Скажи,что это сон

- Нугзар, я в кабинет, проверю, что там на полках, - бросил Даня через плечо, не оборачиваясь. Он уже переступил порог мастерской и скрылся в боковом коридоре, оставив лесника одного в главном зале. - Если что - кричи.
Нугзар кивнул, хотя его никто не видел, и принялся осматривать стеллажи. Он зашёл в небольшую, тесную комнатушку и принялся искать цилиндр среди всякого хлама. Чего здесь только не было: старые аккумуляторы, ржавые цепи от бензопил, мятые канистры, груды промасленной ветоши, какие-то разобранные механизмы, покрытые слоем пыли и паутиной. Он рылся в этом хаосе, перекладывая с места на место железный хлам, каждое его движение гулко отдавалось в маленьком помещении.
И он совершил огромную, непростительную ошибку. Он потерял бдительность. Увлёкся поисками. Перестал слушать.
Из завалов вылез зомби. Он был маленьким, приземистым, вероятно, при жизни - подростком, и потому прятался так умело, что ни один шорох не выдал его присутствия. Он набросился на юношу молча, без предупреждающего хрипа, без клацанья зубов, просто метнулся из темноты и вцепился в его правую руку, в то самое предплечье, на котором ещё красовалась повязка от предыдущего ранения. Челюсти сомкнулись с мерзким, влажным хрустом, и Нугзар почувствовал, как зубы твари вгрызаются в его плоть, разрывая мышцы, перемалывая кожу, откусывая немаленький кусок мяса.
- Сука! - вырвался из его груди крик - не столько от боли, сколько от ужаса осознания.
Херейд буквально завыл - низкий, животный, полный боли и ярости звук разнёсся по всей мастерской, отражаясь от стен и затухая где-то в дальних углах. Он рванулся назад, выдирая руку из мёртвой хватки, и задел плечом верхнюю полку. Та с грохотом рухнула на пол - дерево треснуло, металлические детали разлетелись фонтаном, стеклянные банки разбились вдребезги. Но он уже не обращал на это внимания. Здоровая рука метнулась к поясу, схватилась за рукоятку топора. Заражённый, всё ещё с окровавленным куском человеческой плоти в зубах, сделал рывок вперёд, и в тот же миг топор рассёк ему череп, входя глубоко, до самой рукояти. Тварь рухнула на пол и затихла навсегда.
А Нугзар сполз по стене на землю, прижимая рану к груди. Кровь текла сквозь пальцы, заливая одежду, собираясь в лужицу на бетонном полу. Он знал, что это значит. Знал с самого первого дня эпидемии. Укус. Не царапина, не падение бензопилы, а настоящий, глубокий укус заражённого. И теперь у него было два пути: умереть от потери крови здесь и сейчас, или превратиться в одного из них.
Тут же вбежал Даня - он услышал крик, грохот, и примчался, не разбирая дороги. Увидел всю обстановку: разгромленную комнату, труп зомби с размозжённым черепом, бледного как смерть друга, зажимающего руку, из которой хлещет кровь.

