Глава 1
Боль пришла первой.
Тупая, тянущая, будто из самой глубины костей. Я не могла понять, где заканчивается моё тело и начинается эта боль. Веки были тяжёлыми, как будто на них лежали кирпичи. Воздух пах чем-то стерильным. Металл, хлорка... больница?
Я попыталась двинуть рукой. Получилось. Значит, я жива.
— Эй... — тихий голос где-то рядом. Женский. Добрый.
Я с усилием открыла глаза. Надо мной склонилась женщина в белом халате, с круглым лицом и внимательными глазами. Медсестра?
— Ты очнулась, слава Богу... — она с облегчением улыбнулась, — можешь говорить? Как тебя зовут?
Я хотела ответить. Я открыла рот, но...
Ничего.
Словно язык забыл, что говорить. Не потому что он немой. А потому что я не знала. Не знала имени. Не знала, кто я. Как будто в моей голове кто-то вычеркнул всё.
— Я... — голос сорвался, — я не знаю...
Я увидела, как её улыбка дрогнула.
— Ох, малышка, — она мягко погладила меня по лбу. — Я так надеялась... Ты — настоящий крепкий орешек, знаешь? Когда тебя привезли после аварии, никто не верил, что ты выживешь. Ни документов, ни телефона.
Она откинулась назад, смотрела на меня с сочувствием.
— Мы не знали, как тебя звать. Так и записали в базе — "пациентка без имени". Но потом решили звать тебя Лина. Ты не против?
Я прошептала:
— Эвели...на...
Она улыбнулась шире.
— Значит, Эвелина. Красиво. Тебе подходит.
Я кивнула. Не потому что вспомнила. Просто — понравилось. Звучало... правильно. Но я всё ещё не знала, кто я. Где я. Что со мной случилось.
Я была как лист бумаги. Пустая. Без прошлого. Без ориентиров. Только ощущение, что... что-то не так. Будто кто-то смотрит на меня. Где-то. Ждёт.
Медсестра сказала, что меня нашли без сознания на обочине. ДТП. Камеры не засекли номер машины. Водитель скрылся. Никто не заявлял о пропаже. Никто не пришёл за мной.
Медсестра тихо вышла, оставив меня одну. В палате было слишком светло и слишком тихо. Всё резало — свет, простыни, собственные мысли.
Я подняла правую руку. Медленно, как будто через воду. Движение далось с трудом. А вот левая... не слушалась.
Я сосредоточилась. Сжать пальцы. Ну же. Один. Два...
Ничего.
Лёгкая паника прокатилась по груди. Я попробовала снова — и снова ничего. Ни движения, ни ощущения. Только тупая тяжесть в конечности, как будто она не моя.
Слёзы подступили внезапно, обжигающе. Я отвернулась к стене и молчала.
— У неё снова онемение, — говорила медсестра за дверью. — Сначала пальцы, теперь вся рука. Мы делали МРТ, томографию, даже пункцию — всё в норме. Ни травмы, ни отёка.
— Может, психосоматика? — устало ответил мужчина. Голос глубокий, ровный.
— Слишком системно. Слишком быстро. И не только онемение. Посмотрите на показатели — температура тела чуть ниже нормы, давление нестабильное, а в крови... чёрт, у неё кровь почти как у новорождённого.
— Почти?
— Показатели идеальные. Слишком идеальные.
Тишина.
— Мы имеем дело не просто с амнезией. Это что-то другое.
Я не знала, что происходит. Но я чувствовала: что-то внутри меня ломается. Не физически — глубже. Каждая клеточка, каждый нерв будто искал старый ритм, который больше не существовал.
Следующие дни слились в одну серую полосу.
Врачи приходили и уходили. Медсёстры улыбались и шептались, когда думали, что я сплю. Я чувствовала, как каждый день моё тело становится чужим. Рука — слабее. Ступни — холоднее. Я не могла это объяснить, и они тоже не могли.
