ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
У портье Джека ждали две записки одинакового содержания. Клара Делани просила мистера Эндрюса позвонить ей в больницу, когда бы он ни пришел.
Поднимаясь к себе на лифте, он разглядывал эти послания, написанные неразборчивым почерком гостиничной телефонистки. «В больницу, в больницу», — читал он снова и снова. «Поминки, — подумал он, охваченный чувством вины. — Меня забавляла мысль о том, что мы справляем поминки по Делани».
Джек заспешил по устланному коврами коридору к себе в номер. Он открыл дверь и, оставив ключ в замке, направился к телефону, стоящему в гостиной. Горничная оставила включенной одну лампу возле телефона, яркий конус света выхватывал аппарат из полумрака комнаты.
Ему не сразу удалось связаться с Кларой. Дежурная медсестра сначала не соглашалась позвонить в палату Делани, ссылаясь на поздний час, и лишь после бурного спора вызвала Клару.
Джек посмотрел на часы. Стрелки показывали тридцать пять минут третьего. Он вспомнил слова Сэма Холта: «В таком месте... В лучшем римском клубе», а также кровь вокруг глаз Роберта Брезача, выступившую после того, как муж Вероники разбил парню очки.
Наконец после нескольких щелчков в трубке раздался голос Клары:
— Алло.
— Клара, — сказал Джек, — в чем дело? Что-нибудь случилось?
— Кто это? — недовольным тоном разбуженного человека спросила Клара.
— Джек. Ты просила меня позвонить. Я только что пришел и...
— А... — вяло произнесла Клара. — Джек.
— Как Морис?
— Без изменений. — В голосе Клары присутствовали странные ноты, которые воспринимались как знак враждебности.
— Я рад, что ты наконец решила прийти к нему, Клара. Уверен, ты поступила правильно.
Узнав, что Морису не стало хуже, Джек уже пожалел о своем звонке. Что бы ни собиралась сказать ему Клара, утром Джеку было бы гораздо легче вынести общение с ней.
— Послушай, Клара, уже очень поздно. Завтра вечером я, как обычно, приеду в больницу, и...
— Нет, ты не приедешь.
— Что ты сказала, Клара?
— Я говорю, завтра ты не приедешь в больницу, — произнесла Клара. — Я не пущу тебя в палату Мориса.
— Ты что говоришь?
— Навещать Мориса могут только его друзья. Ты ему не друг.
Джек вздохнул:
— Клара, несомненно, ты хочешь сказать мне нечто неприятное. Сейчас слишком поздно, чтобы говорить о неприятных вещах. Мы побеседуем утром...
— Больше мы никогда не будем разговаривать, — громко заявила она. — Не думай, что мне неизвестно о том, как ты обошелся с несчастным Морисом, когда он лежал на смертном одре. Он все мне рассказал.
— Как я обошелся с несчастным Морисом? — повторил Джек.
Он понимал, что ему следует немедленно опустить трубку, а утром связаться непосредственно с Делани, но атака Клары пробудила в нем любопытство.
— Ты предал его, — резким тоном произнесла Клара. — И это после всего, что он для тебя сделал...
— Клара, возьми себя в руки, — спокойно попросил Джек. — Объясни, каким образом я предал Мориса.
— Не считай меня идиоткой, — едва не срываясь на визг, сказала Клара. — Довольно. Сегодня ночью мы с Морисом все обсудили, теперь он будет слушать меня, позволит мне заботиться о нем. Он понял, что всю жизнь был слишком наивным и доверчивым, а теперь расплачивается за это. Отныне, — торжествующе произнесла Клара, — каждый, кто пожелает получить что-либо от Мориса Делани, прежде будет иметь дело со мной.
Прирожденная тюремщица, подумал Джек, наконец-то достигла вершины своей карьеры, ей дали ключ от тюрьмы.
— Мне ничего не нужно от Мориса и от тебя тоже. Но я приеду к вам сейчас, чтобы объясниться окончательно.
— Не утруждай себя. Ты не войдешь в палату. Я встану у ее двери. Он больше не будет растрачивать свое время и чувства на людей, вонзающих ему в спину кинжал.
— Ладно, Клара, — не повышая голоса, сказал Джек, — на сегодня довольно. Попытаюсь что-нибудь понять утром. Сейчас я ложусь спать.
Он собрался опустить трубку.
