оказался он сам. Подробности — в нашем следующем бюллетене.
Сидя за столом и думая обо всем этом, Джек удовлетворенно усмехнулся; это была довольная усмешка ученого, которому удалось в ходе эксперимента подтвердить правильность своей теории. «Теперь, — решил он, оглядываясь по сторонам, — я могу сосредоточить внимание на других».
«Важным элементом этой компании, — подумал Джек, обводя взглядом стол, — остается человек, носящий фамилию Делани. Пока еще он — среда, в которой мы движемся, сила, которая нас объединяет. Но это скоро кончится. В последний раз мы пьем за него шампанское. Если бы не Делани, мы не сидели бы здесь, но нашей следующей встречей мы уже не будем обязаны Морису. Будут отданы почести молодости, здоровым сердцам, деньгам, любви. Брезач сделает шаг к центру системы».
Это поминки, подумал Джек. Друзья Делани по случаю его кончины собрались в ресторане, где усопшего знали, уважали, где он провел лучшие часы. Человек, носящий фамилию Делани, конечно, еще появится, но это будет уже совсем иная личность, потерявшая былую силу; его станут называть прежним именем только из соображений удобства и вежливости. Вспомнив Делани и Барзелли, еще недавно сидевших рядом, Джек посмотрел, не лежит ли рука актрисы на ноге Брезача под столом. Ее там не оказалось. Замена еще не была полной.
Как будет выглядеть Брезач через тридцать лет на подобных ночных пирушках, с какими женщинами он станет перешептываться, подумал Джек, глядя на Роберта и думая о Морисе, познавшем успех и провалы. Как повлияют на Брезача тридцать лет достатка, работы, разочарования?
— Мой юный друг, помни о человеке, лежащем в больнице, — медленно и отчетливо произнес Джек.
Брезач удивленно посмотрел на него, скользнув взглядом по отделявшему его от Джека восхитительному бюсту Барзелли, обрамленному розовыми кружевами. Джек с серьезным видом поднял руку, предупреждая, поздравляя, выражая свою любовь, — так поднимают руку в прощальном жесте отцы, под грохот оркестра провожая своих сыновей-капитанов на далекие войны.
— Что это на вас нашло сегодня, Джек? — спросил Брезач.
Джек заметил, что голос Роберта звучал сейчас более хрипло, чем обычно, и покачал головой, вспомнив, сколько его друзей и подруг погубили себя алкоголем, утонули в этом коварно поблескивающем море.
— Вино, нервы, честолюбие, женщины, переутомление, — лаконично ответил Джек.
Повернувшись, он приветливо улыбнулся миссис Холт; она парила над столом, словно сойдя с картины, которую написал бы Марк Шагал, если бы он родился в Оклахоме и жил в Риме. Миссис Холт сказала:
— Я очень хочу, чтобы вы, Джек, познакомились с миссис Лусальди, которая любезно согласилась отдать нам своего сына. Она знает, что на этот раз родится мальчик. У нее уже есть четыре мальчика и две девочки, и она всегда угадывала верно. Сегодня миссис Лусальди была у нас дома. Жаль, вы не видели ее. Она громадная, как рояль. Мне показалось, что в наш pallazzo вошла богиня плодородия.
Осторожно, Берта Холт, хотелось сказать Джеку. Как восприняли бы ваши слова оклахомские дамы? Возможно, услышав их, они перестали бы отпускать своих дочерей в Рим.
— Мне всегда нравилось в итальянцах, — мечтательно произнесла миссис Холт, плывя над куполами церквей сквозь римскую ночь, — то, что у них красивые зубы. Зубы — это так важно. Вы согласны, Джек?
Джек согласился с тем, что зубы — это важно. Затем Тачино галантно пригласил миссис Холт танцевать.
— О, вы так любезны, — сказала она итальянцу; миссис Холт встала и начала двигаться в объятиях Тачино с пьяной, притворно застенчивой улыбкой на лице, напоминая кошку, которой достались сливки, случайно разбавленные виски.
