Скажи,что это сон

Холод стал невыносимым. Он пробирался под одежду, впивался в кожу тысячами ледяных игл, заставлял мышцы дрожать в тщетной попытке согреться. Всех уже трясло не просто мелкой дрожью, а крупной, судорожной, болезненной, от которой сводило челюсти и ныли кости. Пальцы рук полностью окоченели, потеряли чувствительность, стали чужими и непослушными. Связанные верёвками запястья онемели до такой степени, что боль сменилась глухой, ватной пустотой.
Наташа до сих пор не просыпалась. Она лежала в углу камеры, укрытая его кофтой, но ткань уже не спасала – холод просачивался сквозь неё, крал последние крохи тепла. Её лицо было белым как мел, лишь на виске багровела ссадина, а губы приобрели синеватый оттенок, который пугал Нугзара больше всего. Он прижимал её к себе изо всех сил, растирал её спину и плечи онемевшими ладонями, дышал на её лицо, пытаясь передать хоть частицу своего уходящего тепла. Но тепло уходило. Медленно, неумолимо, как песок сквозь пальцы.
— Всё это бессмысленно... — голос Эда прозвучал совсем тихо, едва слышно, словно шелест сухих листьев. Он сидел, привалившись спиной к ледяной стене, его глаза медленно закрывались. Ресницы слипались, голова клонилась на грудь. — Мы здесь умрём. Все. Замёрзнем, как... как...
Он не договорил. Веки сомкнулись, дыхание стало поверхностным. Клайп, сидевший рядом, ткнул его плечом:
— Эд! Эд, не спать! Не смей закрывать глаза!
Но Эд не реагировал. Его сознание медленно уплывало в ту спасительную темноту, где нет ни холода, ни боли, ни страха.
И тут дверь громко, протяжно скрипнула и отворилась. Резкий звук резанул по ушам, заставив всех вздрогнуть. В проёме показалась тень – человеческая фигура, подсвеченная тусклым светом из коридора.
— Ребят, вы живы?! — голос Паши прозвучал взволнованно, почти истерично.
— Странно задавать такой вопрос, когда вы нас хотите убить... — хрипло отозвался Нугзар, не оборачиваясь. Он продолжал прижимать Наташу к себе, заслоняя её от сквозняка, ворвавшегося в открытую дверь.
— Это не мы! — Паша шагнул внутрь, и теперь стало видно его лицо бледное, с расширенными от ужаса глазами и свежей царапиной на щеке лицо. — Это наш дядька! Сергей. Он сошёл с ума! Связал всю семью – отца, мать, Машу... всех! Мы с Димой еле вырвались. Нет времени объяснять! Я вам принёс одеяла, укрывайтесь!
Он протянул большой брезентовый мешок. Эд, с трудом разлепив глаза и стряхнув с себя оцепенение, схватил его и быстро, насколько позволяли замёрзшие руки, начал раздавать одеяла. Грубая, колючая ткань казалась сейчас роскошнее королевского бархата – она хранила остатки тепла, и выжившие закутывались в неё, прижимаясь друг к другу.
— Нугзар, помоги нам! — взмолился Паша, глядя на лесника с отчаянной надеждой. — Дядька вооружён. Он убьёт отца. А потом доберётся до всех нас. Мы не справимся сами. Прошу тебя!
— Я не оставлю Наташу, — твёрдо ответил Гибадуллин, в его голосе не было колебаний. — Она без сознания. Я не могу её бросить.
— Мы можем не успеть! — в отчаянии воскликнул Паша. — Камеры! Дядька контролирует все камеры. Дима смог взломать их только на время. Если он заметит, что мы выбрались, нам конец. Всем!
Нугзар собрался с мыслями. Перед ним лежала его жизнь – бледная, неподвижная, едва дышащая. Но если он останется здесь, они все умрут. И она тоже. А если он пойдёт и поможет, у них будет шанс. Маленький, призрачный, но шанс. Он аккуратно, почти благоговейно укутал Наташу в одеяло, поправил прядь волос, упавшую на её лицо, и на мгновение прижался губами к её ледяному лбу.