— Мне все известно! — закричала Клара, и Джек подумал о том, что своим безумным, пронзительным голосом она разбудит немало больных. — А теперь и Морис все знает о своем верном друге Джоне Эндрюсе, некогда жалком актеришке без гроша за душой, которого он вытащил из сточной канавы. Не думай, будто мне неизвестно, что происходило у него за спиной. У меня есть свои источники информации. Хильда звонит мне три раза в день, десять минут назад я говорила с Сэмом Холтом. Тебе не удастся ничего от меня скрыть...
Возможно, подумал Джек, мгновенная смерть была бы лучшим исходом для Мориса. Тогда ему никогда бы не пришлось слушать голос Клары.
— Я не пытаюсь ничего утаивать, — тихо, спокойно произнес Джек, надеясь, что она последует его примеру.
Он знал, что Клара находится в одной комнате с Морисом, и с ужасом думал о том, какой вред наносит больному человеку ее полный ненависти голос.
— Ты не станешь отрицать того, что пытался отлучить Мориса от работы на год? — так же громко, как и прежде, прокричала Клара.
— Я пытался убедить его в том, что ему следует беречь здоровье. Это я признаю.
— Беречь здоровье! — завизжала она. — Не тревожься о его здоровье! Он переживет и тебя и меня.
Никакие аргументы, медицинские или любые другие, никогда не убедят Клару в том, что ее энергичный, полный жизненных сил муж может умереть, понял Джек. В каком-то смысле это мнение Клары было лестно для Делани и говорило о силе ее любви к нему.
— Ты пытался отстранить Мориса от дел на год, чтобы за это время вместе с парнем занять ключевые позиции. Тебе известно, как много значит для Мориса сценарий этого мальчишки. Как он нравится ему. Ты знал, что фильм, снятый по этому сценарию, снова вознесет Делани на вершину, и ты интриговал, чтобы лишить его этого шанса. Ты воспользовался беспомощным состоянием Мориса, чтобы заставить его согласиться. У тебя хватило наглости сказать Морису в лицо о том, что ты рекомендовал Брезачу не отдавать сценарий. Ты полагал, что Делани не в силах защитить себя. Ты не станешь это оспаривать?
— Я не хочу больше с тобой говорить, Клара. По-моему, ты лишилась рассудка и не способна прислушаться к голосу разума.
— С моей головой все в порядке, — разъяренно произнесла она. — Именно поэтому ты старался скрыть все от меня. Ты боялся, что я разоблачу тебя. Оказывается, ты хочешь погубить не только будущее Мориса — не думай, будто я не знаю о том, что ты и этот сумасшедший парень собираетесь перемонтировать картину, испортить ее, выбросив лучшие эпизоды. Ты, негодяй, преднамеренно пытаешься отнять у Мориса последний шанс; у тебя хватает наглости прийти к нему в палату и разыгрывать участие, изображать из себя его друга, посылать ему цветы.
«Я должен выслушать ее до конца, — подумал Джек, убрав трубку от уха. — Пусть она скажет все, а потом я поговорю с Морисом...»
— Я знаю, почему ты так поступил, прекрасно знаю! — продолжала она. — Ты ему завидуешь, ты всегда ему завидовал. Его успехи не давали тебе покоя. Ты так и не простил ему то, что он спал с той шлюхой, твоей женой...
Джек услышал далекий голос Делани.
— Клара, — сказал Морис, — ради Бога, замолчи.
— Я замолчу, когда сочту нужным, — громко ответила мужу Клара и снова заговорила в трубку: — Не надейся, что тебе удастся осуществить свой замысел. Морис уже говорил с Холтом. Ты и этот безумный мальчишка отстранены от работы. Завтра утром Тачино возьмет все в свои руки и доведет дело до конца, а ты можешь убираться восвояси, к своим клеркам...
— Сначала я поговорю с Морисом.
— Тебе никогда больше не удастся с ним поговорить, — заявила Клара.
— О Господи, — донесся до Джека голос Делани. — Дай мне телефон.
Несколько секунд в трубке было слышно дыхание Клары, затем в ней зазвучал слабый, усталый голос Делани:
— Что ты хочешь сказать мне, Джек?
— Это правда, что ты поручаешь Тачино закончить фильм?
— Да.
