Глава 2
(Эйден)
Я знал, что она красивая.
Я видел её фото. Её замороженное тело, когда был ещё ребенком. Я наблюдал за ней на мониторе, как смотрят на икону в музее.
Без права тронуть. Без права сказать "мама".
Но живую — я не представлял такой.
Она сидела под дождём, будто вырезанная из стекла. Хрупкая, сбившаяся с пути, но с каким-то внутренним светом, который не смог затушить даже этот проклятый город.
Когда она взглянула на меня впервые, я должен был остаться таким, каким был всегда — сдержанным, непроницаемым.
Но внутри...
Внутри меня трясло.
Я говорил спокойно. Я держал дистанцию. Я знал: если сорвусь, если скажу слишком много — она сбежит. А я не переживу второй раз.
Когда мы прибыли в дом, я вышел первым.
Я не должен был. Это делает водитель. Это делают охранники.
Но я хотел первым открыть ей дверь. Хотел встретить её у входа, как делают сыновья, которых мать оставила... не по своей вине.
Я открыл дверь машины и протянул руку.
Она медлила. Меньше секунды — но я почувствовал каждый миг.
Я впервые коснулся её. Её пальцы — тёплые, лёгкие, тонкие — легли на мои. Я не дышал. Даже через перчатку я чувствовал её. Как будто в моей груди рухнули стены, выстроенные за двадцать пять лет.
Когда она посмотрела на меня — я едва не отвёл взгляд.
Нет. Нельзя.
Никаких слабостей.
Я повёл её к двери.
"Добро пожаловать домой", — сказал я. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.
Я хотел сказать другое. Хотел: я тебя ждал, я помнил, я мечтал.
Но это... не сейчас. Не сегодня.
Когда она вошла в холл, она остановилась. И я впервые увидел её глазами этот дом.
Высокие потолки. Светлые колонны. Тишина, выстроенная на миллионы. Всё — стерильно идеально. Но слишком... пусто. Я это знал.
Я построил этот дом с мыслью о ней.
Да, бизнес требовал роскоши. Да, это часть образа.
Но те лестницы — белые, как лёд. Те окна — высокие, чтобы видно было звёзды.
Все эти детали — они были для неё.
Я хотел, чтобы ей было куда вернуться.
Чтобы она вошла — и не испугалась.
Она ничего не сказала. Только медленно прошла вперёд. Я шагнул рядом, чуть позади. Я хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Даже если не доверяет. Даже если ненавидит.
Я показал ей комнату.
Нейтральную. Просторную. Тёплую.
— Она твоя. — Я сказал это почти шёпотом.
Она не повернулась. Только опустила сумку. Встала у окна.
Я хотел спросить, удобно ли. Хотел сказать, что если ей нужно что-то — всё что угодно — она получит.
Но сдержался.
Слишком рано.
Я просто вышел.
И только когда оказался в коридоре, один, я опёрся рукой о стену и позволил себе выдохнуть.
Она здесь.
В моём доме.
Моя мать.
(Эвелина)
Когда дверь закрылась за его спиной, я на секунду осталась недвижимо.
Будто боялась сделать шаг — вдруг этот сказочный коридор исчезнет, как сон, если потревожить воздух.
Но всё оставалось на месте.
Я стояла в просторной комнате, и передо мной медленно открывался мир, в котором, казалось, меня ждали.
Пол — как нежное розовое дерево, светлый, отполированный, тёплый под босыми ступнями.
Окна — высоченные, до самого потолка, а на них висели шторы цвета айвори с тонкой вышивкой.
Свет проникал мягко, словно боялся потревожить.
Посреди стояла кровать — не просто большая, а... королевская.
С балдахином из тончайшей тюли, с кремовыми подушками, так аккуратно уложенными, будто кто-то вымерял угол наклона.
Одеяло — лавандовое, с лёгким перламутровым отблеском.
На тумбе — букет роз. Нежно-розовые, как щёки ребёнка.
И тонкий, почти невидимый флакон духов — когда я осторожно провела мимо него, запах оказался удивительно... знакомым. Тёплый, пудровый, как в детстве, как в чьих-то объятиях, которых я не помню.
Я подошла к туалетному столику.
