Скажи,что это сон

— Что... с Наташей?..
Голос Нугзара прозвучал едва слышно – хриплый, надтреснутый шёпот, который с трудом пробивался сквозь шум ветра и гул двигателя. Он лежал на жёстком металлическом полу багажника, каждое слово давалось ему с неимоверным усилием, словно он выталкивал их из груди, преодолевая сопротивление всего ослабевшего тела. До этого момента у него беспрерывно шла кровь из носа. Она стекала по губам и подбородку, заливая и без того испачканную рубашку. Что бы он ни делал – запрокидывал голову, зажимал переносицу пальцами, прикладывал холодный металл ружья к затылку – ничего не помогало. Кровь всё текла и текла, и вместе с ней, казалось, уходили последние силы. Настроение, и без того мрачное после всего пережитого, упало ещё ниже, в ту самую чёрную бездну, откуда, как ему казалось, уже не выбраться.
— Всё хорошо, Нугзар, — поспешил успокоить его Даня, присаживаясь рядом и кладя ладонь на плечо друга. Он говорил мягко, но достаточно громко, чтобы перекрыть шум мотора. — Мы положили её на заднее сиденье. Она там, в тепле, в безопасности. Соня присматривает за ней. Ей нужно отдохнуть, Нугзар. Отоспаться. А тебе особенно.
— Насрать на меня, — выдохнул лесник и, прикрыв глаза, поморщился от очередного приступа боли в затылке. — Выкарабкаюсь. Не в первый раз.
— Нельзя быть таким, — покачал головой Даня, в его голосе прозвучала не столько укоризна, сколько искренняя, братская тревога. — Ты себя ни капли не жалеешь. Посмотри, во что ты превратился: затылок рассечён, лицо в крови, поясница болит так, что ты едва стоишь, а после удара по голове у тебя, скорее всего, сотрясение. Так хоть пожалей Наташу. Ты же знаешь, как она на тебя реагирует. Она и так с ума сходит каждый раз, когда с тобой что-нибудь случается. А сейчас, когда она очнётся и увидит тебя в таком состоянии... Ты подумал, что с ней будет?
Нугзар ничего не ответил. Он лишь плотнее сжал веки, на его лице  отразилась такая мука, что Даня осёкся. Усталость, боль, страх – три безжалостных союзника – сотворили убийственную комбинацию, которая тяжёлым грузом легла на плечи всех выживших. Но на Нугзара особенно. Он всегда нёс на себе больше других. Всегда считал себя ответственным за каждого.
— Кстати, — Даня решил сменить тему, чтобы хоть немного отвлечь друга от мрачных мыслей, — мы нашли твоё ружьё. Тот ублюдок, брат Петровича, украл его из сарая, пока мы спали. Им же он тебя и оглушил, когда ты спустился с лестницы. На прикладе была твоя кровь, Нугзар. Но мы её вытерли. Ружьё в порядке, я проверил затвор. Патроны на месте.
— Спасибо... — прошептал Гибадуллин.
— Да было бы за что, друг, — отмахнулся Даня. — Ты для нас сделал больше, чем мы когда-либо сможем отдать. Это меньшее, что мы могли сделать.
Резко, непреодолимо захотелось спать. Это было не просто желание – это была потребность. Организм, истощённый до предела, требовал отдыха, отключался, переставал слушаться. Нугзар подложил под голову согнутую руку, свернулся калачиком – так, как сворачиваются раненые звери, пытаясь защитить уязвимые места, – и почти мгновенно провалился в тяжёлое, беспокойное забытьё. Даня, глядя на него, тоже устроился поудобнее, привалившись спиной к кабине, и вскоре задремал – сказались и бессонная ночь, и перенесённое ранение, и нервное истощение.
Машина ехала по ровной, пустынной дороге, что серой лентой рассекала бескрайние просторы. Изредка на пути попадались мертвецы – одинокие фигуры, бредущие по обочине с той бесцельной, механической походкой, которая стала привычной за эти недели. Однако их было подозрительно мало, гораздо меньше, чем ожидалось. Словно все они собрались где-то в другом месте, оставив эти края почти нетронутыми.
Пейзаж за окном менялся, как в калейдоскопе: поля, заросшие высокой травой и дикими цветами, сменялись густыми, тёмными лесами; леса уступали место болотам, над которыми стелился белёсый туман и стоял тяжёлый запах гнили; болота переходили в холмы, покрытые вереском и можжевельником, – и так далее, без конца и края. Небо под вечер начало стягиваться тяжёлыми, свинцовыми тучами, которые наползали с востока медленно, но неотвратимо. Собирался дождь – первый за долгое время, –  в воздухе уже пахло озоном и влажной пылью.