— Выслушай меня внимательно, Морис. Я говорю это не ради себя, а ради тебя. Я постараюсь убедить Холта в том, что Тачино нельзя подпускать к фильму, завершить его должны мы с Брезачем. Это единственный шанс...
Делани вздохнул.
— Джек, — тихо сказал он, — если завтра я узнаю, что ты появился возле съемочной площадки, я поднимусь с постели и сам встану около камеры.
— Морис, возможно, мы говорим с тобой в последний раз — возможно, никому больше не удастся поговорить с тобой, — поэтому я должен сообщить тебе кое-что еще. Твое тщеславие всегда губило тебя, а сейчас ты завершаешь этот процесс. Клара подогревает твое тщеславие, потому что она хочет подвести тебя к краху. Потерпев крах, ты придешь к ней; когда тебе плохо, ты всецело принадлежишь ей. Она сказала мне об этом на третий день после моего приезда в Рим. Ты — человек, стоящий на краю пропасти. Это известно всем, кроме тебя, Морис. Я сделал все, чтобы оттащить тебя от бездны, у тебя еще есть шанс спастись, еще есть что спасать. Ты доказал это во время нашего последнего разговора в больнице. Воспользуйся этим шансом...
— Ты закончил? — спросил Делани.
Джек вздохнул:
— Да, закончил.
— Уезжай из города, Джек, — прошептал Делани. — И поскорей.
Джек медленно опустил трубку. Раздался негромкий щелчок, в комнате стало тихо. «Надежды нет, — подумал он. — А я-то думал, что спас его». Джек вспомнил, какое удовлетворение он испытывал недавно по этому поводу, и печально покачал головой. Оставалось сделать только один звонок. Он снова поднял трубку и спросил у телефонистки номер Холта. Сэм не спит, подумал Джек, в эту ночь все бодрствуют.
— Сэм, — сказал он, услышав голос Холта, — полагаю, вы знаете, почему я звоню.
— Да. Миссис Делани пятнадцать минут назад оказала мне честь своим звонком.
— По-моему, это конец.
— Не обязательно, — заметил Холт. — Я готов считаться до известного предела с мнением Мориса, но здесь затронуты интересы многих людей и большие средства. Если вы согласитесь, мы продолжим работу в прежнем составе, вы будете исполнять обязанности режиссера; я уверен, в конце концов Морис прислушается к голосу разума.
— Нет, Сэм. Он не прислушается к нему, и я не стану продолжать. Морис вызвал меня сюда, и он же дал сигнал к отъезду. Я уезжаю.
— Я вас понимаю, — произнес Холт. — Мне очень жаль. Могу ли я чем-то вам помочь?
— Я вылечу первым самолетом, на который мне удастся сесть. Вы объясните все Брезачу?
— Конечно, Джек.
— Если окажетесь в Париже, Сэм, позвоните. Я угощу вас с Бертой обедом.
— Обязательно позвоню, — пообещал Холт. — Будьте уверены. В какое время вы улетаете?
— Надеюсь, я смогу взять билет на час дня.
— Утром вам доставят в отель чек.
Джек безрадостно засмеялся:
— Не очень-то удачно вы потратили эти деньги, верно, Сэм?
— Я же нефтедобытчик. Привык рисковать. И проигрывать.
— Вы по-прежнему собираетесь основать кинокомпанию с Делани и Тачино? — из любопытства спросил Джек.
Холт надолго смолк.
— Наверно, нет, Джек, — сказал он наконец. — Вернусь к нефти. С ней у меня лучше получается.
— Позаботьтесь о моем друге Делани, Сэм.
— Боюсь, я не в силах ему помочь, — тихо произнес Сэм. — И никто не в силах. Спокойной ночи, Джек.
— Спокойной ночи. — Джек опустил трубку.
Finito, [57] подумал он.
Джек обвел взглядом темную комнату, единственным источником света в которой была настольная лампа, отбрасывавшая яркий свет на блестящий телефон. Холодная, неуютная, обманчиво роскошная гостиная казалась пристанищем для одиноких, разочарованных путешественников. На столе возле двери стояли полупустая бутылка шотландского виски, открытая бутылка содовой и несколько бокалов. Джек налил себе виски и добавил в него немного содовой. Газ из нее уже вышел, но Джеку было все равно. Он стоял, не снимая пальто с поднятым воротником.
Узы дружбы обрываются, подумал он, любовь умирает. Со щелчком опущенной трубки.