Он был резной, с овальным зеркалом в золотой раме, и тонкой фарфоровой шкатулкой, внутри которой лежали заколки — настоящие, серебряные.
Они были аккуратны, без жемчуга или страз, но такие... девичьи. Я почувствовала, будто кто-то хотел, чтобы я чувствовала себя красивой.
Дальше — гардероб.
Когда я открыла его, чуть не ахнула.
Платья. Много. И каждое — словно выбрано с оглядкой на мою душу. Цвета — пастельные, формы — мягкие. Воздушные юбки, шёлковые ленты, жакеты с кружевами.
Ни одного грубого шва. Всё — как из сказки, в которую меня тихо вписали.
А ванная...
Я открыла дверь и невольно коснулась груди — так красиво было внутри.
Ванна с изогнутыми линиями, на золотистых ножках.
Полотенца — цвета сливочного мороженого.
А на мраморной полке — баночки, каждая с гравировкой.
Кто-то сделал это... заранее?
Я опустилась на край ванны и вдруг почувствовала, как сжалось горло.
Всё это было... слишком.
Слишком волшебно.
Словно я — героиня книги, которую кто-то написал, но я в неё ещё не верю.
Кто я в этой истории?
Принцесса, которую спрятали в башне? Или случайная девочка, попавшая в чужую сказку?
И почему сердце так странно дрогнуло, когда я коснулась его ладони?
Его пальцы были холодные...
Но в них было больше тепла, чем в сотне слов, сказанных до этого.
Я проснулась не от шума — от тишины.
Комната была залита мягким золотистым светом. Занавески из полупрозрачного шелка колыхались от лёгкого сквозняка. В этом месте всё казалось... несправедливо красивым. Как будто я жила не в мире, а в чьей-то сказке. Или в музее. Или в жизни, которая точно не моя.
Я спустилась вниз, и меня встретила женщина в безупречной форме с брошью в форме жемчужной лилии на лацкане.
— Доброе утро, мисс. Меня зовут миссис Крейн. Я заведую домом. Господин Лоусон просил, чтобы вы чувствовали себя свободно.
Она произносила слова с идеальной дикцией, но не холодно. Напротив — с каким-то почти материнским участием. От неё пахло лавандой и свежим бельём.
Я кивнула.
— Он... уже ушёл?
— Мистер Лоусон не завтракал, мисс. Он в своём кабинете. Как обычно. — Она сделала лёгкий поклон головой. — Вам подать завтрак?
И вот тогда я впервые заметила стол.
Нет — стол.
На длинной мраморной плите стояли кристальные вазы с фруктами, корзины с выпечкой, яйца пашот в серебре, несколько сортов чая и кофе, блины с розовыми лепестками и кремом, крошечные пирожные, даже лосось в каком-то соусе. Я почувствовала себя не в доме — во дворце.
Села. Взяла маленькую чашку. Сделала глоток чая. Горячий, мягкий... с бергамотом и медом. Удивительно.
Но внутри — пусто.
Он не ел.
Почему?
Я не знаю, почему меня это задело. Может, потому что вчера он накрыл меня своим пальто. Или потому что стоял рядом, когда никого не было. Или потому что в его взгляде я видела нечто — вопрос без слов.
Я снова посмотрела на миссис Крейн.
— Кабинет... это где?
Она кивнула с едва заметной улыбкой, будто знала, что я спрошу именно это.
— Восточное крыло. Последняя дверь с резьбой из чёрного дерева. Только он может открыть её изнутри, но если вы постучите — он откроет.
Я поблагодарила и пошла.
Коридоры были слишком длинными. Окна — слишком высокими. Всё в этом доме было создано не для человека, а для легенды.
Я постучала.
Тишина.
Потом щелчок. Замок сработал. Дверь отворилась.
Я вошла.
Комната была тёмной, но не мрачной. Глубокие цвета: дерево, кожа, мягкий свет настольной лампы. На полу — ковры с узорами, от которых рябило в глазах. Полки до потолка, книги, папки, глобус, старинный письменный стол.
Эйден сидел за столом. Его рука лежала на стеклянной поверхности, но пальцы были напряжённы. Он выглядел иначе, чем вчера: тише. Глубже. Его глаза смотрели не на меня — на открытую папку перед ним.
— Ты уже проснулась.
— Ты не позавтракал, — тихо сказала я.