Диагноза всё ещё не было.
Меня проверяли на всё. Снимки, кровь, нейротесты — ничего. Только один человек смотрел на меня по-другому. Слишком внимательно. Слишком долго. Будто знал, что именно со мной происходит, но не говорил.
Он появился снова на пятый день.
— Доброе утро, — начал он, не подходя слишком близко. — Моё имя доктор Брэд. Я возглавляю частную исследовательскую организацию. Вы можете думать о нас как о... альтернативе классической медицине.
Я кивнула слабо. Он продолжил:
— В вашей ситуации... обычная медицина, боюсь, бессильна. Но я изучаю аномальные случаи — генетические сбои, иммунные нарушения, редкие мутации. Ваш случай — один из таких. Если вы позволите, я могу вас перевести в наш исследовательский центр. Мы не гарантируем исцеления. Но, возможно, мы поймём, что с вами происходит.
Я смотрела на него.
Что я могла сказать?
У меня не было имени. Не было прошлого. Не было тела, которое слушалось меня. Только пустота. И боль.
Я прошептала:
— А... у меня есть выбор?
Он едва заметно улыбнулся.
— У вас есть право согласиться. Или остаться здесь — ждать, пока ваше состояние станет критическим.
Это было не давление. Это был факт.
Я кивнула.
— Хорошо. Я согласна.
Он склонил голову, как будто ожидал этого ответа с самого начала.
— Отлично. Завтра утром мы вас перевезём. Подготовьтесь. Это будет долгий путь.
И с этими словами он ушёл, оставив за собой пустоту... и шёпот медсестры за дверью.
⸻
Всё происходило слишком тихо. Слишком стерильно. Будто я не была человеком, а объектом, за которым наблюдают в лаборатории.
Он вернулся — тот самый доктор.
Волосы с проседью. Очки на тонкой оправе. Белый халат, как у остальных, но надет поверх идеально выглаженного костюма. Голос — ровный, выверенный. Словно он всю жизнь работал не с людьми, а с тайнами.
— Эвелина, — произнёс он, и я даже не сразу поняла, что это ко мне. Ведь это имя дали мне недавно, по сути — случайно.
Я кивнула. Он сел рядом. Неспешно развернул планшет. На экране — схема тела, сложные диаграммы, генетические цепи, которые ничего мне не говорили.
— Мы провели полное исследование, — сказал он, — анализ ДНК, маркёров, иммунных реакций... и пришли к выводу, что у вас крайне редкое заболевание. Точнее, мутация. Очень сложная, но уникальная.
Я просто слушала. Словно сквозь стекло. Меня больше волновала левая рука, которая всё хуже слушалась.
— Ваш организм начал разрушать себя на клеточном уровне. Это не аутоиммунная реакция, это нечто более сложное. И — неизвестное. Ваше тело буквально "гаснет". Как будто ген, который отвечает за восстановление клеток, сломан... или переписан.
— Это... излечимо?
Он молча закрыл планшет.
— Нет. Не сейчас.
Я сжала простыню.
— То есть... я умру?
Он посмотрел на меня с тем самым взглядом, который я запомню на всю жизнь. Точно не жалость.
— Я не предлагаю ложную надежду. Но у меня есть другой путь.
Он отодвинул планшет. Сделал паузу. А потом заговорил так, как будто читал условия контракта:
— В нашей организации разрабатывается экспериментальная программа. Цель — сохранить уникальные генетические образцы и, возможно, найти ключ к лечению в будущем. Возможно — через 10, 20 или 50 лет. Это долгий путь. И он требует крайних мер.
Я не знала, куда он клонит.
— Мы можем погрузить ваше тело в контролируемую криосонную заморозку. Это нестандартный метод, разработанный нашей лабораторией. Он не просто сохраняет, он "ставит на паузу". Ваши клетки не умирают. Они ждут.
Я молчала.