Ему не хотелось ложиться спать. Не выпуская бокала из руки, он прошел в спальню, зажег свет, вытащил два своих чемодана и начал собираться. Надо упаковать в чемоданы все. Весь город. Бросил изданного в 1928 году Бедекера (Где следует дождаться заката) на дно чемодана, которым собирался защищаться от ножа Брезача. Затем опустил туда же томик Катулла (Значит, время пришло — поспешно юноши встали...), извлек из ящиков шкафа стопку сорочек и небрежно положил их на книги. Он заметил на ткани темные влажные пятна и понял, что из носа снова пошла кровь. Джек поднес платок к лицу, выпил еще и продолжил сборы.
В этой комнате, посреди ночи, смерть коснулась его, потрогала костлявой рукой, прошептала неясное предупреждение, напомнила о потерянных друзьях, самоубийцах, о тех, кто погиб в бою, умер от разочарования, несправедливости, алкоголизма или просто потому, что пришло время умереть. Кэррингтон, Деспьер, Дэвис, мужчины, игравшие в покер в горящем Лондоне, Майерс, Катцер — призраки, восставшие из могил, находящихся в Калифорнии, Африке и Франции, — выстроились на перекличку.
Джек отхлебнул виски, отнял окровавленный платок от носа, уложил три костюма в хитроумный, запатентованный, бесполезный американский чемодан, вспомнил сны, преследовавшие его в этой кровати, девушку, которую он любил здесь, нож, смятую простыню, тот незабываемый миг, когда смерть показалась ему желанной.
Он не умер в Риме. Смерть прошла рядом с Делани и, возможно, еще вернется за ним. Деспьер погиб, но случилось это не в городе. Деспьер, душа которого приняла Рим в ту минуту, когда он впервые проехал через Фламиниевы ворота, человек, всегда готовый что-то праздновать, а утром платить за радость.
Пей, истекай кровью, собирай вещи.
Где сегодня поют цыгане? Что делает сейчас жена, которую Деспьер назвал однажды приятной женщиной?
Джек подумал о женщинах, лежавших в эту ночь в своих постелях. Жена, несомненно, любящая его, но и хранящая свои тайны, сейчас, наверно, крепко спит; она, как всегда, встретит его фразой: «Хорошо провел время, cheri?» Что, если он задаст ей тот же вопрос, а она ответит искренне? Как он к этому отнесется?
Вероника, обладательница роскошного тела, должно быть, предается на брачном ложе еще не успевшей угаснуть страсти; ей, наверно, удалось с помощью лжи отвести подозрения мужа. Шампанское высохло на аккуратно причесанной альпийской голове.
— О Господи, — с горечью промолвил Джек, затем направился в гостиную и налил в бокал виски.
Берта Холт, женщина с манерами и внешностью настоящей леди, пропитанная алкоголем, защищенная любовью преданного ей мужа, ждущая того часа, когда щедрое итальянское лоно произведет на свет малыша, призванного спасти жену миллионера и наполнить смыслом ее жизнь, видящая сейчас во сне кормилиц, детские коляски, нагрудники, пеленки.
Клара Делани, лежащая на раскладушке в темной больничной палате, единоличная собственница окружающих ее руин, растворяющая в серной кислоте своей любви то, что осталось от ее мужа.
Барзелли, через мозг которой проплывала длинная вереница мужчин, безнравственная, ветреная, сильная, обращающаяся с деньгами, любовью, славой так же грубовато-хладнокровно, как итальянская крестьянка с выводком своих симпатичных, шумных детей.
Карлотта, научившаяся владеть собой, обнаружившая, что ее лучшие годы начались, когда она разменяла пятый десяток, живущая ради секса и любви, алчно хватающая то и другое, наконец успокоившаяся... Одинокая, всегда боявшаяся одиночества...
Куда вели нити любви, тянувшиеся сквозь ночь? К Брезачу с его окровавленным лицом и Деспьеру, умершему за гонорар, к Холту, обремененному женой-пьяницей, мечтающей о чужом ребенке, к Делани, запертому ревнивой супругой в клетку, лишенному женщины, в объятиях которой он обретал невинную радость, женщины, длинными зимними итальянскими вечерами дарившей ему молодость? Нити любви вели к разорванной жизни Джека, к трем его бракам, к тройной боли, сомнениям, разочарованиям, ненависти, однообразию. «Знаешь, ты не спал со мной уже более двух недель». Нежный обвиняющий голос в аэропорту. (Почему она не нашла более тихого места?)