Хрупкая, изящная, бесплодная, она выполняла фигуры танца, ведомая сильными итальянскими руками; Джек с жалостью смотрел на женщину, верившую в то, что сын, чей-то сын, принесет ей счастье.
Сочувствие к Тачино требовало неземной доброты, его можно было жалеть только обобщенно, как представителя привлекательной, но вымирающей породы игроков, оптимизм которых заставляет их удваивать ставки до тех пор, пока после серии захватывающих дух выигрышей не придет окончательное поражение. «Прежде чем тебе исполнится шестьдесят, — мысленно произнес Джек обращаясь к итальянцу, — наступит вечер, когда ты не сможешь заплатить за обед в этом ресторане».
Возможно, больше других жалости заслуживал Макс, поскольку его ждало очередное изгнание. Он никогда уже не будет так близок с Брезачем. Роберт спал с ним на одной кровати, потому что они не располагали второй, они жили впроголодь, потому что оба не имели средств, и эта спартанская общность помогла Максу вновь поверить в человеческую доброту и любовь. Теперь у Роберта будет много кроватей, ежедневные праздники быстро войдут в привычку. Щедрость брата сменится благотворительностью; человек, существующий на подаяние, — всегда изгнанник. Радуясь успеху Брезача, мудрый Макс понимал, что каждая новая победа Роберта будет отдалять их друг от друга.
Жалость к Барзелли, безличная и чистая, носила эстетический характер; актриса вызывала ее лишь потому, что всякая красота недолговечна. Говорить о жалости к Барзелли правомочно в том смысле, в каком можно заявлять о жалости к прекрасному пустому зданию, которое когда-то превратится в груду камней.
Другое дело — Сэм Холт. С любовью наблюдая за танцующей женой, радуясь ее радости, он внушал тревогу за себя. Его счастье зависело от состояния жены и потому было зыбким, непрочным.
Заметив, что Джек смотрит на него, Холт повернул голову и улыбнулся:
— Славный вечер, правда?
— Да, славный.
— Не могу выразить, как я рад тому, что вы остаетесь с нами. Ваше присутствие вселяет в меня чувство уверенности. Мы нуждались в человеке, подобном вам. Надежном, ответственном, тактичном.
«Эпитафия для моей могилы, — подумал Джек. — Здесь покоится Ответственный человек».
— Я вот о чем сейчас думал, — произнес Холт. — Помните, я говорил вам о моем шурине, младшем брате Берты, я собирался взять его на должность помощника продюсера для снижения суммы налога?..
— Да, помню.
— Так вот, я передумал. Я не стану этого делать. Не буду взваливать сей груз на ваши плечи. Не потому, что он вам не понравится, — поспешно пояснил Холт, храня верность семье. — Он славный малый. Но это дело не для него... — Холт лукаво улыбнулся. — Я позабочусь о нем каким-то иным способом. Возможно, старым, испытанным. Бог с ними, с налогами. Пусть эти средства помогут отправить ракету на Луну.
Холт смиренно вздохнул, невольно, в сотый раз, с чувством стыда за свою расчетливость прикинув, в какую сумму обойдется ему до конца жизни этот славный малый, сорокачетырехлетний брат Берты. Затем лицо Холта посветлело.
— Замечательное торжество, верно? — Он добродушно посмотрел через стол на Брезача, который посмеивался, слушая что-то шептавшую ему на ухо актрису. — Готов поспорить, парень надолго запомнит этот вечер. Как обидно, что сегодня с нами нет Мориса.
Поминки, подумал Джек. Он здесь. Его дух витает над бокалами с шампанским. Только тело отсутствует.
— Сегодня во всех отношениях удачный день. Наверное, Мама сообщила вам об итальянке, которая обещала отдать нам своего ребенка, когда он... — Холт сделал паузу, ища подходящее слово. — Когда он... появится на свет.
— Да. Берта мне сказала. Поздравляю.
— Мы заберем его сразу после родов. Тогда Мама сможет почувствовать, что это на самом деле ее ребенок. Завтра она отправится в магазин покупать ему одежду и коляску. Ее жизнь существенно изменится, вы согласны? — с мольбой в голосе произнес Холт.