— Взамен, — продолжил он спокойно, — я прошу о доступе к вашему генетическому материалу. К яйцеклеткам. Ваша мутация... редка, но потенциально ценна. Мы бы использовали её в рамках исследовательской программы.
— Я... — голос дрожал. — у меня же нет другого выбора вы просто ставите мне условия
Он покачал головой.
— Нет. Не сейчас. Не в прямом смысле. Только если исследования приведут к результатам. Возможно, это никогда не произойдёт. Возможно — наоборот.
— А если я... откажусь?
— Тогда мы продолжим наблюдение. И через несколько месяцев... может, меньше... ваше тело откажется. Сначала двигательные функции. Потом органы.
Я закрыла глаза. Всё внутри меня будто кричало. Но тело — молчало. Уже тогда оно начинало сдавать.
— Вы хотите, чтобы я умерла?
Он выдержал паузу. И сказал:
— Я хочу, чтобы вы выжили.
Я долго молчала.
А потом выдохнула:
— Ладно. Я... согласна.
Он кивнул, и я впервые заметила, что его пальцы дрожат.
— Мы подготовим вас к процедуре. И... спасибо, Эвелина.
На секунду я подумала: а вдруг я совершаю ошибку? А вдруг это просто способ избавиться от меня? Но ответа не было. Только пульс в висках. Только боль в теле.
И ощущение, что я больше не принадлежу себе.
В помещении было холодно.
Не зимний холод — не тот, от которого замирают пальцы. А стерильный, металлический. Холод лабораторий. Тишина казалась неестественной — как будто воздух сам боялся шевелиться.
Я сидела на каталке. В белой рубашке, босыми ногами, укрытая одеялом. Всё было слишком белым: стены, лампы, потолок, и даже лица людей в масках. Словно стерли краски, чтобы ничто не отвлекало.
Медсестра поправляла капельницу. Другая — проверяла датчики. Их пальцы были аккуратны, движения отработаны. Словно я не человек — а проект. Как будто всё уже решено. Как будто я — не "если", а "когда".
Доктор Брэд появился позже. В халата поверх костюма. С закрытым лицом. Он стоял чуть в стороне, наблюдал, будто это было научное событие, а не чья-то последняя бессознательная минута.
— Ты готова? — спросил он.
Я посмотрела на него. На стеклянные стены, за которыми кто-то писал на планшете. На капли жидкости, сползающие по шлангу. И на кнопку, которую скоро нажмут — чтобы "погрузить".
Я не знала, как выглядит конец. Но думала, что будет страшнее.
— Готова, — сказала я.
Он сделал шаг ближе, опустился на уровень моих глаз.
— Когда ты проснёшься... возможно, мир изменится. Возможно, ты уже не будешь помнить это.
Я не ответила. Просто кивнула. Потому что внутри уже всё замерло.
Медсестра положила что-то тёплое на мою руку — ткань, может быть. Вены под пальцами бились глухо. Сон медленно накрывал.
Веки стали тяжёлыми. В ушах будто начал шуметь ветер.
Я думала о том, что не знаю, кто я. Что у меня нет ни родных, ни имени, ни истории. Что я исчезаю — не попрощавшись ни с кем.
И вдруг, почему-то... мне стало жаль ту, кем я могла быть.
— Какое будет последнее слово, если ты ничего не помнишь? — шепнула я сама себе. — Если тебе некого звать?
Ответа не было.
Только свет, который становился всё дальше.
Только холод, заползающий под кожу.
Только тишина.
Помещение было тихим. Тонкие линии света от неоновых панелей стекали по глянцевым стенам, освещая лицо девушки на койке.
Её дыхание участилось.
Эвелина открыла глаза. Голубые, ясные, удивлённые.
На мгновение потолок казался чужим — стерильный, белый, без единой детали. Запах... да. Металл, пластик, лёгкий аромат антисептика. Больница.