В плену у женщин. Так когда-то сказал Делани.
Везде боль. Где искать спасения? Работа, честолюбие... Холт работал, Морис Делани не утратил честолюбия. Что касается значимости результатов их труда... Кто может утверждать, что на каких-то весах вечных ценностей два-три хороших фильма, снятых Делани в молодости, не перетянут тысячи холтовских скважин с нефтью? Приносят ли Холту облегчение в бессонные ночные часы мысли о его нефти, исцеляют ли Делани воспоминания о двух-трех фильмах, созданных в другом веке?
Деспьер, погибший в Африке, по-своему честолюбивый, работал, воевал. Специалист по насилию, он заслужил право, уезжая на очередную войну, написать: «Это обоюдная подлость».
Смерть, смерть, нашептывали Джеку призраки. Сирены, чьи голоса доносились из римской ночи, заставляли мечтать о забытьи, о смерти. Без воска в ушах, не привязанный к мачте, Джек слушал, протягивая к ним руки.
То, что подобное происходило с ним, казалось невероятным. Не пристало Джеку Эндрюсу, здоровому человеку с развитым чувством ответственности, бросать неуверенные взгляды на открытое окно, на пузырек со снотворным. Не должен он завидовать избавившимся от всех проблем мертвецам, которым не приходится ежедневно сравнивать себя с теми людьми, какими они были в молодые годы, искать признаки упадка, свидетельства компромисса в каждом своем шаге.
И все же это происходило с ним.
В последние две недели с Джеком что-то случилось — он стал испытывать желание умереть.
Причин было немало — случайный удар, обрушившийся на него в день приезда возле отеля, то ли наказание, то ли предупреждение (Вот что они пели, когда тонула «Дория», женский смех, донесшийся из такси), кровотечение, пятна на пиджаке, бык, повисший над дверью, парень с ножом, приснившиеся Джеку лысые мужчины в фартуках, расчленяющие его тело на куски в лесной избушке, немецкие священники, отнявшие у него любовь, фамилии умерших людей на экране, тот стройный юноша, которым он был когда-то, тоже исчезнувший навеки («Eh bien, — писал Деспьер, охваченный предчувствием гибели, — худшее осталось позади. Ты не должен удивляться. В мире, полном насилия, насильственная смерть — нормальный исход»), Делани, рухнувший на землю возле тренировочного круга, обреченный, потому что его нельзя спасти... Люди, находящиеся справа и слева от Христа во время Страшного Суда. Братство угодивших под хлыст Фортуны, тех, кому досталась правая грудь. Первый и последний Страшный Суд.
Джек тряхнул головой. Довольно выяснять причины.
Какими бы они ни были, он стоял сейчас один посреди неуютной, темной комнаты, никому не принадлежащей и никого не радовавшей, между полночью и рассветом; Джек старался прогнать из головы мысль о том, что было бы лучше, если бы его не вытащили из горящего дома, если бы Уилсон не нашел кабинет полковника.
Он зажег светильник, налил себе еще виски, подошел к висящему на стене зеркалу и стал беспристрастно изучать свое отражение. Подопытная обезьянка Господа, зафиксированная на операционном столе для вивисекции. Зеркало — это нож.
Его внимание привлек странный звук. Низкий, гортанный, он то становился громче, то затихал, напоминая предсмертные стоны какого-то зверя. Он доносился с улицы. Джек отошел от зеркала и шагнул на маленький балкон. Посмотрел вниз. Человек с непокрытой головой, в распахнутом пальто стоял, раскинув руки в стороны, посреди пустынной, темной улицы и кричал, обращаясь к закрытым окнам, каменным римским стенам, к Джеку. Две проститутки, остановившись, смотрели на него. Сначала нельзя было разобрать слов и понять, на каком языке он говорил. Затем Джек узнал английские фразы. «Господи, я так одинок Господи, неужели никто мне не поможет? О Господи...»
Одна из проституток засмеялась. Джек услышал ее звонкий, девичий смех.
Внезапно Джеку показалось, что пьяный с распростертыми руками — тот самый американец, который ударил его возле отеля. Затем мужчина опустил руки и, нечленораздельно бормоча, направился по проезжей части к фонарному столбу. Теперь Джек смог разглядеть его лучше. Это был другой человек.