— Несомненно, — ответил Джек.
— В лучшую сторону, — поспешил уточнить американец, испугавшийся, что Джек может неверно истолковать его слова, допустив противоположное.
— Конечно, — подтвердил Джек.
— Я напишу лучшим педагогам в Штатах об этом мальчике. Если это будет мальчик, — снова лукаво улыбнулся Холт, — я отправлю его в лучшую школу. Гроутон или Эндоувер. Хочу, чтобы он ощущал привилегированность своего положения.
И вдруг за спиной Холта Джек заметил Веронику. Она шла вслед за метрдотелем, который вел ее к столику, расположенному в дальнем конце зала. Веронику сопровождал молодой, атлетически сложенный блондин, он держал девушку за локоть.
«Ну конечно, — испуганно подумал Джек, — я должен был это предвидеть. Куда еще могли пойти молодожены, прибывшие в Рим на один день? Сядьте в темный угол, — мысленно умолял их Джек. — Там, где вы будете незаметны». Он посмотрел поверх стола на Брезача, который что-то увлеченно рассказывал Барзелли.
Вероника и блондин сели за маленький столик, расположенный за углом Г-образного зала. Джек облегченно вздохнул. Но затем он увидел профиль Вероники, появившейся из-за края стены в мягком свете одного из прожекторов. Джек понял, что она подалась вперед; теперь Вероника была видна из их части зала. На мгновение танцующие заслонили девушку, и она исчезла из поля зрения Джека.
— В недалеком будущем, — Холт развивал тему воспитания сына, еще не родившегося у смуглой неаполитанки, — хотим мы, американцы, этого или нет, но нам придется вести за собой мир или хотя бы четверть, половину его.
Он говорил серьезным тоном. Чтобы подчеркнуть значимость произнесенных им слов, Холт опустил на запястье Джека свою руку — крупную, загрубевшую, созданную годами труда, не размягченную богатством.
— Мы должны сохранить планету узнаваемой. Конечно, мир изменится, но мы должны сберечь те ценности, которыми мы дорожим сейчас. И мы никогда не добьемся этого силой. Еще одна война, и сам Создатель не узнает свое творение. Мы должны будем добиться этого трудом, примером и убеждением. Странно, — покачал головой Холт, — мы, нация юристов, не способны уговорить иностранца не мочиться против ветра, нам приходится подкупать его или грозить водородной бомбой. Но это не значит, что мы должны перестать их уговаривать. Нет, сэр, — убежденно произнес он. — Это значит, что мы должны убеждать гораздо более эффективно. Чем образованнее человек, чем лучше он воспитан, тем легче ему убеждать. Я не могу похвастаться воспитанием, я рос как сорняк и имею право так говорить. А если парень, европеец по происхождению, с прекрасными природными задатками... не теряющий связи с родиной — мы проследим за этим. Возможно, мы с Мамой внесем некоторый вклад... — заключил он.
Джек увидел спутника Вероники, вышедшего из-за стены; блондин направился мимо бара в сторону туалета.
— Извините меня. — Джек встал. — Я только что заметил друга.
Он знал, что Холт сочтет поведение собеседника грубым и обидится, но упускать такую возможность было нельзя.
— Пожалуйста, извините. Я отойду на одну минуту. Надо поздороваться.
Стараясь не привлекать ничьего внимания, Джек прошел вдоль площадки для танцев к бару. Брезач даже не взглянул на Джека. Когда танцующие оказались между Джеком и столом Холта, Джек поспешил к Веронике, одиноко сидевшей за столом; перед ней стоял бокал шампанского и ведерко со льдом. На девушке было кремовое платье из парчи, оставлявшее открытыми ее плечи, волосы Вероники были собраны в пучок, закрепленный сбоку на голове. Ее красота обрела оттенок холодной изысканности; Джеку девушка показалась почти незнакомой. Какие бы муки Вероника ни испытывала в начале этого вечера, их следы были стерты с красивого лица, которое она демонстрировала сейчас миру и своему супругу.