— Вы проснулись, — раздался спокойный голос рядом.
Она повернула голову. Возле койки стоял молодой мужчина. Или скорее — юноша. Белый медицинский халат, прозрачная кожа, чуть вьющиеся светлые волосы. Он казался ангелом, сошедшим из стеклянного сна.
— Где я?.. — прошептала она. Голос был чистым, чуть хриплым, как будто не использовался очень давно.
— Восстановительный блок исследовательского центра "Кейн Биотех". Ты пробудилась. Всё прошло успешно.
— Я... — она замерла. — Меня зовут... Эвелина?
Он медленно кивнул.
— Именно так тебя называли здесь. Ты вспомнила?
— Нет... — губы дрогнули. — Меня так называли в клинике. Медсёстры. Я... потеряла память. После аварии. Больше я ничего не помню.
Юноша не отвёл взгляда.
— Это нормально. Ты прошла через многое. Но ты в порядке.
Эвелина вдруг села — порывисто, как будто что-то вспомнила. Но тело подчинилось легко. Никакой боли. Ни слабости. Лёгкость. Невероятная.
— Моя болезнь?.. — тихо. Почти с дрожью. — Она... вылечена?
Он ответил сразу, без колебаний:
— Да. Полностью. Ты здорова.
На мгновение она просто сидела, глядя на него.
— Но... — она нахмурилась. — Я должна была умереть, это мне кажется сном.
— Тогда — возможно, — произнёс он. — Но не теперь.
— Сколько... — дыхание сбилось. — Сколько лет прошло?
Элиас молчал пару секунд.
Потом:
— Двадцать пять.
Сердце Эвелины пропустило удар.
— Что?.. — Она прошептала почти беззвучно. — Двадцать... пять?
— Тебя заморозили. Экспериментальная криосистема. Это было единственным способом выиграть время.
— Но... — она запнулась, — я... не могла... я же...
— Да, — он предвосхитил её слова. — Ты не постарела.
— Зеркало, — глухо прошептала она. — Я хочу зеркало.
Он повернулся к панели, нажал кнопку. Через секунду со стены выехал тонкий голографический дисплей, превратившись в полупрозрачное зеркало.
Она смотрела в отражение. Долго. Как будто перед ней была другая.
Девушка. Тоже лицо что в 18 лет. Чистая, гладкая кожа, ясные глаза, волосы рассыпались по плечам, словно только что их расчёсывали.
Это было невозможно.
— Это... — она не поверила собственному голосу. — Я?
— Ты. Всё так.
— Мне... должно быть сорок три...
— Биологически — восемнадцать, — подтвердил Элиас. — Твоё тело не старело. Мы поддерживали его в криостазе. Тебя удалось сохранить. Совершенно.
•
В комнате снова повисла тишина.
Она всё ещё смотрела на себя. В её глазах — не страх. Удивление, да. Но вместе с ним — неуловимая печаль. Потому что мир, который она знала, остался где-то... далеко.
Он стоял рядом. Молча. Почти бережно.
Словно не хотел разрушить её стеклянный мир резкими словами.
— А ты... — она посмотрела на него, — ты выглядишь... слишком молодо, чтобы быть моим врачом.
Он опустил взгляд, потом снова поднял на неё.
— Я начал наблюдать за тобой, когда мне было шесть. Это было моё решение. Твоя жизнь... была моей задачей.
Эвелина слабо улыбнулась. Первый раз.
— Тогда ты... самый юный доктор в моей жизни.
— Возможно, — отозвался он спокойно. — Но я тебя не подведу.
Она ещё раз взглянула на своё отражение. Пальцы всё ещё сжимали край простыни — будто это была единственная точка опоры в мире, который перевернулся вверх дном.
— Доктор Брэд... — её голос дрогнул.
Юноша напротив слегка напрягся. Это движение было почти незаметным — только едва уловимое сжатие челюсти.