Он ничего не ответил. Просто продолжал смотреть.
— Почему? — спросила я. — Там... там всё так красиво. Но ты...
Он будто хотел что-то сказать. Потом передумал.
Я сделала шаг ближе — и заметила, фотографии.
И всё во мне остановилось.
На снимке была я. Лежащая в капсуле, в белой сорочке. Вокруг — медицинское оборудование. И рядом... стоял мальчик.
Маленький. Четыре, может, пять лет. Тёмные глаза. В руках — плюшевый медведь.
Я опустилась на колени.
— Это... ты?
Он молчал.
— Ты... навещал меня?
Тишина. Долгая.
Потом:
— Каждый день до школы. Я приносил сказки. Иногда читал их тебе. Иногда — просто рассказывал, что видел за окном. Я... надеялся, что ты слышишь.
Я чувствовала, как всё внутри дрожит. Как будто меня кто-то прижал к груди, но не дал дышать.
— Но я не слышала, — выдохнула я. — Я даже не знала, что ты существуешь...
Он посмотрел на меня. Впервые — не как на уязвимую, не как на чужую. А как на ту, кого он ждал всю свою жизнь.
— Я знал. Я знал, что когда ты проснёшься... ты не вспомнишь. Но я не мог... не надеяться.
Я потянулась к снимку, пальцами едва коснувшись изображения медведя.
— Это был ты, — прошептала я.
Он вдруг резко встал и отвернулся, будто не хотел, чтобы я увидела, как дрогнули его плечи.
— Почему ты не ешь? — повторила я.
Он медленно выдохнул.
— просто не хочется завтракать одному.
— Но ты больше не один, — сказала я.
Я не знала, откуда пришли эти слова. Но они были правдой.
Он всё ещё сидел, глядя куда-то мимо. А потом — тихо, с паузами, будто каждое слово он выковывал изнутри, начал говорить.
— В детстве... я был один.
Голос был ровным. Даже спокойным. Но я почувствовала — он не вспоминает, он возвращается туда.
— У меня был отец. Умный. Сильный. Весь мир его уважал. Он дал мне всё, кроме самого себя.
Он был... где-то всегда. За стеклом, за переговорами, в своих вечных графиках. И я... вроде бы понимал, что он старается. Что он делает это для меня.
Он медленно провёл рукой по линии стола, будто искал в дереве опору.
— Но ты не можешь обнять успех. Ты не можешь поговорить с графиком.
Когда мне было шесть, у всех в классе была неделя «Семейных историй». Мы приносили фотографии. Рассказывали, кто наши родители.
Кто-то показал, как мама печёт пироги. Кто-то — как они с папой строили скворечник.
А я... я просто молчал.
Он впервые повернул голову ко мне. И в его взгляде не было стыда. Только тишина и рана.
— В тот день я понял, что у меня нет никого. Только имя. Только фамилия.
Я ощущала, как внутри сжимается что-то настолько хрупкое, что не было слов.
Он продолжил. Медленно.
— Через пару лет отец отвёл меня в один центр. Мне сказали, что ты — моя биологическая мать. Ты лежала в капсуле.
В белом. Как спящая сказка.
Он прикрыл глаза на мгновение. Как будто это воспоминание до сих пор не отпустило.
— Я не понимал, что это значит — «мать». Но когда я смотрел на тебя... мне впервые в жизни было спокойно. Я сидел рядом и ждал, что ты вдруг откроешь глаза.
Я рассказывал тебе сказки. Иногда просто читал то, что было в учебниках. Иногда — болтал, что видел по дороге.
Иногда — плакал. Но тихо. Чтобы не мешать тебе «отдыхать».
Ты была... единственным, что у меня было.
Я подошла ближе. Я не могла стоять в стороне. Он не плакал. Но в голосе уже был дождь.
— Я не знал, можно ли гордиться мамой, если она спит в лаборатории. Но я говорил всем, что у меня самая красивая мама в мире.
Я даже рисовал тебя. Знаешь, как дети рисуют — огромные глаза, корону, и платье до пола. Ты была как принцесса.
Он усмехнулся. Грустно.
— Один раз я даже принёс тебе воздушного змея. Положил рядом. Думал, если ты проснёшься — мы его вместе запустим.