— О Господи, — произнес пьяный, он поднялся на тротуар и заковылял вдоль темной стены здания. — О Господи, я так одинок... Неужели никто мне не поможет?
Человек остановился. Взъерошил волосы пальцами, огляделся по сторонам. Затем торопливо застегнул пальто, поднял голову и, размахивая руками, точно солдат на параде, зашагал дальше и вскоре скрылся за углом.
Джек поморгал. Все завершилось так быстро, так стремительно, что трудно было поверить в то, что это не было сном. Еще несколько мгновений он смотрел на угол дома, за которым исчез пьяный; ему казалось, что сквозь шум ветра, раскачивавшего шторы, слышен далекий жалобный голос: «Одинок... одинок».
Проститутка снова засмеялась, затем обе женщины ушли.
Джек вернулся в комнату, закрыл дверь балкона. Взяв бокал, принялся ходить по ковру.
Ночь была зловещей, опасной. Ему довелось услышать крик отчаяния. В номере было слишком много зеркал, ее наполняли призраки прошлого. Позолоченные часы, висевшие над дверью, громким тиканьем напоминали о неумолимом беге времени. Крик пьяного «Я так одинок» по-прежнему звучал в комнате; он был приговором, угрозой.
Джек понял, что он не сможет провести сегодняшнюю ночь в этих неприветливых комнатах. Он вдруг вспомнил женский смех, доносившийся с улицы, и внезапно осознал, что это была та самая немка в красных туфлях. Джек шагнул к двери. Вот чем надо завершить эту поездку — объятиями немецкой шлюхи. Почему нет? Безрадостный конец веселого путешествия. Тогда, по крайней мере до утра, он будет не один.
Потом он остановился. Шлюха. Это слово Джек уже слышал сегодня. «Эта шлюха, твоя жена!» — вопила обезумевшая Клара.
«Вот и хорошо, — мстительно подумал Джек. — Зачем выходить из здания? У нас в семье есть своя шлюха».
Он подошел к телефону.
— Соедините меня с мисс Карлоттой Ли, — официальным, деловым тоном произнес он, словно боялся, что телефонистка подумает о нем нечто плохое. Десять минут четвертого. Хорошее испытание для развода — разбудить телефонным звонком бывшую жену в начале четвертого часа ночи.
— Да? — сонно отозвалась Карлотта.
— Карлотта, сейчас десять минут четвертого. Можно к тебе зайти?
На мгновение в трубке стало тихо. Затем Карлотта сказала:
— Мой номер — триста двадцать четвертый. Дверь будет открыта.
Но это вовсе не было местью. Совсем наоборот.
Они лежали рядом в темноте на широкой кровати. Комната была маленькой; теплый воздух, насыщенный ароматами, которые Джек считал забытыми, вернул его в дом, который он покинул много лет назад.
Они предавались любви истово, как люди, исполняющие священный ритуал. Они предавались любви медленно, неторопливо. Они предавались любви нежно, как бы боясь неосторожным движением причинить боль партнеру. Они предавались любви страстно, словно за истекшие годы в них накопился голод, который нельзя утолить одним-единственным актом. Они предавались любви спокойно, обстоятельно, как старые любовники, испытывая в то же время восторг и волнение первой близости. Они одновременно находились у себя дома и на чужой территории, острота ощущений сочеталась с обыденностью чего-то хорошо знакомого. Наконец, они предавались любви радостно, прощая друг друга, обретая друг в друге долгое, всепоглощающее наслаждение.
Она опустила голову ему на руку. Он дотронулся до Карлотты. Ее кожа была удивительно нежной. Плоть. Он вспомнил утро в капелле. Плоть.
Карлотта вздохнула устало, счастливо. «Наша плоть, — подумал Джек, — дарует нам удовлетворение, блаженство, ощущение праздника. Мы постигаем плотью сущность смерти, расплачиваемся ею за радость ночи».
Подопытная обезьянка Господа, подумал он. Но значительная часть Его экспериментов сопряжена с любовью, наслаждением. Условия сделки не столь уж невыгодны.