Прошло достаточно много времени, солнце успело пройти три четверти своего дневного пути и теперь клонилось к закату, окрашивая тучи в мрачные багрово-фиолетовые тона,прежде чем пикап, вздрогнув в последний раз, остановился на обочине. Двигатель чихнул и заглох: бензин был на исходе.
— Вы как? — спросил Эд, вылезая из кабины и разминая затёкшие плечи. Он подошёл к багажнику, заглянул внутрь и окинул парней оценивающим взглядом.
— Хуёво, — честно признался Нугзар, не пытаясь изображать героя. Он даже не попытался сесть, просто лежал, глядя в небо мутными, воспалёнными глазами.
— Как сто раз выжатый апельсин, — добавил Даня, и его сравнение, несмотря на мрачность ситуации, вызвало у Эда слабую улыбку.
— Нам придётся искать ночлег, — объявил он, переходя к делу. — Мы с парнями посовещались и решили остановиться в городе. Вдруг найдём что-нибудь полезное: медикаменты, еду, может, бензин. Да и в машине почти не осталось топлива. Боюсь, ещё пара километров – и мы встанем намертво.
— Мы должны успеть до ночи, — заметил Даня, глядя на темнеющее небо. — Как стемнеет – мы станем лёгкой добычей. Зомби ночью активнее.
— Я того же мнения, — кивнул Эд. — Только бы успеть. Времени в обрез.
— Не все пойдём, — предложил Даня, оценивая состояние Нугзара. — Пускай Нугзар, Клайп и Наташа останутся здесь. Нашему другу совсем плохо, ему нужен покой. Да и Наташа всё ещё без сознания.
Эд посмотрел на Херейда. Тот даже не попытался сесть, не сделал вид, что всё в порядке, просто лежал, тяжело дыша, в его глазах читалась та самая глубокая, всепоглощающая усталость, которая бывает только у людей, прошедших через ад и оставшихся в живых.
— Ладно, — согласился он. — Давай, вылазь и пойдём. Нельзя медлить ни минуты. Клайп, ты за старшего. Если что – сигналь.
Парни отправились на поиски убежища. Эд, Даня и Банан быстро, но осторожно двинулись вдоль пустынной городской улицы, держа оружие наготове и оглядывая каждый закоулок. Клайп остался в пикапе, сидел возле лесника с пистолетом в руках, готовый в любой момент открыть огонь. Он напряжённо всматривался в окрестности, но вокруг было подозрительно тихо. За всё время ожидания ни один мертвец не появился на горизонте. Даже ни одна птица не пролетела, ни одна собака не пробежала, ни одна кошка не мелькнула в подворотне. Сложилось ощущение, будто всё живое в этом городе вымерло по щелчку пальца – разом, мгновенно, без следа.

Эта тишина давила на нервы больше, чем любой шум.

Вскоре троица вернулась – и с хорошими новостями. Им удалось найти крепкое, надёжное здание, которое к тому же было огорожено металлическим забором – старым, но всё ещё прочным. Оно стояло на небольшом возвышении, и с его крыши открывался отличный обзор на окрестности. Это оказалась местная аптека – небольшое одноэтажное строение с кирпичными стенами и решётками на окнах. Идеальное убежище на ночь: внутри могли остаться медикаменты, а прочная дверь и решётки давали хоть какую-то защиту от заражённых.
Все быстро перебрались туда, перенеся раненых и припасы. Общими усилиями они укрепили вход – подпёрли дверь тяжёлым металлическим стеллажом, забаррикадировали окна найденными досками, проверили запасной выход. Соня, как самая опытная в медицинских вопросах, немедленно занялась Нугзаром: она аккуратно промыла раны на его голове, обработала перекисью, наложила свежую повязку и, закончив, строго-настрого приказала ему лежать и не двигаться. Его сразу же уложили спать на найденный здесь же целый матрас – старый, пыльный, но невероятно мягкий после всех этих ночёвок на земле и бетоне.
Наташа всё ещё находилась под контролем остальных. Она лежала на таком же матрасе в другом конце комнаты, и Соня периодически проверяла её пульс и дыхание. Было странно и тревожно, что она так долго не просыпалась. Банан предположил, что ей вкололи какую-то дрянь, возможно, сильное снотворное, чтобы она не мешала. Другого объяснения не было: внешних повреждений, кроме ссадины на виске, у неё не наблюдалось.
Нугзар долго не мог заснуть. Боль в голове немного утихла, однако страх за друзей, за Наташу, за всех, кто доверился ему, не давал покоя. Перед глазами всё ещё стояли картины прошедшего дня: подвал, дуло пистолета, нацеленное в сердце, окровавленное лицо Паши, его протянутая рука, до которой он так и не дотянулся... Он ворочался с боку на бок, пытаясь отогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова.
