ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Когда Джек ехал в отель, его переполняла радость. Ему хотелось устроить себе праздник. Теперь, когда решение было принято, страхи и сомнения последних нескольких дней казались далекими и беспочвенными. Джек испытал облегчение, обнаружив, что недооценивал честность и порядочность Делани; Джек был благодарен другу за то, что тот проявил свои лучшие душевные качества. К этим чувствам примешивалось чувство удовлетворения. Его позвали на помощь, и он выручил друга. Хотя ситуация оказалась более сложной и опасной, чем можно было ожидать, Джек полагал, что Делани спасен. И это было отчасти заслугой Джека, который крайне редко оставался довольным собой; нетривиальность проблем служила дополнительным вознаграждением.
Джек был бодр и зверски голоден. Он предвкушал удовольствие от ужина и трех мартини, которые ему предстояло выпить за Делани. Боль, вызванная смертью Деспьера, не притупилась, но она отошла в глубь души благодаря приливу оптимизма и возбуждению, связанных с предстоящим началом новой жизни. Риск, которому Джек подвергал себя, теряя должность в солидной организации и право на пенсию, опасность того, что все три картины не удадутся и на пороге пятидесятилетия он останется без работы, — все это усиливало ощущение вернувшейся молодости. Готовность с легкостью идти на риск, презрение к опасности были составляющими молодости. Возможно, лучшими ее составляющими.
Риму было совсем не трудно казаться лучшим в мире городом для проживания, и сейчас Джек не сомневался в том, что это правда. Он решил как можно скорее привезти сюда Элен, чтобы она начала подыскивать жилище для семьи. Дом в Кампанье, недалеко от Рима, с садом. Оливковые деревья, виноградник (заманчивая библейская мечта северян), голоса детей, говорящих по-итальянски с садовниками и прислугой, близость пляжей, немаловажная в жаркую пору. Было бы неплохо снова разбогатеть после долгих относительно бедных лет, не думать о том, могут или нет они позволить себе новый автомобиль, новую одежду, отдых... Свободный характер новой работы, возможность быть хозяином самому себе, говорить с кем угодно на равных — все это казалось радужной перспективой после многолетнего пресса бюрократической пирамиды, после длительной боязни произнести какое-то слово, способное повысить военный потенциал русских или вызвать гнев начальства. Человек, работающий в аппарате НАТО, зачастую окружен скучными, заурядными людьми, которых среди политиков, чиновников и генералов гораздо больше, чем в кинематографической среде, где человек в большей степени принадлежит себе.
Джек сидел на переднем сиденье возле Гвидо, любуясь Римом, его еще оживленными улицами, и даже льющийся из автомобильного динамика голос певицы, исполнявшей «Volare, cantare», не мог ухудшить ему настроение. Он даже не попросил Гвидо выключить приемник.
Когда «фиат» подъехал к отелю, Джек сказал Гвидо, что примет душ, переоденется и через четверть часа спустится. Он зашагал по вестибюлю, напевая себе под нос; ждавшие Джека душ и переодевание казались ему частью ритуала обновления и очищения перед новым жизненным этапом.
Подойдя к стойке портье, он замер.
Возле нее стояла Вероника.
Склонившись, Вероника писала что-то на листке бумаги и не заметила приблизившегося к ней Джека.
Он едва узнал ее, так она изменилась. На ней была шуба из бобра, явно новая; шляпа скрывала зачесанные наверх волосы. Она казалась более взрослой и ухоженной, чем та девушка, с которой познакомил Джека Деспьер; Джек замер возле Вероники, не отрывавшей взгляда от листка бумаги.
— Шестьсот пятьдесят четвертый, пожалуйста, — произнес он.
Услышав его голос, Вероника перестала писать. Она смяла записку и бросила ее в пепельницу. Только после этого она повернулась к Джеку.
— Я писала тебе. Теперь в этом нет нужды, верно?
— Да, — согласился Джек. Он взял ключ у портье. — Поднимешься со мной?
— Нет, не с тобой. — Вероника говорила торопливым шепотом, не глядя на Джека. — Я поднимусь на другом лифте. Через пару минут.
— Что происходит? Ты не обязана со мной говорить, если не хочешь.
— Меня не должны видеть с тобой, — сказала она. — Я вышла замуж. Приходится быть осторожной. Сейчас я выйду и обойду отель.
— О Господи, — промолвил Джек. — Ты помнишь мой номер?
— Помню, помню, — отозвалась Вероника.