Теперь Нугзар лежал на холодном полу, прикованный к чугунной батарее, и не подавал признаков жизни. Его руки были связаны за спиной - на всякий случай, на тот самый, о котором никто не хотел думать. Наташа сидела в соседней комнате, не в силах видеть его в таком состоянии - она ещё не знала всей правды, она думала, что это просто инфекция, что есть надежда.
- Прости, друг... - прошептал Ломбарди, глядя на бледное, осунувшееся лицо Нугзара. Тот всё ещё не приходил в сознание. - Я бы помог тебе покончить с этими мучениями... но не смогу. Рука дрогнет. Прости меня за это.
- Я так не могу, - глухо произнёс Клайп, стоявший в дверях. Его лицо было перекошено от боли и гнева, кулаки сжаты до побелевших костяшек.
Миша быстро вышел на улицу: ему нужно было выплеснуть свои эмоции, иначе они разорвали бы его изнутри. Он отошёл за угол, туда, где его никто не видел, и со всей силы ударил кулаком по кирпичной стене. Раз. Другой. Третий. Кровь уже вовсю хлестала из разбитых костяшек, но он не чувствовал боли. Только глухую, всепоглощающую ярость на этот мир, на этот вирус, на эту проклятую несправедливость.
«Как же всё заебало...» - пронеслось в его голове, и он, обессиленный, прислонился спиной к стене и сполз вниз, на холодную, мокрую от тумана землю.
Даня с грустью смотрел на своего друга. Ему было жалко и его, этого сильного, несгибаемого лесника, который сейчас лежал беспомощный, как ребёнок, и Наташу, которая, сама того не зная, уже потеряла самое важное в своей жизни. Жалко всех их - горстку выживших, застрявших в этом богом забытом городе посреди апокалипсиса.
В комнату вошёл Эд. За то время, что прошло с его попытки отрезать Нугзару руку, он словно отрезвел. Лицо его, всё ещё хранившее следы недавней борьбы, выражало глубокое, искреннее раскаяние. Он стоял у порога и смотрел на прикованного друга, не решаясь подойти ближе. Ломбарди посмотрел на него и молча покачал головой, затем вышел из убежища, оставляя их наедине.
- Мы ещё встретимся, брат... - тихо произнёс Эд
Что-то екнуло в его сердце. Невыносимо было смотреть, как умирает уже близкий для тебя человек. Тот, кто столько раз спасал тебе жизнь. Тот, с кем ты делил последний кусок хлеба и последний патрон. Тот, кто стал тебе братом не по крови, а по духу.
Мужчина перекрестился и вышел на улицу, присоединяясь к парням. Вместе, не сговариваясь, они молча отправились на поиски продуктов и деталей. Потому что жизнь продолжалась. Потому что у них оставались те, кто ещё жив. Потому что Нугзар сам хотел бы, чтобы они не сдавались.

Прошло несколько часов. День сменился вечером, туман за окном сгустился до такой степени, что в двух шагах ничего не было видно. В аптеке царила гнетущая, давящая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами Наташи да редкими вздохами Сони, которая пыталась хоть как-то её утешить.
Гибадуллин очнулся. Медленно, словно выплывая из глубокой, чёрной пучины, он вернулся в сознание. Но ничего сделать не мог - ни пошевелиться, ни открыть глаза, ни заговорить. Последние силы покинули его, ушли, как вода в песок, оставив лишь пустую, обессиленную оболочку. Даже веки поднять казалось чем-то невозможным, каким-то титаническим усилием, на которое у него просто не было ресурса.
Кто-то пришёл к нему. Он узнал её шаги, что он узнал бы из тысячи. Наташа.
- Нугзичка... - прошептала она, опускаясь на колени рядом с ним.
Её голос проник в его сознание, разогнал туман, в котором он блуждал. Он почувствовал, как её холодные пальцы коснулись его щеки, убрали спутанные волосы со лба, прошлись по небритой челюсти. Его грудь едва поднималась, дыхание было поверхностным, редким, словно каждый вдох мог стать последним. Рука, которую она видела из-под сползшей повязки, стала ещё более зелёной - заражение распространялось, пожирая его тело дюйм за дюймом.
Лесник чуть-чуть, из последних сил, приоткрыл глаза. Перед ним, словно в тумане, была его любимая девушка. Её лицо, мокрое от слёз, было прекраснее всего, что он когда-либо видел. Но взгляд его упал не на её глаза, а на её руки. В её руках был пистолет.
- Прости меня, любимый... - прошептала она, и её голос сорвался.
Она медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, подняла оружие. Ствол пистолета уставился прямо на него. Слёзы вовсю стекали по её щекам, капали на пол, на его одежду, на её дрожащие руки. Руки ходили ходуном - она едва могла удержать оружие.
- Люблю... тебя... - прохрипел он, и это было единственное, что он смог сказать.

Единственное, что имело значение.