Он не сразу ответил. Подошёл ближе и сел на край стула у кровати.
— Он умер, — тихо.
Эвелина застыла.
— Когда?
— Несколько лет назад. За два года до твоего пробуждения. Он... слишком долго сдерживал болезнь. И слишком много отдал науку. Ты — его последняя работа. Самая важная.
В её горле что-то защемило. Как будто кто-то вырвал корни.
— Он обещал... — выдохнула она, — он сказал, что вылечит меня...
— И он сдержал слово, — Элиас посмотрел прямо в её глаза. — Ты — жива и никто не знал тебя так, как он.
Она отвела взгляд. Голос стал глухим:
— Я даже не помню, как он выглядел.
— У нас есть записи. Когда ты будешь готова... я покажу тебе.
Она молчала. Просто дышала.
И в этот момент, в этой стерильной, полной света палате, вдруг ощутила: мир, к которому она вернулась, больше не принадлежал ей. Но кто-то всё же ждал. Кто-то держал нить.
— Значит, вы... продолжаете его дело?
— Да. Я — его сын.
Эвелина подняла на него взгляд. Теперь она смотрела по-другому.
Элиас... он был слишком спокоен. Слишком взрослый. Хотя его лицо всё ещё юное, будто вырезано из мрамора и света.
— Эвелина... — он сказал моё имя так, как будто оно имело вес. Как будто он знает его давно. — Я должен вам сказать ещё кое-что.
Я не отвечала. Я уже чувствовала, что он сейчас скажет — и мне станет страшно.
Он продолжил:
— Твои яйцеклетки... они были использованы в рамках проекта.
Я словно замерзла. Всё тело налилось свинцом.
Дети... — я повторила шепотом. —
Он кивнул. Его голос стал мягче:
— Да. Они — твои дети. Биологически.
Я прикрыла глаза.
Что я должна чувствовать? Радость? Страх?
Я не знаю их. Я не растила их. Я даже... не помню, как выглядела тогда. Кто я была. Я — не мать. Я — пустота между моментами.
— Они... знают обо мне? — спросила я еле слышно.
— Возможно нам неизвестно их дальнейшая жизнь, вся информация держится в секрете.
Я опустила взгляд.
— Доктор... мне — восемнадцать. Ну, в голове. Мой календарный возраст, да, сорок с лишним. Но... я осталась там, в том времени. Они старше меня внутри. Жили. Росли. У них была жизнь — без меня.
Грудь сдавило. Даже не болью — чем-то тяжёлым, немым.
— Я не была рядом, когда они плакали. Когда падали. Когда что-то теряли или добивались. Я... не была их матерью. Я просто... донор. Исходный код.
Он хотел что-то сказать, но я подняла руку, остановив:
— И если они узнают... если они посмотрят на меня... я не уверена, что смогу вынести это. Презрение. Холод. Или — ничего. Что, если им всё равно?
Я глотнула воздух.
— Я не хочу разрушить их жизни. Пусть лучше они останутся счастливыми... без меня.
Молчание. В палате — только ровный звук монитора.
Пи-бип. Пи-бип.
Элиас тихо сказал:
— Однажды они всё равно узнают. И когда это случится... пусть у них будет шанс увидеть тебя живой.
Я не знала, что ответить. Только прошептала:
— Я просто хотела выжить... я не знала, что это будет значить — стать чьей-то матерью.
Он кивнул.
А потом вышел, оставив меня наедине с тишиной. И с мыслями, которые жгли сильнее любых ран.
Прошла неделя.
Мне сказали, что я в порядке. Все анализы хорошие. Все системы стабилизировались.
Каждый день ко мне заходили в палату: медсестра — с таблетками, доктор Элиас .
Он говорил чётко, коротко, по делу. Смотрел не на меня — на планшет. Или чуть выше. Никогда в глаза.
— Уровень глюкозы стабилен. Давление в норме. Сон — 6 часов 32 минуты. Прогресс хороший.