— Вероника, — тихо промолвил Джек, подойдя к столу, — что ты здесь делаешь?
Она удивленно подняла голову.
— О, Джек. — Девушка испуганно посмотрела в сторону двери, за которой скрылся ее муж. — Я не могу говорить сейчас с тобой. Мой муж вернется через минуту.
— Тебе следует покинуть зал, — сказал Джек. — Немедленно.
— Джек, пожалуйста, уйди. Ты и так причинил мне сегодня боль. Я не хочу представлять тебя моему мужу. Мы уже встречались с его друзьями, и мне приходилось отвечать на их вопросы о моих римских знакомых.
— Слушай меня, — резким тоном произнес Джек, стиснув ее руку. — Брезач находится здесь. В другой части зала.
— Я тебе не верю. — Вероника испуганно взглянула на дверь туалета. — Роберт никогда не ходит в подобные места.
— А сегодня пришел. Я беспокоюсь о тебе.
Джек пожалел о выпитых мартини и шампанском. Он говорил сейчас не то, что хотел сказать. Он не желал говорить с ней о Брезаче. Он хотел говорить с ней о себе. Он хотел быть способным сказать ей: «Давай вернем назад ту минуту, когда ты поцеловала меня в гостинице, а я досчитал до шести». Он вдруг показался себе посредником и зрителем, наблюдающим за страстями других людей, посланником их ненависти и любви, исповедником, каналом общения, кем угодно, но только не главным действую щим лицом, активным участником событий, вовлеченным в них. Безучастность, вспомнил он вечер с Моррисонами и обвинения жены.
— Что мне делать? — спросила Вероника. Ее голос звучал не громко, но в нем присутствовали истерические ноты. — Я сказала мужу, что хочу танцевать. Он не хотел сюда идти. Мы не пробыли тут и десяти минут. У нас еще полная бутылка шампанского...
Она замолчала. Из ее горла вырвался сухой звук, похожий на всхлипывания. Муж Вероники вышел из туалета и начал пробираться между танцующими к своему столику. Он остановился возле него и вежливо улыбнулся Джеку, ожидая, когда Вероника их познакомит. Неподалеку медленно танцевали Тачино и Берта Холт.
— Ну? — неуверенно произнес муж Вероники, потому что она ничего не говорила.
Он был высоким, широкоплечим, очень красивым блондином с умными голубыми глазами.
— Вероника? — Он не отводил взгляда от Джека; имя жены он произнес с явно вопросительной интонацией.
— О, — выдохнула она, — извини, Георг. Я... Это мистер Эндрюс. Мой... друг. Он подошел, чтобы поздравить меня. Мой муж, Георг Струкер...
— Здравствуйте, — сказал Струкер без акцента.
У него был глубокий, грудной голос. Джек пожал твердую, сильную руку.
— Я... я надеюсь, что вы будете очень счастливы с Вероникой, — неловко произнес Джек.
Он слишком много выпил за этот чрезвычайно насыщенный вечер.
— Благодарю вас, — официальным тоном сказал Струкер. — Я в этом не сомневаюсь.
Сейчас Джек уловил цюрихский акцент, не показавшийся ему смешным. В облике этого крупного, сильного человека с резкими чертами лица и ледяными глазами не было ничего комичного. Фирма «Радость — источник Силы», швейцарское отделение, подумал Джек. Струкер не сел сам и не предложил сесть Джеку.
— Я послала мистеру Эндрюсу телеграмму, — излишне громко сказала Вероника. — Из Цюриха. Он...
Она замолчала, и Джек увидел, что ее глаза округлились; Вероника сжала губы, глядя на кого-то мимо Джека.
— Надо же, — произнес Брезач за спиной Джека. — Посмотрите, кто это. С новой прической. Добро пожаловать в Вечный город.
— Роберт, — выдавила Вероника. Она изо всех сил старалась выглядеть спокойной, но дрожащий голос выдал ее отчаяние. — Вот уж не думала встретить тебя в таком месте.
— За время твоего отсутствия произошли великие перемены. — Глаза Брезача были прикованы к девушке.