Она стремительно направилась к двери. Джек бросил взгляд ей вслед. Замужество не изменило ее походки.
Постучав в дверь, Вероника перешагнула порог номера; с улыбкой на лице, уверенно, как хозяйка, прошла в комнату. Остановившись в центре гостиной, она огляделась по сторонам.
— Здесь все по-старому, да? — заметила девушка. — Ты рад меня видеть?
— Не знаю. Еще не разобрался в своих чувствах. Сейчас я просто растерялся. Ты не хочешь снять шубу?
— Мне очень жаль, но я не могу этого сделать, — притворно-вежливым тоном произнесла Вероника. — Я располагаю только одной минутой. Мне надо встретиться с мужем в «Хасслере». У него деловое свидание, поэтому я смогла заглянуть сюда. Не говори, что ты разочарован. — Она недовольно поджала губы. — Иначе я буду жалеть о том, что пришла к тебе.
— О Боже, — вздохнул Джек.
— Ты по мне соскучился?
— Присядь.
Вероника покачала головой:
— Не могу.
— Ну, тогда я сяду.
Он опустился на диван и положил ноги на журнальный столик. Вероника по-прежнему стояла на середине гостиной, глядя на Джека и откинув шубу на плечи по своей старой, памятной ему привычке. Он вспомнил букву V, выведенную помадой на зеркале в ванной после их первой близости, и еще вечер на пляже во Фреджене; Джек почувствовал себя неуверенно, его охватила неприязнь к ее мужу, которого он не знал.
— Я боялась, что не смогу увидеть тебя. Мы приехали сегодня утром, а завтра летим в Афины; проведем там медовый месяц. Это я предложила остановиться здесь на день. Я должна была повидать тебя. — Вероника нервно облизала уголок рта. — Решила, что должна все тебе объяснить.
— Я думаю, это самое подходящее место для объяснений. — Джек кивком головы указал на спальню. — Сними шубу.
Он знал, что его слова прозвучали резко, но он хотел быть резким.
— Если ты будешь так говорить, — сказала она, — я немедленно уйду.
— Хорошо, я вообще ничего не буду говорить. Объясняй.
— Хотя, — улыбнулась Вероника, — я рада, что ты по-прежнему хочешь меня. Я боялась, что ты уже меня забыл.
— А я не рад тому, что хочу тебя. Если ты собираешься дразнить меня, можешь убираться.
— Ты стал менее любезен, чем был две недели назад, — обиженным тоном заметила Вероника. — Гораздо менее любезен.
— Это верно. Каждые две недели я меняюсь в худшую сторону.
Она с беспокойством взглянула на новые часы, украшенные бриллиантами. Джек прежде не видел их у Вероники. Похоже, она и впрямь только что прилетела из Швейцарии, подумал он.
— Правда, глупо так стоять. — Девушка села в кресло, находящееся возле дальнего от Джека края дивана.
Вероника, зашуршав шелком, закинула ногу на ногу; Джека захлестнула волна чувственного возбуждения, которая впервые поднялась в нем тогда, когда он, сидя в кафе, увидел ее безупречные ноги, обутые в римские туфли с остроконечными носками; Джек рассердился на самого себя.
— Находиться рядом с тобой — сущая пытка.
— Что? — удивленно произнесла Вероника. — Что ты сказал?
— Не имеет значения.
— Это прозвучало оскорбительно.
— Возможно, ты права. — Джек сидел совершенно неподвижно.
— Я хочу внести в наши отношения полную ясность и определенность, — с легкой гримаской обиды на лице произнесла Вероника. — Для этого я и пришла сюда. Но если ты намерен говорить гадости...
— Ладно, я не буду говорить гадости. Ты что-то сказала о своем замужестве? Объясни с ясностью и определенностью.
— Я не стыжусь своих поступков, — тоном дерзкой школьницы, которую поймали, когда она после отбоя лезла в окно общежития, заявила Вероника. — Я сделала то, что было необходимо сделать для моего спасения.
— За кого ты вышла замуж? Я его знаю?
— Нет, не знаешь. И я не скажу тебе, как его зовут.
— Ему что-нибудь известно обо мне?
— Разумеется, нет, — спокойно сказала она. — И не будет известно.
— Я вижу, твой брак обещает быть счастливым.
— Можешь говорить все, что тебе угодно, — заявила Вероника. — Твой цинизм меня не задевает.
— Кто он?