Он закрыл глаза, готовясь к своему концу. Приготовился услышать выстрел. Приготовился почувствовать боль, которая оборвёт всё. Но этого не произошло. Вместо этого он услышал глухой стук - это огнестрел выпал из её ослабевших пальцев и упал на пол. А следом - звук падения: Лазарева рухнула на колени, не в силах больше стоять.
Она буквально захлёбывалась в слезах. Её тело сотрясали рыдания, которые идут из самой души. Она не могла сделать этого. Не могла нажать на курок. Не могла оборвать жизнь человека, которого так сильно любила, даже зная, что это - акт милосердия, что это - избавление от страданий.
- Зачем... - вырвалось у неё сквозь всхлипы, - ты оставляешь меня... ты обещал... ты обещал, Нугз... ты говорил, что никогда не оставишь...
И тогда в его угасающем сознании вспыхнули воспоминания. Давний разговор. Тёплый летний вечер. Они - ещё подростки, сидящие на берегу озера, глядя на закатное небо.

«Что бы ни случилось - я всегда буду с тобой, моя малая».

«Даже если мы расстанемся?»

«Не говори глупостей. Мы не расстанемся. Только смерть сможет разлучить нас. Я обещаю тебе».

- Помнишь... - Наташа говорила сбивчиво, проглатывая слова, - как ты мне... подарил медвежонка... Михуила... он всегда... был со мной... когда мне... не хватало тебя... Я брала его с собой везде. Даже когда уехала к тёте... на те две недели... он сидел в моём чемодане и ждал, когда мы вернёмся...
Нугзар всё слышал. Каждое слово. Каждый всхлип. Каждое воспоминание. И впервые за десять лет - за десять долгих, тяжёлых лет, прошедших со смерти родителей, - он плакал. Слёзы катились из его закрытых глаз, смешиваясь с её слезами на его щеках.
- Пусть Миша... будет с тобой... - она достала из кармана маленького плюшевого медведя - того самого, с вытертыми боками и одной пуговицей вместо глаза, - и поставила его рядом с ним, прислонив к его плечу. - Он присмотрит за тобой. Он всегда присматривал.
- Помнишь кофе... три в одном... - продолжала она. Её голос становился то тише, то громче, прерываемый рыданиями. - Ты всегда брал его с собой в лес... Говорил, что это единственная роскошь, которую ты можешь себе позволить... Помнишь нашу первую встречу... на озере... когда я чуть не утонула... а ты меня вытащил... Помнишь наши совместные фотки... тот старый полароид... Твой первый улов... ты был такой гордый, что поймал ту щуку... И татуировка... на твоей шее... ты сделал её после аварии... сказал, что это символ того, что ты выжил...
Воспоминания как сейчас всплывали из памяти. Пара прошла многие испытания жизни. Они смогли сберечь друг друга до зомби-апокалипсиса. Смогли пронести свою любовь через боль, потери, страх. Но вирус не щадит никого. Он не смотрит на то, сколько вы пережили. Он просто забирает.
- Ты испугалась зомби, Нат, - вдруг отчётливо, словно наяву, прозвучал в её голове его голос из прошлого. - Помнишь, в ту первую ночь, у озера? Ты тогда очень сильно испугалась. Тряслась всю ночь. И я сказал тебе: если будут тревожить кошмары - сразу говори мне. Я помогу тебе справиться. Всегда помогу.
- Помнишь... как ты... писал мне огромные письма... - она почти захлёбывалась, но продолжала говорить, словно боялась, что если замолчит, он уйдёт, - в которых говорил... что очень скучаешь... по мне... я тогда уехала... к своим родственникам... на две недели... А ты писал мне каждый день... Целых четырнадцать писем... Я храню их до сих пор... Они лежат в моём альбоме... вместе с твоими фотографиями...
Она посмотрела на друга. Его голова склонилась на бок бессильно, безжизненно. Грудь больше не вздымалась. Казалось, что Гибадуллин больше не дышал. Тишина, воцарившаяся в комнате, была абсолютной, оглушающей.
У Наташи начиналась истерика. Она схватила его за плечи, затрясла, закричала что-то неразборчивое, но он не отвечал. Не двигался. Не дышал.
Лесник больше не сможет приласкать и прижать к своей сильной груди. Никогда. Больше не будет его приятного аромата - смеси хвои, пороха и корицы, который она вдыхала каждое утро, просыпаясь рядом. Больше не будет его шуток - глупых, нелепых, но таких родных, от которых она всегда смеялась до слёз. Больше не будет его. Его голоса. Его глаз. Его рук, которые столько раз спасали её.
И мир, каким она его знала, рухнул окончательно.