— Хорошо. — Я отвечала так же.
— Нужно больше двигаться. Завтра — УЗИ.
Я кивала.
Он уходил.
Однажды он задержался у двери. Что-то хотел сказать, наверное.
Но просто посмотрел на меня с той своей невнятной тревогой — и закрыл дверь.
Тихо. Чисто. Бесшумно. Как автомат.
Я не винила его. Он не обязан.
Он был просто мальчиком, который стал взрослым слишком рано. Он заботился.
Но я всё равно чувствовала себя чем-то лишним.
Как будто я мешаю.
Я не собиралась прощаться.
Не потому что злилась — нет. Просто... было бы хуже.
Хуже — видеть, как они жалеют. Как смотрят, будто я всё ещё сломанная.
А я была целой. Просто чужой.
На улице было рано. Тихо. Пахло сырой листвой и металлом.
Я прошла через боковой коридор — тот, где лампа мигала и охранник обычно засыпал ближе к пяти утра. Он спал и сейчас. Его грудь поднималась ровно, а ключ-карта лежала на колене.
Я не трогала её. Просто прошла мимо.
В руках у меня был маленький плотный конверт — с наличными, что нашли в моих старых вещах. Мои старые двадцатки, три сотни.
Этого должно было хватить. Хоть куда-то.
Такси остановилось с ровным шелестом шин.
Жёлтая машина была немного пыльной. Водитель вышел, поправил куртку, окинул меня взглядом.
Я почувствовала, как его глаза задержались. Но он ничего не сказал.
— Куда, мисс?
— В город. Где... много людей.
Я не знала, как объяснить. Я хотела увидеть мир. Просто... увидеть.
Он кивнул.
— Манхэттен подойдёт.
Водитель слегка повернулся, провёл рукой над панелью. Там загорелся экран.
На нём появилась карта, и он что-то быстро нажал.
— Что это? — спросила я тихо, больше для себя.
Он не ответил. Наверное, не услышал.
Когда мы доехали, он обернулся.
— Сто девяносто долларов, — сказал он, привычно.
Я молча достала всё, что было в конверте. Несколько старых купюр — они были мятые, но настоящие.
Я протянула их. Он взял, нахмурился, будто хотел что-то спросить...
Но я уже вышла.
Дверь мягко захлопнулась за спиной.
На асфальте было прохладно. Я стояла в центре чужого мира.
Без телефона.
Без денег.
Без цели.
Только с ощущением, что всё вокруг движется слишком быстро, а я — будто замерла.
Но я дышала.
Свободно.
И впервые — сама по себе.
Я шла, пока ноги не начали болеть. Потом просто перестала идти.
Я свернула в узкую улицу — там пахло кофе и выпечкой, и всё казалось почти настоящим.
Нью-Йорк встретил меня дождём. Холодным, как город, и упрямым, как сама жизнь.
Я сидела на бетонных ступеньках у заброшенного сквера, обхватив себя руками, будто так можно было согреться. Колени дрожали. Под ногами лежала сумка — почти пустая, почти смешная. Всё, что у меня осталось.
Никто не замечал меня. И слава богу.
В этом новом мире быть незаметной — значит быть живой.
Я смотрела, как по мокрому асфальту скользят огни. Машины, вывески, лица — всё было чужое. И даже дождь здесь шумел иначе, чем в моих воспоминаниях.
Я не знала, кто я.
Точнее, знала — но не до конца.
Мир шёл вперёд, а я осталась. Замороженная, забытая, чужая.
И тогда он появился.
Машина остановилась у обочины бесшумно. Чёрная, как ночь. Дорогая, как власть.
Из неё вышел мужчина.
Он шёл медленно. Уверенно.
Высокий, в длинном пальто. Чёткие линии лица. Строгий костюм. Очки. Взгляд — стальной.