— Ему тридцать один год. Он очень красив. Швейцарец. Родился в одной из лучших семей Цюриха. Мы с ним знакомы почти два года. Он с самого начала хотел на мне жениться, но не мог...
— Почему? Он был женат? — спросил Джек. — Он что, отравил свою жену на прошлой неделе?
— Нет, он не был женат, — с детским торжеством сказала Вероника, одержав маленькую победу. — Он никогда не был женат. Но он не мог жениться на мне, пока ему не исполнился тридцать один год.
— Почему? Это какой-то старый швейцарский закон?
— Не смейся надо мной, Джек, — тихо попросила Вероника. — Пожалуйста. Мне было нелегко эти две недели...
— Не тебе одной. — Джек тут же пожалел о своем тоне и мягко добавил: — Я не буду больше тебя перебивать. Рассказывай, как хочешь.
— Все было так сложно, — продолжила Вероника. — Мы познакомились здесь, в Риме, он пришел в агентство за билетом в Мюнхен. Его родные владеют крупной страховой фирмой, ведущей дела по всему миру. Я буду путешествовать вместе с ним. Он мне это обещал. По крайней мере до тех пор, пока у нас не появятся дети. Наконец-то я покину Италию! — Последнюю фразу Вероника произнесла торжествующим тоном, казалось, ей удалось реализовать несбыточную мечту. — Но он не мог жениться на мне раньше. Из-за родственников. Отец у него умер, но остались мать и три суровых дяди. Они не одобрили бы его женитьбу на мне, бедной итальянской девушке из бюро путешествий, к тому же католичке. По условиям завещания, составленного его отцом, мать и старший дядя могли оставить моего мужа почти без гроша в том случае, если бы он пренебрег их волей до тридцати одного года. Они бы воспользовались своим правом. Ты не знаешь эти богатые швейцарские семьи. Они хотели, чтобы он женился на девушке своего круга. Мы были вынуждены скрывать даже то, что мы знакомы. Встречались во время уик-эндов, тайно, во Флоренции...
— А вот, оказывается, что скрывалось за твоими вымышленными поездками к матери во Флоренцию.
— Как ты узнал о них? — настороженно спросила Вероника.
— Мне сказал Брезач, — пояснил Джек.
— Почему?
— Мы с ним дружим. В те дни, когда он не угрожает убить меня.
— Я должна была сказать Роберту что-то. Не могла же я объяснить ему, что каждую неделю встречаюсь со своим женихом, верно?
— Да, — согласился Джек. — Конечно, нет. Кстати, удовлетвори мое любопытство — где находится твоя мать?
— Она живет с сестрой в Милане.
— Неудивительно, что телеграмма пришла обратно.
— Ты послал мне телеграмму? — удивилась Вероника.
— Мы с Брезачем. Не тебе. Твоей матери.
— Зачем вы это сделали?
— Мы оказались глупцами, — произнес Джек. — Хотели знать, жива ты или нет.
— Я собиралась позвонить тебе... — Казалось, Вероника вот-вот расплачется. — Но боялась, что, услышав твой голос, передумаю. Все случилось так быстро... Георг договорился с мэром маленького городка, расположенного под Цюрихом. Я выслала документы еще несколько недель назад, до встречи с тобой... А потом, на пляже, в тот вечер, когда ты не попал в мою гостиницу, ты был таким холодным и далеким...
— Ты хочешь сказать, — стараясь говорить спокойным тоном, произнес Джек, — что, если бы я занялся тогда с тобой любовью, ты бы не вышла замуж?..
— Возможно. — Вероника едва сдерживала слезы. — Кто знает? Помнишь, когда я сказала, что хочу работать в Париже, ты дал мне понять...
— Помню, — перебил ее Джек.
Он попытался ласково, сочувственно улыбнуться ей, но так и не понял, удалось ли ему сделать это.
— Ты не хотел меня, — резко сказала она. — Или хотел на несколько минут, когда тебе удобно. А Роберту нравилось мучить меня. Как и другим, о которых я тебе не говорила. Мужчины встречаются со мной не для того, чтобы развлечься или развлечь меня, они хотят растерзать меня на части.
Джек кивнул:
— Да. Я тебя понимаю. Но ты сама в этом виновата.