— Я скоро вернусь, малая, — прошептал он. — Только попробуй без меня... — он осёкся, не договорив. Затем резко поднялся и встал рядом с Сидоровичем-младшим.
— Мы вас спасём, когда обезвредим дядьку, — пообещал Паша, обводя взглядом оставшихся. — Я оставлю дверь незапертой, но снаружи поставлю ящик, чтобы со стороны казалось, что закрыто. Димон зациклил запись на камерах – они показывают пустую комнату, но это ненадолго. У вас есть минут пятнадцать, не больше.
— Идите, — хрипло выдохнул Даня, кутаясь в одеяло. Он всё ещё был бледен после ранения, но глаза смотрели ясно. — Мы присмотрим за Наташей. Идите и вернитесь.
Перец одобрительно коротко кивнул леснику, скупо, но в этом жесте было всё: доверие, поддержка, братство. Паша протянул Нугзару его собственный топор, отобранный при пленении, и первым вышел из камеры.
— Следуй за мной. Здесь есть тайный ход – старый подвал, о котором знаем только мы с братом. Дядька про него не в курсе. По крайней мере, я надеюсь.
Они спустились вниз по шаткой деревянной лестнице, которая вела в длинный, узкий коридор. Идти по нему пришлось на полусогнутых ногах: потолок был настолько низким, что Нугзар то и дело задевал его макушкой, и каждый удар отдавался тупой болью в рассечённом затылке. В коридоре пахло сырой землёй, плесенью и чем-то ещё сладковатым, тошнотворным, похожим на запах разложения. Где-то капала вода, и этот монотонный звук действовал на нервы.
Прошло несколько минут, прежде чем Паша остановился и, нащупав в темноте какой-то рычаг, открыл люк, ведущий в подвал. Они выбрались наружу и оказались в помещении с низким сводчатым потолком, где тускло горела одинокая лампочка, раскачивающаяся на проводе. Посередине, на старом деревянном стуле, сидел Виктор Петрович – связанный, с кляпом во рту, с разбитой губой и огромным синяком на пол-лица. Увидев сына и Нугзара, он дёрнулся, замычал что-то неразборчивое.
В тот же миг послышались чужие голоса. Тяжёлые, грубые, они быстро приближались. Эхо разносило их по подвалу, мешая определить точное направление.
— Прячься! — прошипел Паша, хватая Нугзара за рукав.
Молодые люди метнулись за высокие деревянные ящики, стоявшие у стены, и затаились. Из-за угла показался хмурый брат хозяина дома – Сергей. Тот самый, что прошёл мимо них вчера, даже не взглянув. Крепкий, жилистый мужчина с седым ёжиком волос и холодными, пустыми глазами, в которых не было ничего человеческого. В его руке тускло блестел пистолет.
— Как же долго я мечтал об этом, братец, — произнёс он, растягивая слова с явным наслаждением. Голос его был низким, с хрипотцой, от него веяло такой лютой ненавистью, что у Нугзара мороз пробежал по коже – и это при том, что он только что выбрался из холодильника. — Всю жизнь я слышал, что ты намного лучше меня. Такой правильный, такой успешный. Хозяйство поднял, семью завёл, друзей имеешь. Даже приютил каких-то бомжей. Похвально, Витя. Очень похвально.
Сергей выдернул кляп изо рта брата, и тот, закашлявшись, поднял на него взгляд, полный презрения:
— Что ты хочешь?!
— Убить тебя, — просто ответил Сергей. — Долго и мучительно. Чтобы ты прочувствовал всё то, что я чувствовал все эти годы. Зависть. Унижение. Гнев.
— Ты тот ещё кусок говна, Серёга, — спокойно, почти буднично произнёс Виктор Петрович.
В тот же момент дуло пистолета упёрлось ему в лоб. Палец лёг на спусковой крючок, и в подвале повисла такая тишина, что было слышно, как скрипнула половица где-то наверху.
— Я давно знал, что у тебя нет души, — продолжил Виктор Петрович, глядя брату прямо в глаза. — С самого детства. Помнишь, ты утопил нашего щенка? Просто так. Потому что он тебя якобы укусил. А он просто хотел играть. Тогда я понял, что ты конченый. Но не думал, что настолько.