Люди на улице будто сами отодвигались, давая ему дорогу.
Он не улыбался. Даже не смотрел на них.
Но он посмотрел на меня.
Мы встретились взглядами. Я не узнала его. Но что-то внутри сжалось — не от страха, нет. Скорее от странного узнавания. Как будто я когда-то видела его во сне.
— Ты выбрала неудачное место, — сказал он. Спокойно. Буднично.
Я моргнула.
Слишком красивая фраза. Слишком уверенный голос.
— Мы не знакомы, — сказала я. Голос был чуть хриплый. Я не разговаривала весь день.
Он подошёл ближе. Не быстро. Почти вальяжно.
— Нет. Пока нет.
Слова повисли в воздухе. Я сжала ремень сумки сильнее. В груди стало тесно.
— Кто вы?
Он откинул капюшон, и лицо оказалось передо мной полностью. Выдержанное. Умное. Красивое.
И всё ещё — чужое.
— Эйден Лоусон, — сказал он. — Я связан с тобой. Через кровь. Через проект.
Я встала. Сердце заколотилось, как у пойманного животного.
— Проект? — переспросила. — Что за бред?
Он кивнул в сторону моей сумки.
— Там есть документы. ДНК. Можешь проверить.
Я почти забыла, что там лежит. Бумаги, выданные мне перед тем, как я... сбежала.
Сбежала от доброты, от стерильных стен, от Элиаса, от ожиданий.
— Вы из института?
— Нет. Но я знал, что ты ушла. Без охраны. Это было... глупо.
Я усмехнулась. Сухо.
— У меня нет никуда идти. И — честно — я не вижу причин идти с вами.
Он замолчал.
Что-то хотел сказать. Но не сказал.
Вместо этого он достал зонт. Молча открыл.
Поставил его надо мной.
Сам остался под дождём.
Я подняла голову. Впервые увидела его по-настоящему близко.
— Почему вы здесь?
Он посмотрел на меня. И в его глазах вдруг что-то изменилось.
— Потому что когда мне сказали, что ты исчезла... — он сделал паузу, — я не смог не прийти.
Эти слова прозвучали иначе. Почти... искренне. Почти по-человечески.
Я отвернулась. Не могла так сразу поверить.
Во всё это — в проект, в кровь, в «я связан с тобой».
— Простите, но вы звучите... безумно.
— Правда редко звучит красиво, — сказал он, всё так же спокойно.
Он наклонился чуть ближе. Но не прикоснулся.
И я знала — он этого никогда не делал. Никому. И не умеет.
Но хотел.
— Я не прошу доверия, — сказал он. — Только... не оставайся здесь.
За его спиной — машина. Шофёр не выходил. Всё будто замерло.
А я стояла под его зонтом.
И не знала — бежать или остаться.
Пока что.
Я молчала.
Дождь всё так же тонко звенел по асфальту, по ткани больничной куртки, по зонтам прохожих.
А он стоял рядом — не прикасаясь, не давя, но его присутствие было невыносимо ощутимым.
Он не говорил больше.
Но я чувствовала, что он ждёт.
— Вы... всегда так? — спросила я наконец. — Стоите над душой и смотрите, пока человек сам не сломается?
Он опустил взгляд, будто размышляя.
— Обычно я не трачу время на уговоры.
Пауза.
— Но ты... не "обычный случай".
Эти слова прозвучали странно. Почти как извинение.
— Вы не знаете меня, — пробормотала я.
— Я знаю достаточно, — его голос был всё тем же: спокойным, уверенным. — Я знал, что ты пробудилась. Я знал, что ты уйдёшь, как только сможешь. И я знал, что ты не попросишь о помощи. Даже если замёрзнешь в этом городе насмерть.
Он говорил ровно, как отчёт. Но внутри слов — было что-то другое.
Я слышала это.
И это злило меня.
— И что теперь? Вы пришли, чтобы спасти меня? Потому что... у нас общая кровь?
