Глава 23
Ночь легла на лагерь, как покрывало из пепла. Ветер стих. Всё было тихо, как перед падением звезды.
Старший Сын вошёл в укромную пещеру, где ждала она.
Лисица.
Огненная, как её имя. Её глаза светились мягким золотом, когда он вошёл.
Она встала и подошла, обвивая хвостом его плечо.
— Ты задержался, — прошептала она.
— Я делал то, что должен. Я стал таким, каким был он.
Он посмотрел на неё прямо, не скрывая: в голосе была сталь, в глазах — холод, в сердце — тьма.
— Во мне открылась сила. Власть. Тьма, как у отца. Я больше не связан ни сердцем, ни жалостью.
Лисица посмотрела на него, внимательно, медленно.
А потом улыбнулась.
— Я горжусь тобой, — сказала она, касаясь носом его щеки. — Ты больше не просто сын Миража. Ты — продолжение. Наследие. Господин.
Он замер, глядя на неё.
— Ты не боишься?
— Бояться должны другие, — прошептала Лисица. — А я… я буду рядом. Всегда. Даже если весь лагерь сгорит, даже если звёзды падут — я останусь с тобой, мой Мрак.
Он впервые улыбнулся. Нехорошо. Но искренне.
И в эту ночь они лежали рядом, как пламя и тень, любя друг друга не вопреки тьме — но через неё.
Темногрудке снился сон.
В этом сне ветер звал её по имени, листья шептали предупреждение, а в небе не было звёзд. Только одна фигура стояла в темноте — силуэт с горящими глазами.
Она проснулась в холоде. Сердце билось. Что-то было не так.
Темногрудка давно повзрослела. Была гордостью Лисицы, её первой ученицей. Но с недавних пор Лисица смотрела на неё с холодом, с жалостью. Словно что-то уже было решено.
Темногрудка не молчала. Она начала задавать вопросы. Куда пропала та кошка, которую притащили недавно? Почему Стушка стала призраком? Почему лагерь утратил голос?
И тогда он подошёл.
Старший Сын. Вьюн Лианы. Его давно уже звали иначе.
Мрак.
Он подошёл к ней на рассвете. Без слов.
— Ты слишком много видишь, Темногрудка, — произнёс он холодно.
Она не отступила.
— А ты слишком много лжёшь, — ответила она. — Я видела, что ты сделал с той новой. Я чувствую, как тьма гниёт в лагере. Даже Звёзды молчат.
Он ударил её.
Один раз. Потом второй.
Она упала. Он прижал её к земле.
— Тебе снились сны? Пусть теперь тебе будет сниться только пустота.
Он сломал её. Не только телом — духом.
Позже, она лежала в старой пещере, где раньше пряталась с Лисицей, когда училась бороться с холодом. Теперь — она была сосудом. Тело — пустое. Взгляд — стеклянный.
Мрак стоял у входа.
— Ты теперь часть моего мира, — сказал он. — Ты моя тишина. Моя Темногрудка.
Он ушёл.
А в её глазах больше не было света. Лишь отражение той же Тьмы, что жила в нём.
Прошла Луна.
Ночь была безоблачной, но не было ни одного светила, как будто сами звёзды отвернулись от земли.
Луноцап стоял перед Звёздным Миражом и Вьюном Лианы — Мраком, как его теперь называли даже шёпотом.
— Они беременны, — сказал он. — Струшка и Милая. Я не знаю, сколько будет котят. Но плод растёт в обеих.
Наступила тишина.
А затем — смех.
Низкий, ликующий смех Звёздного Миража, будто раскат грома среди гниющего леса.
— Да… да! — прошипел он. — Больше Тьмы. Больше Мрака. Пусть кровь моих потомков зальёт этот мир! Пусть каждый родится с криком, полным страха!
Вьюн Лианы молча улыбался. Он чувствовал это внутри — чёрное пламя, пульсирующее, как вторая душа.
— Это только начало, — произнёс он. — Мы можем создать поколение, что никогда не будет знать сомнений. Только подчинение. Только силу.
Звёздный Мираж шагал кругами, будто вел битву в голове.
— Мы расширим границы. Больше рабов. Больше сосудов. Мы выберем лучших… или самых слабых — и подчиним.
— Даже если они будут звать себя племенем, — добавил Мрак. — Они будут нашим стадом.
— Нам нужен новый лагерь, — выдохнул Мираж. — Не для нас. Для них. Для потомков. Для армии.
Он резко повернулся к Луноцапу.
— Ты будешь следить за Струшкой и Милой. Когда они родят — скажешь первым. Ни одна душа не посмеет коснуться их детей. Они принадлежат нам.
Луноцап кивнул, не поднимая взгляда.
И в эту ночь, под беззвёздным небом, была выношена не просто плоть.
Выношена была война.
Вьюн Лианы шёл вдоль границы — тени ложились под его лапы, ветки цепляли шерсть. Он чувствовал себя властелином леса. Но шаг — и он оказался там, где не должен был быть.
Чужая метка. Запах другого племени.
Слишком поздно.
— Ты кто?! — раздался голос, и на него бросились сразу двое.
Он рванулся, царапая морды, бьясь как зверь. Один из патруля повалился, второй прыгнул на него, но Вьюн вырвался и исчез между деревьев, оставляя за собой след крови и злобы.
Он бежал, пока не выбился из сил. Пока перед ним не возникли другие запахи — ещё одно племя. Не враждебное. Незнакомое.
Он притворился уставшим.
— Мне нужны травы, — произнёс хрипло. — Лекарственные. У нас… закончились.
Кошки переглянулись. Он выглядел потрёпанным, чужим. Но не угрожающим.
— Идём, — сказала одна.
Они провели его в лагерь. Вьюн шёл молча, оглядываясь. Смотрел на котят, на воинов, на мирных. Всё было… по-другому. Не рабство. Не страх.
Он сжал зубы.
Лекарь дал ему пучки трав, спрашивая, не нужно ли больше. Он молча кивнул.
— Благодарю, — сказал Вьюн, выходя.
Он шёл обратно медленно.
И думал.
Как они живут без Тьмы? Почему у них не пылают глаза от власти? Почему никто не дрожит перед чужими лапами?
Он тряхнул головой, будто отгоняя наваждение.
Это — иллюзия. Ложь. Их сила — пыль.
Но где-то глубоко, внизу, в трещине души, холодно шевельнулась мысль:
А если… нет?