— Паш, что нам делать? — едва слышно прошептал Нугзар, сжимая топор. — У него пистолет. Если я промахнусь, он выстрелит.
— Сейчас... — прошептал в ответ Паша, его голос дрожал. — Надо дождаться момента.
— Возможно, — тем временем продолжал Сергей, наслаждаясь своей властью над беспомощным братом. — Я убью тебя. А потом найду всю твою семейку. Твою жену, твоих сыновей, твою драгоценную дочурку. С ними я... поиграю. Особенно с Леной. Она всё ещё хороша собой, хоть и стареет. А затем приду в камеру и наслажусь юными телами. Там, кажется, есть пара симпатичных девчонок. Поиграю, а потом задушу. Своими руками. Медленно. Чтобы прочувствовали. Тела вывезу в лес на скормление зомби. И никто никогда не узнает, что здесь произошло.
— Ты ёбаный псих! — выдохнул Виктор Петрович. В его голосе впервые прозвучал страх за семью.
Гибадуллин понял: вот он, подходящий момент. Сергей увлёкся собственным монологом, наслаждаясь ужасом жертвы, и на секунду ослабил бдительность. Нугзар привстал и замахнулся топором. Оружие просвистело в воздухе и вонзилось Сергею прямо в ногу – глубоко, по самую рукоять. Хрустнула кость, брызнула кровь.
От неожиданности и дикой боли Сергей нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел, многократно усиленный подвальным эхом. Пуля ушла в потолок, выбив фонтан кирпичной крошки. Виктор Петрович дёрнулся, но остался жив.
— Отец! — закричал Паша, выскакивая из укрытия.

Тем временем Дима, старший сын, не терял времени даром. Он взломал систему видеонаблюдения и настроил камеры так, что они показывали ложные изображения – пустые коридоры, запертые двери, спокойствие и порядок. Никто из подельников Сергея не заметил подвоха. Закончив с этим, Дима бросился к морозильной камере. Он бежал, не чувствуя ног, с одной только мыслью: «Успеть. Только бы успеть».
— Быстро спасайтесь! — крикнул он, распахивая тяжёлую железную дверь. — Камеры на паузе, но это ненадолго! Выбирайтесь!
Эд, Клайп, Банан и Даня, помогая друг другу, выбрались из ледяной тюрьмы. Соня и Наташа – первая пришла в себя от криков, вторая всё ещё была без сознания, – были бережно подхвачены на руки. Дима помог им выйти и тут же устремился прочь: ему нужно было помочь брату и отцу.
Он выбежал на улицу и на мгновение зажмурился от яркого солнечного света, ударившего по глазам. А в следующую секунду на него со спины набросился один из двоюродных братьев – такой же безумный, как и его отец. Завязалась короткая, яростная схватка. Дима почти одолел противника, но в руках родственника блеснул нож. Короткое, неуловимое движение – и лезвие вошло в шею Дмитрия, пробив сонную артерию. Кровь хлынула фонтаном, заливая рубашку, траву, руки убийцы. Сидорович-старший захрипел, попытался зажать рану ладонью, но было поздно. Он рухнул на землю и замер, глядя в небо широко раскрытыми, ничего не видящими глазами.

В подвале тем временем разворачивалась своя драма. Паша набросился на дядьку, пытаясь вырвать у него пистолет. Но Сергей, несмотря на раненую ногу, оказался сильнее и опытнее – он отшвырнул парня в сторону, как тряпичную куклу. Удар пришёлся по голове, и Паша, оглушённый, рухнул на бетонный пол, заливаясь кровью из рассечённой брови.
Нугзар воспользовался моментом. Он метнулся к противнику и быстро, одним отточенным движением, накинул ему на шею верёвку, что валялась на полу после того, как с Виктора Петровича сняли путы. Он стянул её изо всех сил, уперевшись коленом в спину врага. Мышцы на руках вздулись, на лбу выступил пот, в висках застучала кровь. Сергей захрипел, пытаясь вырваться, вцепился пальцами в верёвку, но тщетно – удавка затягивалась всё туже.
— Всему когда-нибудь приходит конец, — прохрипел Нугзар ему в ухо.