— Вероника, — сказал Струкер, — познакомь меня с джентльменом, пожалуйста.
— Да, конечно, — торопливо произнесла Вероника. — Извини. Я еще не спустилась с небес на землю. — Она заставила себя засмеяться. — Роберт, это мой муж Георг Струкер.
— Рад познакомиться, старина Георг, — сказал Брезач, по-прежнему глядя на Веронику. — Как прошла свадьба? Славно погуляли?
Теперь Джек понял, что Брезач обязательно устроит скандал.
— Пойдем, — шепнул он Брезачу и взял парня за плечо. — Не делай глупостей.
Брезач резким движением освободился от руки Джека. Струкер следил за Робертом с холодным любопытством, настороженно, неприязненно.
— Вот что я подумал, — сказал Брезач, не отводя глаз от Вероники, — нам всем следует выпить за здоровье жениха и невесты.
Он вдруг извлек бутылку шампанского из ведерка. Роберт застыл перед Джеком, прижав бутылку к груди, не обращая внимания на мокрое пятно, расползающееся по рубашке.
— Нарекаю вас Рогоносцем Первым, — громко и медленно произнес он.
Брезач поднял бутылку над головой Джека и окропил его волосы шампанским. Пенясь, оно стекло за воротник. Все это время Брезач не мигая смотрел на Веронику, лицо его оставалось бесстрастным.
— Прекрати, — сказал Джек, готовый в любой миг встать между Струкером и Брезачем, если швейцарец сделает какое-то движение. Но Струкер поначалу был слишком сильно изумлен, чтобы предпринять или произнести что-то. Он не двигался, с недоумением глядя на Брезача, пытаясь понять, кто такой Брезач — безобидный пьяница или человек, с которым через пару мгновений придется обойтись сурово.
— Теперь, дружище, — повернулся к Струкеру Брезач, — ваша очередь.
Джек не успел остановить его. Роберт снова поднял бутылку и облил шампанским аккуратную прическу Струкера.
— Роберт! — закричала Вероника.
— Нарекаю вас Рогоносцем Вторым, — произнес Брезач.
На мгновение все замерли. Музыка смолкла, в зале стало тихо. Люди смотрели на Брезача и Струкера. Швейцарец казался растерянным, недоумевающим, но добровольным участником церемонии, он беззлобно смотрел на Брезача. Затем он сделал движение столь быстрое, что Джек не успел защитить парня. Рука Струкера взлетела вверх. Удар пришелся в плечо Роберта. Бутылка упала на пол и с грохотом разлетелась. Потом Струкер влепил Брезачу две звонкие пощечины. Очки Брезача разбились, возле его глаз тотчас выступила кровь. Он не пытался защитить себя. Роберт стоял, серьезный и неподвижный, так, словно сцена была заранее отрепетированной и неизбежной. Джек обхватил его за плечи и попытался увести, но Струкер, шагнув вслед за Брезачем, ударил Роберта кулаком в лицо. Пока Джек пытался, с трудом протискиваясь между столиками, утащить парня подальше от Струкера, Макс каким-то чудесным образом появился между швейцарцем и Робертом и схватил Струкера за руки. Струкер, значительно превосходивший своими габаритами Макса, освободил одну руку и ударил венгра. Макс отлетел к столу, который спас его от падения на пол. Но и без того сцена была впечатляющей. Официанты повисли на Струкере, они удерживали его, пытаясь успокоить какими-то итальянскими фразами. Подошедшие Холт и Тачино увели Макса и Брезача; Джек тем временем стоял перед Струкером, собираясь дать швейцарцу отпор, если тот сумеет вырваться из рук официантов и броситься к Брезачу.
Струкер внезапно перестал сопротивляться. Он сказал что-то по-немецки, но официанты его не поняли.
— Довольно, — произнес Струкер. — Отпустите меня.
Официанты с опаской расступились. Струкер был бледен, волосы его намокли, но он подошел к столу и сел рядом с Вероникой, не глядя на девушку. Он окинул холодным взглядом зал; люди смотрели на него. Струкер поранил руку об очки Брезача, она кровоточила, пачкая залитую вином скатерть, но он не обращал на это внимание.