Он лежал рядом с капсулой больше месяца. Потом уборщица выбросила.
Я не выдержала. Я опустилась на колени рядом. Молча обняла его.
Он был неподвижен. Только плечи его чуть дрожали. Он всё ещё держался — даже сейчас.
— Ты не знаешь, — прошептал он, — как тяжело быть ребёнком, которому некого звать, когда страшно.
Как тяжело видеть, как другие обнимают мам, а ты не знаешь, какое это — быть в объятиях.
Ты не знаешь... как много лет я носил внутри себя этот голод. Молчаливый. Привычный. Почти не болел. Но не уходил.
Я... я не сдержалась.
— Прости, — сказала я. — Прости меня.
Он повернул голову. Смотрел. Слишком близко. Слишком открыто.
— Это не ты меня оставила. Это я всё это время ждал. Сам не зная, зачем.
Я боялся. Боялся даже представить, что ты — реальна. Что ты вернёшься. Потому что... если бы ты вернулась, а я вдруг был бы тебе не нужен...
Я не знаю, что бы тогда осталось от меня.
Я обняла его крепче. Глупо. Неловко. Я не знала, как правильно.
Но это было правильно.
Я чувствовала, как моё сердце распахивается, как будто в нём вдруг выросло что-то новое. Тепло. Боль. И — любовь. Настоящая.
Я даже не знала, откуда это во мне. Но оно было.
— Я не знаю, как быть матерью, — прошептала я. — Я правда не знаю.
Его рука вдруг легла на мою.
Сдержанная. Тёплая. Молчащая. Но полная смысла.
Я не знаю, как долго мы так сидели.
Его голова была опущена, а мои руки, почти чужие, лежали на его спине. Тепло от него проникало под кожу. Я чувствовала, как напряжение уходит из его плеч. Он не произносил ни слова, но мне не нужно было. Всё было здесь — в тишине, в том, как его пальцы медленно сжались на подлокотнике кресла, в том, как он впервые позволил себе быть не сильным.
Я не знала, что значит быть матерью, но в этот момент... я просто обнимала своего ребёнка. Даже если он был старше меня на вид, даже если этот мир был безумным — внутри всё было очень просто. Чисто. Тепло.
Я открыла было рот, чтобы что-то сказать — может быть, извиниться, может, снова пообещать, что постараюсь...
Но раздался тихий, едва слышный стук.
Мы резко отстранились друг от друга. Я почувствовала, как мои щеки запылали. Эйден тоже сел ровно, натянул на себя холодную невозмутимость, как пальто.
— Войдите, — сказал он, голосом, в котором вновь звучал лёд.
Дверь мягко отворилась.
— Прошу прощения, мистер Лоусон, — появилась миссис Крейн, идеально прямая, как всегда, с серебристыми волосами, собранными в пучок. В её глазах — ни капли осуждения, ни удивления. Но... слишком внимательный взгляд. Она видела. Конечно, видела.
— Я... хотела сообщить, что шеф повар закончил подготовку к ланчу. И... — её взгляд скользнул ко мне, — мисс Эвелина, я подумала, что вам будет приятно попробовать что-то лёгкое. Например, лимонный тарт.
Я кивнула, чувствуя, как горит лицо.
— Спасибо, — выдохнула я. — Это... очень любезно.
Миссис Крейн задержалась на долю секунды. Её глаза встретились с моими. Она слегка, почти незаметно, улыбнулась — но не как служанка, а как женщина, которая всё понимает и ничего не скажет.
— Тогда я попрошу накрыть в зимнем саду, — с поклоном сказала она и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Мы остались вдвоём. Воздух в кабинете стал чуть другим.
Я медленно посмотрела на Эйдена.
Он отвёл взгляд, будто снова прятался в броню.
Но его руки всё ещё дрожали. Едва-едва.
И я знала, что он тоже чувствует: что-то изменилось.
Зимний сад оказался не тем, что я себе представляла.
Это было нечто большее: стеклянные стены, залитые светом, стол из белого мрамора с серебряными приборами, живые растения, высокие, как колонны, и запах цитруса в воздухе. Легкая музыка, едва слышная, будто шелест листьев.
Я чувствовала себя не как в доме — как в другой реальности. В сказке.