Но Сергей не собирался сдаваться. Он резко ударил юношу локтем в живот. Дыхание перехватило, в глазах потемнело от боли. Затем, вырвавшись из ослабевшей хватки, он развернулся и нанёс ещё один удар – на этот раз в челюсть. У Нугзара зазвенело в ушах. Он и без того плохо двигался после удара по затылку, а теперь мир окончательно поплыл перед глазами, теряя чёткость. Он упал на пол, его многострадальный затылок снова встретился с бетоном. Из горла вырвался сдавленный стон.
— Сопляк, — презрительно бросил Сергей, вытирая кровь с разбитых губ. Он подошёл, прихрамывая на раненую ногу, и наставил пистолет прямо в сердце лесника. — Твои последние слова. Говори. Я запомню.
Нугзар, лёжа на холодном бетоне, чувствуя, как сознание уплывает, а перед глазами расплываются радужные круги, нашёл в себе силы улыбнуться. Улыбка вышла кривой, окровавленной, но в ней было всё его упрямство, вся его несгибаемая воля.
— Черти станцуют на твоей могиле, — отчётливо произнёс он, глядя в дуло пистолета.
Лесник видел только направленное на него оружие, которое вот-вот выстрелит. Видел палец, медленно сжимающийся на спусковом крючке. Видел холодные, безжалостные глаза убийцы. И приготовился к смерти.
Но выстрела не последовало. Вместо этого раздался глухой удар, и Сергея отшвырнуло в стену, словно он был не массивным мужиком, а тряпичной куклой. Пистолет вылетел из его руки и загремел по бетону.
— Не трогай моего друга! — прорычал Эд, стоя над поверженным врагом. Его кулаки были сжаты, грудь тяжело вздымалась, а в глазах горел тот самый огонь, который Нугзар видел лишь однажды – когда они бились с ордой зомби.
— Эд... — прохрипел лесник, не веря своим глазам.
Парень сам не мог встать: тело отказывалось слушаться после череды ударов, да и затылок давал о себе знать острой, пульсирующей болью. Эд быстро подошёл и, подхватив друга под мышки, поднял его на ноги.
— Паш, сзади! — вдруг крикнул он, глядя через плечо Нугзара.
Они не успели понять, что произошло. Оглушённый, но не поверженный Сергей Сидорович поднялся. Его лицо было искажено яростью, из раненой ноги хлестала кровь, но он, словно обезумевший зверь, замахнулся на них арматурой, которую подобрал с пола. Время словно замедлилось, растянулось в бесконечность. Каждое движение происходило как в слоу-мо: взмах арматуры, отсвет лампочки на ржавом металле, искажённое криком лицо Сергея, расширенные от ужаса глаза Паши.
А потом в череп мужчины с мерзким, влажным хрустом воткнулся топор. Тот самый топор, что Нугзар метнул в него в начале схватки и который Паша успел выдернуть из ноги дяди. Железяка, как и тело, с грохотом рухнула на бетонный пол. Кровь растеклась тёмной, быстро густеющей лужей.
— Ты... грохнул его? — выдохнул Эд, глядя на Пашу.
Тот стоял над телом, тяжело дыша, и смотрел то на убитого дядьку, то на свои руки, словно не веря, что только что сделал это. Его грудь тяжело вздымалась, глаза были дикими, а по щекам текли слёзы – не раскаяния, нет. Шока. Облегчения. Ужаса.
— Насрать... — простонал Нугзар, хватаясь за голову. — Надо уходить... Сейчас... Пока остальные не подтянулись...
— На улицу надо! — внезапно ожил Виктор Петрович, которого Паша уже успел освободить от пут. — Здесь есть ещё люди Сергея. Они будут здесь с минуты на минуту. Быстрее!
Сзади послышались странные звуки. Не шаги – что-то другое. Влажные, чавкающие, перемежаемые низким гортанным хрипом. И их было много. Эд обернулся и похолодел: через открытый люк, через тот самый тайный ход, которым они пришли, в подвал один за другим вползали заражённые. Их белые глаза горели в полумраке, а из разинутых ртов вырывались те самые булькающие звуки.
— Твою мать! — заорал Эд.