— По-моему, нам нужна новая бутылка шампанского, — сказал он старшему официанту, склонившемуся над ним.
В этот миг Джек не мог не восхищаться швейцарцем.
— Я очень сожалею о случившемся. Мой друг, кажется, сегодня выпил лишнего.
— Да, — равнодушно отозвался Струкер, — мне тоже так показалось.
Затем он повернулся к Веронике.
— Сядь прямо, — бесстрастно сказал он. — Ты уже не ребенок.
Она медленно выпрямилась. Из-за слез тушь вокруг ее глаз расплылась.
— Пожалуйста... — прошептала Вероника.
— Не сутулься, — не повышая голоса, сказал он, начиная наказывать ее.
Больше Джеку было нечего делать возле этого стола; он повернулся и пошел через площадку для танцев, чувствуя на себе взгляды посетителей.
Джек вызвался отвезти Брезача и Макса домой на такси. Он смыл в туалете кровь с лица Роберта и убедился в том, что кусочки стекла не попали в глаза. Брезач воспринимал все происходящее с отрешенностью лунатика. Он не сказал ни слова Джеку и не попрощался ни с Холтами, ни с Тачино и Барзелли, которые ждали Роберта на улице перед клубом, чтобы напоследок убедиться в том, что с ним все в порядке.
— Очень жаль, очень жаль, — огорченно произнес Холт.
Он бережно держал Берту под руку, словно инцидент в клубе напомнил ему о том, в каком жестоком мире живет его хрупкая, беззащитная жена.
— Как неудачно закончился вечер. — Холт печально покачал головой. — Кто мог подумать, что подобное может случиться в таком месте... в лучшем римском клубе... В Америке, конечно, это происшествие никого бы не удивило...
— Ничего страшного не случилось, — заявила Барзелли; похоже, эпизод ее позабавил. — Роберт — человек молодой. Молодежь вечно дерется. Утром все будет в порядке. Ему только требуются новые очки.
Сажая Макса и Брезача в такси, Джек услышал голос Тачино:
— Первый вечер без Тассети, и надо же... Если бы Тассети был здесь, уверяю вас, никому не удалось бы безнаказанно ударить моего гостя.
— Почему вы говорите — моего гостя? — сказала Барзелли. — Счет оплатил мистер Холт.
— Я говорю в широком смысле, — с достоинством произнес Тачино и зашагал к своему автомобилю.
В такси некоторое время было слышно лишь, как Макс посасывает разбитую губу. Затем венгр сказал:
— Мне сразу не понравилось лицо этого человека. У него физиономия комиссара. Очень жаль девушку, которой предстоит жить с таким типом.
Он снова принялся посасывать губу.
Всю дорогу Брезач сидел в углу, прижавшись головой к окну, и беззвучно плакал. Никакие слова утешения не дошли бы до него сейчас, и мужчины оставили Роберта в покое, они старались не смотреть в его сторону, пока такси громыхало по узким улочкам спящего города.
Когда машина остановилась, Макс сказал Джеку.
— Вам нет необходимости подниматься. Я о нем позабочусь. Пойдем, Роберт, — с трогательной нежностью в голосе обратился он к Брезачу.
Джек проводил взглядом двух друзей, скрывшихся в темном подъезде, затем попросил таксиста отвезти его в гостиницу. Пока он ехал, ему пришло в голову, что Вероника до сих пор, наверно, сидит со своим мужем в ночном клубе и пьет шампанское; человек с лицом комиссара, произнесший: «Сядь прямо. Ты уже не ребенок», продолжает безжалостно наказывать ее.
Последний шанс, последний шанс, подумал Джек. Завтра она уже будет в Афинах.
На мгновение он поддался соблазну. Джек даже наклонился вперед, собираясь обратиться к водителю. Он застыл на краю сиденья в неудобной позе. Водитель повернул руль, не снизив скорость. Джек откинулся назад. Нет, пусть бедная девушка останется в своей застрахованной швейцарской постели.
Через пять минут он уже был возле входа в отель.