Они очень стыдливы, вспомнил он, и спариваются только под покровом ночи, тайком; прежде чем вернуться в стадо, они моются в реке... «Сегодня, — сказал себе Джек, — мы спаривались под покровом ночи, тайком. Мы поднимаемся в своем поведении до уровня слонов». Когда нарождается молодой месяц, они идут к реке и тщательно моются в ней; поприветствовав таким образом планету, они возвращаются в леса.
«Месяц сегодня молодой, — подумал он, — моя река — Тибр».
Джек провел рукой от груди Карлотты к ее бедрам. Это было уже не то восхитительное молодое тело, которым он любовался в Калифорнии. Линии расплылись, сейчас даже самые элегантные наряды не смогли бы скрыть ее полноту. Джек знал, что теперь она, глядя на себя в зеркало, постоянно оплакивает свою утраченную красоту. Но это располневшее опытное тело только что подарило ему наслаждение такое острое и завершенное, какого он не испытывал никогда прежде.
— У меня такое чувство, будто я собираю урожай, а не занимаюсь любовью, — прошептал он ей в ухо.
Карлотта усмехнулась:
— У испанцев есть поговорка: «На самом деле мужчины любят полных женщин, сладкие вина и музыку Чайковского, однако скрывают это».
Они засмеялись. Это был чувственный смех старых друзей, счастливых любовников, простивших друг другу все. Этот смех прогонял призраков, снимал боль, избавлял от страхов и недобрых предчувствий.
— Полная женщина. — Джек ласково поглаживал ее плечо.
— Я знала, что это когда-нибудь случится.
— Да, — отозвался он.
Теперь происшедшее казалось ему неизбежным, закономерным.
— Мы должны были освободиться от ненависти, — сказала Карлотта.
Они какое-то время лежали молча.
— Ты завтра уезжаешь? — спросила она.
— Да.
— Будешь завтра спать со своей женой?
— Да.
— И думать обо мне?
— Нет. О жене.
И в этот миг Джек почувствовал, что еще никогда не желал свою жену столь сильно; он знал, что, вернувшись в Париж, обнимет ее с любовью и восхищением, будет дорожить ею. То, что поначалу замышлялось как месть, Карлотта своей женской щедростью превратила в акт прощения. Простив ее, Джек разрушил стену, которую возвел между собой и любовью, между собой и верой в любовь, ту стену, которую он начал строить в горящем Лондоне, когда молодой летчик сказал: «Она оказалась старой, тридцатилетней, но еще привлекательной и умелой».
Он поцеловал ее. Джек не поделился своими мыслями с Карлоттой, но ее тронула нежность его поцелуя; она улыбнулась:
— Ты рад случившемуся?
— Да. У меня больше причин быть благодарным тебе, чем ты полагаешь.
— Это хорошо, — сказала она и, помолчав, спросила: — Мы с тобой еще будем когда-нибудь заниматься любовью?
— Наверное, да. — «В этом больше нет необходимости», — подумал он. — Когда-нибудь, где-нибудь.
Она усмехнулась с легкой грустью.
— Когда-нибудь, — прошептала Карлотта. — Где-нибудь.
Утром Джек отправился искать подарки жене и детям, на которые он решил потратить купюру достоинством в десять тысяч лир, полученную от дамы из Бостона, сопровождавшей пьяного американца. Он шагал по оживленным, залитым солнечным светом улицам Рима, разглядывая сверкающие витрины. Хотя Джек спал в эту ночь не более часа, он не испытывал усталости и с удовольствием бродил по магазинам женской одежды, среди шарфов и свитеров, а также среди кукол и игрушечных автомобилей. Благодаря полученному от Холта чеку он чувствовал себя богатым. Джек купил дорогие подарки.
Обменяв в отеле двести пятьдесят долларов на лиры, Джек положил деньги в конверт, чтобы отдать их Гвидо в аэропорту. Благодарственное подношение местным богам, подумал он, заклеивая конверт. Он никому не звонил утром — ни Карлотте, ни Делани, ни Холту, ни Веронике, ни Брезачу. Все кончилось этой ночью, сказал себе Джек.
Его самолет вылетал в час дня; Гвидо молча вез его по неаполитанскому шоссе. Ярко светило солнце. Гвидо был серьезен, даже печален. Джек чувствовал, что Гвидо привязался к нему и жалеет о том, что эти две недели истекли. «Он вспомнит обо мне с добрым чувством, — подумал Джек. — когда приедет в Тулон к женщине, на виноградниках которой работал во время войны».