Миссис Крейн проводила меня внутрь, ничего не спрашивая, только пожелала приятного аппетита.
Эйден уже сидел за столом.
Он не посмотрел на меня сразу — только когда я опустилась напротив. У него перед собой — чашка черного кофе. Без сахара, как и следовало ожидать.
А у меня — чай с бергамотом. И тарелка с лёгким салатом, поданным так изысканно, что было жаль его трогать. А ещё — лимонный тарт. С тонкой корочкой, золотистый.
Мы молчали. Но это молчание не резало, как раньше.
Я сделала глоток. Сладость мёда, терпкость чая — согревали изнутри.
Он всё ещё был замкнут, сдержан, строг. Но в его взгляде больше не было холода.
— Спасибо, — сказала я тихо, и сама не поняла, за что именно.
Он чуть наклонил голову.
— Ты всё ещё дрожишь, — заметил он, и в его голосе не было приказа, не было давления. Только... мягкое внимание.
— Наверное, просто всё ещё чувствую себя не на своём месте.
Он кивнул. Медленно. Как будто знал это ощущение.
— Этот дом слишком большой, — сказала я.
— Да. — Его голос стал чуть ниже. — Он всегда таким был.
Я снова сделала глоток.
— Мне сказали, что ты не завтракаешь. Но... мне было бы спокойнее, если бы ты ел.
Он посмотрел на меня. Впервые — не как на гостью, не как на уязвимую.
— Я... не привык есть с кем-то, — ответил он. — Слишком долго не было рядом никого, кто бы хотел сидеть за этим столом.
Мы снова замолчали. Но теперь в этом молчании были шаги к чему-то новому. К тому, чего мы оба не знали — но хотели попытаться.
Я взяла вилку. Маленький кусочек тарта. Сладкий, лёгкий, чуть-чуть терпкий.
— Если тебе удобно... — начала я, — может, в следующий раз мы могли бы... завтракать вместе?
Он не ответил сразу. Только посмотрел на меня. И едва заметно кивнул.
И этого — было достаточно.
Я шла по длинному коридору восточного крыла, босиком — по мягкому ковру, почти бесшумно. После ночи в этой комнате, с её бархатными шторами, в ванной с лепниной и шелковым халатом на плечах — всё ещё не верилось, что это не сон.
Но чувство чужой жизни всё равно не отпускало.
Как будто я спала в чужом теле. В чужом мире.
Я свернула за угол — и вдруг замерла.
Дверь внизу галереи была приоткрыта. Изнутри — голоса.
Женские. Живые. Ироничные.
— Ну и стерва, скажу я тебе. Смотрит, как будто святую из себя строит. Такие, знаешь, обычно и оказываются теми, кто трахает босса на письменном столе. — Хохот.
Я замерла. Сердце застучало слишком громко.
— Угу, видела я этих «невинных». Волосы развеваются, глаза голубые, губы дрожат. Прямо бедная сиротка. А вон как мистер Лоусон на неё смотрит.
— Да он её сожрёт глазами, если она ещё раз в халатике пройдёт мимо. Он, блядь, никого сюда не пускал. Никого! А тут — она. Одна ночь — и уже в главной спальне.
— Ты думаешь, она с ним спит? — в голосе второй была зависть, плохо скрытая.
— Ага. Или вот-вот начнёт. Такие, как она, не зря делают вид, что ничего не понимают. Её же специально так одели. Вся эта шелковая принцесса — не просто так.
Хохот.
— Ты ж видела, как он на неё смотрел за завтраком. Холодный он, холодный... но с ней — какой-то... мягкий. Мерзко, если честно. Мне его даже жалко. Вляпался.
Я стояла, будто ошпаренная.
Словно всё, что они сказали, было правдой, хотя они не знали ничего.
Но это всё равно звучало, как нож под кожу.
Они думали, что я его... любовница.
Меня стошнило. Не физически — душевно.
Я будто рухнула внутри.
Всё горело. Всё дрожало. Всё... выворачивалось наружу.
Я видела, как он смотрит на меня — нежно, сдержанно, с теплом, которое он не умел выражать.
Он мой сын.
Я не помню, как держала его в руках, но я чувствую, как люблю его.
И теперь — это.
Они сказали, что я «вцепилась».
Что я якобы «ловко» всё играю.