— Кто бы ни был в этом виноват, — с горечью произнесла она, — страдаю всегда я. И с каждым разом все сильнее. Я тебя обманула. Мне больше лет, чем я тебе сказала. Мне уже двадцать семь. Я поднялась тогда в свой номер и, сидя в одиночестве, подумала: если это называется любовью, она мне не нужна, я не способна с ней совладать. Я слишком ранима, чтобы быть свободной. Слишком много отдаю. Можешь улыбаться, если хочешь. Но это правда, я поняла это тем вечером. А утром следующего дня улетела в Цюрих. Я поступила разумно, я защищала себя. Что в этом плохого? Ты не знаешь, как трудно девушке жить одной в этом городе, едва сводя концы с концами, переходя из рук в руки, завися от случая, обедая и ложась в постель с разными людьми. Если бы я не проходила мимо того столика, за которым ты сидел с Жаном-Батистом...
Она замолчала и перевела дыхание. Вся ее сдержанность исчезла. Лицо Вероники выражало муку, модная яркая шляпка казалась смешной, нелепой.
— Я прочитала о его гибели утром в день свадьбы. Я плакала во время бракосочетания, и Георг смеялся надо мной, но мои слезы были вызваны не тем, что я выходила замуж. Я плакала потому, что вспомнила, как мы первый раз были вместе, ты думал, что я — девушка Деспьера, а я сказала — нет, я твоя девушка...
Она встала, губы ее дрожали.
— Мне нельзя плакать. Я не могу вернуться к мужу с красными глазами. Бедный Жан-Батист. Он был в тот день таким веселым, таким лукавым... И я сказала: «В нем плохое перемешано с очень хорошим». Никто не знал, что ждет нас всех. Мне пора. Надо идти.
Вероника сделала движение головой и руками, словно освобождаясь от каких-то удерживающих ее цепей.
— Скажи мне «до свидания».
Джек медленно поднялся, пытаясь скрыть, как взволновали его слова девушки. Одно нежное слово, один поцелуй, и она останется. Останется навсегда. Он испугался своего желания удержать Веронику. За время ее отсутствия его влечение к ней усилилось втайне от него самого. Теперь ее появление со всей безжалостной определенностью открыло ему это.
— До свидания, — сказал Джек тихим, безжизненным голосом.
Он протянул ей руку.
Ее лицо было бледным, обиженным, детским.
— Не так, — жалобно произнесла она. — Не так холодно.
— Твой муж ждет тебя в «Хасслере», — сказал он с преднамеренной жестокостью. — Желаю хорошо провести время в Афинах.
— Плевать мне на мужа. И на Афины тоже. Я хочу, чтобы мы попрощались по-человечески...
На глазах Вероники выступили слезы. Она шагнула к нему. Неподвижный, растерянный, он стоял, как бы наблюдая за происходящим со стороны. Она обняла его и поцеловала. Джек не закрыл глаза; тело его было напряженным, неподатливым. Он вспомнил вкус ее губ. Ее нежность. Он стоял не шевелясь, испытывая желание обнять Веронику. «Почему нет? Почему нет? — думал Джек. — Новая жизнь. Почему не начать ее с женщиной, которую я хочу столь сильно? Досчитаю до десяти, — решил он, — и скажу ей, что люблю ее (позже мы установим истину), что она не должна уходить. Новая жизнь. Сегодня — день начала новой жизни». Джек заставил себя считать. Дошел до шести, испытывая головокружение, с трудом держась на ногах.
И тут Вероника вырвалась из его объятий.
— Это безумие, — тихо вымолвила она. — Я дура.
Он еще долго стоял, не сходя с места, после того, как она покинула номер.
Зазвонил телефон. Прослушав несколько звонков, Джек снял трубку. Это был Брезач.
— Мы ужинаем в «Остериа дель Орсо», — сказал Роберт. — Тут Тачино, Барзелли, Холты. Мы пьем шампанское. В честь начала моей карьеры. Вы придете?
— Чуть позже. Я должен принять душ.
— Чем вы занимались все это время?
— Ничем. Прощался с другом.
«Он снова не застал нас вдвоем», — подумал Джек.
— Вы здоровы? У вас странный голос.
— Здоров, — ответил Джек. — До встречи.
Он опустил трубку. Подождал возле аппарата, не зазвонит ли он снова, не откроется ли дверь. Но телефон не зазвонил, дверь не открылась, и спустя несколько минут он прошел в ванную с двумя раковинами и зеркалом, на котором была с любовью выведена кокетливая буква V. Он тщательно побрился, принял душ, надел свежую рубашку и отглаженный костюм. Затем вышел из отеля; сейчас Джек походил на ухоженного американского туриста, собравшегося познакомиться с вечерним Римом.