У входа в аэропорт он вручил Гвидо конверт и попросил не вскрывать его до тех пор, пока не вернется в Рим. Гвидо кивнул, его глаза взволнованно вспыхнули, мужчины пожали друг другу руки. Джек постоял у дверей, провожая взглядом отъезжающую машину. Затем вслед за носильщиком отправился внутрь здания. Его багаж взвесили, Джек прошел регистрацию; подойдя к двери с надписью Dogane, [58] он заметил вбегающего в аэровокзал Брезача. Парень был без очков, вокруг его глаз темнели многочисленные порезы, он близоруко оглядывался по сторонам, пока не увидел Джека, и тут же поспешил к нему.
— Я хотел попрощаться, — с ходу заявил он. — Холт, помимо прочего, сказал мне, что вы улетаете.
— Как дела на студии? — спросил Джек.
Брезач мрачно засмеялся:
— Хаос. Все кричат друг на друга. Спорят. Даже в мужском туалете. Стайлз снова запил. Тачино рвет и мечет. Он уже дважды за сегодняшнее утро уволил меня. Никто не снял и метра фильма. Мне кажется, что работа над картиной не будет завершена раньше Рождества. Ну и пусть. — Он пожал плечами. — Я принес вам кое-что. — Брезач опустил руку в карман пальто и вытащил оттуда закрытый складной нож. Вид у парня был несчастный, страдальческий. — Вот, возьмите.
Джек взял нож. Он подержал его на ладони, как бы взвешивая, и положил в карман пальто.
— Мне следовало воспользоваться им. — На лице Брезача дрогнула мышца. — Вонзить его в кого-нибудь. Возможно, в себя.
— Не говори глупостей, — добродушно произнес Джек.
— Я должен был убить Веронику вчера вечером. Никому не должно сходить с рук то, что она совершила по отношению ко мне... человеку, который так ее любил... А вместо этого я выкинул идиотский номер с шампанским...
— На самом деле, — улыбнулся Джек, — это было даже забавно. Возможно, это пойдет на пользу их браку. Он начался на реалистической ноте.
— А потом позволил увести себя, как ребенка, — с отвращением продолжил Брезач. — Случись это еще неделю назад, я бы остался там и дрался до конца... Вот чего я стыжусь более всего. Знаете, почему я разрешил Максу увести меня?
— Почему?
— Потому что, стоя там, даже тогда, когда этот негодяй наносил мне удары, я думал: «Если я затею серьезную драку, меня арестуют и, возможно, выгонят из Италии. Я не смогу доснять картину Делани, сделать свою...»
— Да, — согласился Джек, — вполне возможно.
— Я стал сговорчивым, осторожным. — Лицо Брезача побледнело, свежие порезы стали более яркими. — Смотрите, что со мной сотворил первый же успех. Пройдет месяц, и я буду смеяться над этой историей. Мое благоразумие оказалось напрасным. Так мне и надо. Я заслужил такой исход. Каким человеком я стану через пять лет? Что меня ждет?
— Не бойся, ты уцелеешь.
— Джек... — смущенно, неуверенно произнес Брезач. — Могу ли я рассчитывать на вашу помощь, если когда-нибудь она понадобится мне?
Джек с жалостью посмотрел на парня, чьи надежды обратились в прах, близорукого, печального, с порезами вокруг глаз.
— Конечно. — Джек попытался улыбнуться. — Позвони мне. Меня легко найти.
— А пока, — произнес Брезач, — вы не хотите дать мне какой-нибудь совет?
Джек взъерошил пальцами волосы, пытаясь найти нужные слова. Затем вспомнил Кэррингтона, этого замечательного человека, и фразу, которую тот сказал пришедшему к нему молодому актеру.
— Радуйся жизни, — произнес Джек.
Коснувшись рукой плеча Брезача, он направился через дверь к стойке таможни.
Через пятнадцать минут его самолет уже был в воздухе. Лайнер пронесся над ипподромом, расположенным на берегу реки, в водах которой отражались небольшие белые облака. Джек сидел у окна. Он в последний раз посмотрел вниз. Там, под ласковым средиземноморским небом, лежал залитый солнечными лучами чудесный город.
Самолет изменил курс. Джек откинулся на спинку кресла, расстегнув ремень. Воздушный корабль набирал высоту, приближаясь к Альпам.
Что ж, подумал Джек и поприветствовал планету.