Что он — мужчина, который не смог устоять.
Я прикусила губу до крови.
Я не могла выскочить к ним и закричать: «Он мой сын!
Я не могла ничего. Ни слов, ни правды.
Только стоять. Слушать. Гнить изнутри.
Когда их шаги отдалились, я всё ещё не двигалась.
Я боялась, что если пошевелюсь — распадусь на куски.
(Эйден)
Она избегала меня.
Я знал это точно, хотя она не сказала ни слова.
Раньше — тишина между нами была как дыхание. Спокойная. Наполненная чем-то новым. Теплом. Временем. Обещанием.
Теперь — тишина была тяжёлой. Глухой. Как дверь, которую захлопнули изнутри.
Она не смотрела в глаза. Её пальцы дрожали, когда она брала чай. Она улыбалась гувернантке — но при мне будто каменела.
Я не мог выдерживать это долго.
Я нашёл её в библиотеке. Она сидела у окна, в кресле, завернувшись в мягкий плед. Книга лежала закрытой на коленях. Она не читала. Просто смотрела в сад.
Я подошёл, остановился рядом. Не слишком близко. Не дотрагиваясь. Никогда не дотрагиваюсь первым.
— Ты избегаешь меня, — сказал я.
Она вздрогнула. Потом медленно повернула голову.
— Нет.
— Не лги. Я умею отличать тишину от отстранённости.
Она снова отвела взгляд. Пальцы сжались на пледе.
— Это не из-за тебя. Просто... мне нужно время.
— Время на что?
Она молчала.
Я почувствовал, как в груди поднимается раздражение. Не на неё. На себя. На ситуацию. На этот чёртов дом, где даже стены шепчут то, чего не должны.
Я сделал шаг ближе.
Голос стал тише.
— Что они сказали?
Она резко повернулась. В её глазах — боль. Чистая. Голая.
Такую не придумаешь.
— Ничего, — прошептала она.
— Эвелина, — я впервые назвал её по имени, — если кто-то...
— Они думают, что я... сплю с тобой.
Молчание.
Её губы дрожали. Ресницы тоже. Но она не плакала. Она просто горела изнутри.
— Они думают, что я сюда пришла ради... чего-то. Что я красивая кукла. Что я... — она сглотнула, — ложусь к тебе в постель, потому что ты богат. Потому что ты дал мне крышу. Потому что я... молодая.
Она не смогла продолжить.
Я закрыл глаза. Глубоко вдохнул. На миг захотел уничтожить всех. Абсолютно всех.
Когда снова открыл — она всё ещё смотрела на меня.
С тревогой.
С ужасом.
С... стыдом?
— Ты — не игрушка. Не вещь. И не гостья, — сказал я медленно, — Ты — моя мать. И если кто-то усомнится в этом — я сам вырву им язык.
Она вскочила.
— Не надо! — выдохнула. — Пожалуйста. Не надо никого... не надо ярости. Просто... я не выдержала.
Я подошёл ближе. Её глаза были такими большими. И такими хрупкими.
— Я должен был защитить тебя, — сказал я. — Не позволить этим псам болтать в моём доме. Я виноват.
Она посмотрела вниз.
— Мне просто было больно. Потому что... ты для меня не просто кто-то. Я не хочу, чтобы думали, что я...
— Ты — моя мать, — снова повторил я. — Единственная. Я знал, что однажды это станет больно. Но не знал... что так.
Она не выдержала. Сделала шаг ко мне и обняла. Сама.
Её руки были хрупкими. Маленькими. Но я почувствовал в этом прикосновении что-то сильнее всех моих армий. Всех моих сделок. Всего, чем я был.
Я не знал, как реагировать. Не знал, как обнимать мать, которую ждал двадцать пять лет.
Но я обнял в ответ. Осторожно. Сдержанно.
Она дрожала.
— Я не знаю, как быть хорошей матерью, — прошептала. — Но я хочу попробовать. Я не знаю, почему... Но когда я слышала то, что они говорили... я... внутри меня всё сжималось. Потому что ты не просто человек, что меня нашёл. Ты — часть меня.
Я закрыл глаза.
И впервые за долгие годы... мне захотелось остаться. Просто здесь. В этом моменте.
С ней.