Он посмотрел на меня — впервые чуть мягче.
— Нет. Я пришёл, потому что не смог остаться.
— Это разные вещи.
Моё сердце сжалось. Слишком честно. Слишком неожиданно.
Он сделал шаг ближе.
— Я не настаиваю. Я просто предлагаю.
— Машина рядом. Тёплый дом, безопасность, сухая одежда.
— И... — он запнулся, будто слово застряло, — возможность передохнуть.
Я долго молчала.
Он не лгал.
Но и не пытался приукрасить.
Он не обещал заботу. Не говорил, что мне будет лучше.
Он просто стоял — под дождём, с зонтом надо мной, с каплями на пальто и в глазах, в которых пряталась усталость.
— Я не знаю, кто вы. И не уверена, что хочу знать, — тихо сказала я.
— Это твоё право, — кивнул он. — Но ты устала. И одна. И это не тот город, где стоит оставаться одной.
Он снял пальто.
Не спросив, не предложив — просто закинул мне на плечи.
Пальто пахло чисто. Тонким парфюмом и чем-то дорогим — пряным, холодным.
И вдруг — почему-то — захотелось заплакать.
Но я сдержалась.
Он отступил на шаг, будто давая пространство.
— Если пойдёшь — просто сядь в машину.
— Если не пойдёшь — я не остановлю. Но дождь будет сильный.
И он замолчал.
Я стояла под его зонтом. В его пальто.
Смотрела на блестящий асфальт под ногами.
И в какой-то момент — шагнула вперёд.
⸻
Машина была тёмная, как ночь. Салон — кожа, тихая подсветка, слабый запах табака и чего-то дорогого, что не продаётся в обычных магазинах.
Не было радио. Не было музыки.
Только мягкий шум шин и редкие всплески воды по лобовому стеклу.
Я сидела, обхватив руками сумку. Она казалась ещё меньше в этой роскоши.
Пальто — его — лежало на мне, как броня. Тёплая, тяжёлая. Я всё ещё ощущала его запах — как будто он всё ещё стоял рядом. Хотя сидел через кресло, на приличном расстоянии.
Он молчал.
Водитель — тоже.
И телохранитель спереди — будто его не существовало.
А я...
Я просто смотрела в окно.
На город, который казался чужим.
Здания стали выше. Люди — быстрее. Витрины мерцали холодным стеклом и надписями, которых я не знала.
Мир ушёл вперёд. А я — нет.
И всё равно... я сидела здесь. В его машине.
Рядом с мужчиной, который говорил мало, но... смотрел так, будто уже всё понял.
— Ты не должна была уходить одна, — произнёс он внезапно. Тихо, но отчётливо.
Я не повернулась.
— Я не принадлежу вам. И не обязана никому.
— Это верно, — он согласился без паузы. — Ты не принадлежишь. Но ты уязвима.
Я сжала пальцы сильнее.
— И вы предлагаете спасти меня? Или спрятать?
— Ни то, ни другое. — Он повернул голову. — Я предлагаю тебе право на безопасность. Решение — твоё.
Я наконец взглянула на него.
— Почему? Почему вы... заботитесь?
Он отвёл взгляд.
Не сразу ответил.
— Потому что мне важно, чтобы ты была жива.
Он не сказал «в порядке».
Не сказал «счастлива».
Только жива.
Это слово почему-то прозвучало честнее всех остальных.
Я отвернулась.
Не знала, что сказать.
В груди — пусто и тяжело. Как будто кто-то поставил туда стеклянную банку с надписью «опасность».
— Я не доверяю вам, — сказала я наконец.
— Я не требую, — снова ровно, будто это не ранило.
— Вы... всегда такой?
— Да.
Я почти усмехнулась.
Он добавил — тише, почти шёпотом:
— Кроме сейчас.
Я замерла. Не обернулась. Но это...
Это я запомнила.