А потом, в тот момент, когда он уже почти провалился в дрёму,,на его плечи легли тёплые, мягкие ладони. Они прошлись по спине, едва касаясь, и двинулись выше, к шее, к затылку, туда, где под бинтами пульсировала боль. От этих прикосновений по телу разлилось тепло, и напряжение, державшее его в тисках весь день, начало понемногу отступать.
Юноша с трудом, превозмогая слабость, приподнялся на локтях и обернулся. Перед ним, в тусклом свете аварийной лампы, сидела Лазарева. Целая и невредимая. Немного бледная, с тёмными кругами под глазами, с лёгкой дрожью в пальцах, но живая, настоящая, его.
— Малая... — выдохнул он, и слабая, почти детская улыбка проскользнула на его разбитых губах. В этой улыбке было всё: облегчение, радость, неверие в то, что она здесь, рядом.
— Страдалец ты мой, — тихо произнесла она. В её голосе смешались нежность, упрёк и та особая, глубинная тревога, которую может испытывать только любящая женщина. — Иди сюда.
Она аккуратно, почти благоговейно, положила голову возлюбленного к себе на колени. Её пальцы погрузились в его волосы и начали мягко, ритмично массировать ему макушку, виски, шею. С каждым движением боль отступала, уступая место блаженному, почти невесомому покою.
— Я переживал за тебя... — прошептал он, прикрывая глаза. — Больше, чем за себя. Ты лежала там, на полу, холодная как лёд, и я думал... я думал, что потерял тебя.
— Я знаю, кудряшик, — отозвалась она, не прекращая своих волшебных манипуляций. — Мне просто вкололи сильное снотворное. Тот ублюдок, Сергей, когда вы отвлеклись, ввёл мне какую-то дрянь, чтобы я не мешала. Соня сказала, что это была лошадиная доза. Не волнуйся, я уже в порядке. Слабость ещё есть, но это пройдёт.
— Ты моя целая вселенная... — выдохнул он. В этих словах не было ни капли преувеличения. Она и правда была его вселенной – единственной, ради которой стоило жить.
Наташа улыбнулась и, нагнувшись, нежно поцеловала его в щёку, где ещё недавно красовался след от пощёчины, которую она сама же ему и залепила. Теперь там был синяк, но её губы, казалось, снимали любую боль.
— Наташка-какашка... — пробормотал он, и уголки его губ дрогнули в озорной усмешке.
— Что-что? — она притворно нахмурилась.
— Наташка-милашка, говорю, — поспешно исправился он.
— И я тебя люблю, Нугзи, — прошептала она, продолжая гладить его по голове.
— Не любишь ты меня... — вдруг завёл он свою старую, шутливо-обиженную песню. — Бросила одного с парнями. Заботы хотелось, а нету кому...
— Иди попроси Мишу, — ехидно предложила она. — Он о тебе так позаботится, на всю жизнь запомнишь. У него, знаешь ли, очень убедительные методы ухода – бита с гвоздями, например. Или ледяной компресс в виде подзатыльника.
— Ни за что в мире, — он помотал головой на её коленях. — Только ты. И никто другой.
— Как бы ты жил без меня? — спросила она.
— Не жил бы, — просто ответил он. — Не нашёл бы другую. Не разлюбил бы.
— Знатно ты получил по своей бестолковке, а ничего не изменилось, — вздохнула она, но в её голосе звенела та самая, особая нежность, которую она приберегала только для него. — Всё такой же упрямый. Всё такой же... мой.
— Не переставай это делать... — прошептал он, имея в виду её прикосновения.
И она не переставала. Её пальцы продолжали своё волшебное движение – гладили, массировали, успокаивали. Если бы Нугзар был мороженым, то давно бы расплавился от этих прикосновений, которые творили с ним нечто нереальное. Всё его существо откликалось на эту ласку, как цветок откликается на солнечный свет.
— Засыпай, Нугз, засыпай, — тихо, почти нараспев произнесла она, склоняясь над ним. — Я здесь. Я никуда не уйду. Спи.
Только рядом с ней сон наступал сразу. Лесник наслаждался такими моментами, берёг их, старался не портить ни единым лишним словом. Ведь когда ещё это может случиться? Когда ещё, посреди этого безумного, рушащегося мира, выпадет минута покоя, минута, когда можно просто лежать, чувствовать тепло любимых рук и знать, что всё, ради чего стоит жить, сейчас здесь, рядом с тобой?
Он заснул с улыбкой на губах – первой настоящей улыбкой за этот бесконечно долгий день. А Наташа ещё долго сидела, держа его голову на коленях, и смотрела, как мерно вздымается его грудь, как разглаживаются морщины на лбу, как уходит напряжение из плеч. За окнами старой аптеки шумел дождь, его монотонный стук по крыше звучал как колыбельная. Для них обоих.