(Эвелина)
Я не могла объяснить, что именно заставило меня прижаться крепче. Может быть, тепло, которого мне не хватало двадцать пять лет. Может — то, как он почти не дышал, будто боялся спугнуть меня.
Мы отстранились медленно, неловко.
Он не стал ничего говорить. Только посмотрел в глаза — ровно настолько долго, чтобы я почувствовала, что он всё понял.
•
— Пойдём, — сказал он наконец.
— Куда?
— В твою комнату. У меня есть кое-что для тебя.
Я слегка нахмурилась, но пошла за ним.
Коридоры были пусты. Звуки затихли. Мы шли молча, но это было хорошее молчание — без напряжения. Он слегка придерживал мне дверь, и я чувствовала, как снова возвращается неуверенность: как с ним себя вести? Что говорить? Кто мы теперь друг другу?
Он остановился возле двери моей комнаты и, прежде чем войти, бросил короткий взгляд на меня. Как будто проверял, не передумала ли я.
Я кивнула.
Он зашёл первым. Я — следом.
На прикроватной тумбе стояла коробка. Чёрная. Тяжёлая. С серебристой лентой.
— Это... тебе, — сказал он. — Я хотел, чтобы у тебя было всё необходимое.
Я осторожно подошла. Прикоснулась к ленте. Она развязалась почти сама.
Внутри — гладкий, чёрный прямоугольник. Телефон.
Очень дорогой. Современный. Тот, который я видела у таксиста. Только тогда я даже не поняла, что это телефон.
— Это... для меня? — прошептала я. — Зачем?
Он слегка опустил взгляд, словно вдруг стал на миг уязвимее.
— Чтобы ты могла связаться со мной. Или с миссис Крейн. Или просто... быть на связи с этим миром. Это обычная вещь, Эвелина. Но если ты не хочешь — я не обижусь.
Я посмотрела на экран, который отразил моё лицо. Чужое. Неловкое. Удивлённое.
— Я... я не умею пользоваться им.
— Я научу, — сказал он просто. — Хочешь?
Я кивнула.
•
Мы сели на край кровати. Он достал из внутреннего кармана жилетки такой же телефон — чёрный, строгий, без всяких украшений.
— Это твой? — спросила я.
— Да. — Он мельком улыбнулся. — Но он скучный. Твой будет лучше.
И, как будто забыв, что он холодный и недосягаемый миллиардер, он стал объяснять: как включить, как разблокировать, где найти сообщения, камеру, карту.
— Вот так включается навигация. Здесь — список контактов. Я уже записал сюда свой номер. — Он посмотрел на меня. — На случай, если тебе что-то понадобится.
Я кивнула, но внутри было странное волнение. Это не просто телефон. Это жест. Забота. То, чего я не получала много лет — или, может быть, никогда.
— А это? — я ткнула в иконку с камерой. Внезапно экран показал моё лицо. Я испугалась — слишком ярко, слишком близко.
Он усмехнулся, и впервые я услышала, как он... мягко засмеялся.
— Это камера. Фотографии. Удивительно, что ты боишься камеры, а не меня.
Я посмотрела на него. Прямо. Честно.
— Может, я просто ещё не знаю, кого бояться.
Он ненадолго замер. А потом тихо сказал:
— Надеюсь, не меня.
Я взяла телефон. Поднесла ближе. Мой первый шаг в этот новый мир.
— Спасибо, — прошептала я.
Он не ответил. Просто встал. И прежде чем уйти, вдруг оглянулся.
— Если хочешь, завтра мы можем погулять. Я покажу тебе город. Но только если ты не боишься — снова быть в центре мира.
Я улыбнулась.
— С тобой — не боюсь.
Он вошёл в комнату чуть позже полудня — в классическом чёрном пальто, с перчатками в руках. Как всегда — безупречный, сдержанный, непроницаемый.
— Надень что-то тёплое, — коротко сказал он. — Мы едем в город.
Машина была чёрной, блестящей, тихой. Я сидела рядом с ним, и город за окном проносился словно мираж: стеклянные башни, бегущие люди, неоновые вывески.
— Здесь всегда так красиво? — тихо спросила я.
Он чуть повернул голову:
— Красота — дело восприятия. Но да. Это один из лучших городов в мире. Особенно... когда не один.