Все рванули наверх. Нугзар, превозмогая боль и слабость, карабкался по лестнице, чувствуя, как подкашиваются ноги. Эд подталкивал его сзади, Паша и Виктор Петрович бежали впереди. Они выскочили на улицу и замерли. Со всех сторон, от леса, от поля, от дороги, к ферме стягивались мертвецы. Десятки, сотни. Целая армия мёртвых, почуявших запах крови и шум борьбы. Они надвигались медленно, но неотвратимо, отрезая все пути к отступлению.
— Сука! — выдохнул Паша.
Где-то совсем рядом раздались женские крики, полные ужаса и боли. Выжившие обернулись и увидели страшную картину: заражённые набросились на Лену и Машу, которые пытались выбежать из сарая. Лена упала первой – зомби вцепился ей в плечо, повалил на землю, и через мгновение её крик оборвался. Маша попыталась бежать, но её схватили сразу несколько мертвецов. Она закричала – и этот крик резко, на полуноте, стих.
— Нет! — заорал Паша, рванувшись в их сторону.
— Отступаем! — перехватил его Эд, с силой дёрнув за плечо. — Ты им уже не поможешь!
— Эд, сюда! — раздался голос Клайпа совсем близко.
В тот же миг послышался рёв двигателя. Знакомый красный пикап, за рулём которого сидел Даня (несмотря на раненую ногу, он сумел завести машину), вылетел из-за угла дома и, поднимая клубы пыли, понёсся к ним. В кузове уже сидели Соня, Банан и – о чудо – Наташа. Она была бледна, всё ещё без сознания, но жива. Соня придерживала её голову у себя на коленях, а Банан прикрывал их битой с гвоздями.
Парни побежали к пикапу. Эд на ходу запрыгнул на водительское место, оттеснив Даню – тот был слишком слаб, чтобы вести машину в таких условиях. Гибадуллин с помощью Клайпа перевалился через борт багажника и рухнул на металлический пол, чувствуя, как силы окончательно покидают его. Остался Паша. Он бежал последним, прикрывая отход, и уже почти добрался до машины, почти ухватился за протянутую руку Нугзара, как вдруг один из зомби схватил его за ногу и с нечеловеческой силой потянул назад.
— Паша! Дай руку! — заорал Нугзар, перегибаясь через борт.
Сидорович зацепился одной рукой за край багажника и протянул вторую. Их пальцы почти соприкоснулись. Нугзар видел его глаза, полные страха, мольбы и отчаянной надежды. Расстояние между ними было совсем маленьким, каких-то несколько сантиметров. Только схватить – и он будет спасён.
Машина тронулась. Колёса взревели, вырываясь из грязи.
Один из мертвецов с рёвом прыгнул на Пашу, сбивая его с ног. Тот упал, и в следующее мгновение тварь вгрызлась ему в шею. Зубы сомкнулись на горле, разрывая связки, мышцы, артерии. Фонтан крови ударил вверх, заливая асфальт. Паша захрипел, дёрнулся в последний раз и затих, глядя в небо широко раскрытыми, уже мёртвыми глазами.
— НЕТ! — закричал Нугзар, и в этом крике выплеснулось всё: боль, ярость, бессилие, отчаяние.
Миша силой оттянул его назад, вглубь кузова, чтобы он не свалился на дорогу, не стал следующей жертвой. Гибадуллин сопротивлялся, пытаясь вырваться, дотянуться, спасти, но сил уже не было. Он рухнул на бок, на холодный металл багажника, и его накрыла темнота – не беспамятство, а та самая чёрная, вязкая пустота, которая приходит, когда тело и душа истощены до предела. Полученные травмы – рассечённый затылок, удары по голове, ушибленная поясница, выбитая челюсть – дали о себе знать одновременно, сливаясь в одну сплошную, невыносимую боль.
Пикап нёсся прочь от фермы, прочь от этого места, ставшего братской могилой для целой семьи. В кузове, среди тряски и ветра, горстка выживших прижималась друг к другу, не в силах произнести ни слова. А где-то позади, в клубах пыли и вое заражённых, остались лежать те, кому не повезло. И их лица ещё долго будут сниться каждому из тех, кто уцелел в этот страшный день.