Скажи,что это сон

— Нугзюнь, проснись! Ну же! Нугзар!
Голос Наташи звучал всё настойчивее, всё тревожнее. Она уже долго будила парня – трясла за плечо, гладила по щеке, даже легонько похлопывала по лицу, но всё было без толку. Он лежал неподвижно, тяжёлый, горячий, и его лицо, обычно такое суровое и сосредоточенное, сейчас казалось беззащитным, почти детским. Дыхание было неровным, прерывистым, а губы что-то беззвучно шептали – видимо, ему снился какой-то беспокойный сон, а может, и кошмар.
— М-м-м... — простонал он наконец, и это был первый звук, который дал ей надежду. Голова болела особенно сильно – не та привычная, тупая боль, к которой он почти привык за десять лет после аварии, а новая, острая, пульсирующая где-то в затылке. Казалось, будто кто-то методично забивает гвозди в череп изнутри.
— Нугз, как же ты напугал... — выдохнула она, чувствуя, как от облегчения подкашиваются ноги. Она уже представляла самое страшное: вирус, заражение, тот белый, пустой взгляд, который она так хорошо запомнила. Но нет – его глаза, когда он наконец их открыл, были живыми. Пусть мутными, пусть затуманенными болью, но живыми.
Нугзар спустя несколько мучительно долгих минут разлепил веки и медленно, со стоном перевернулся на бок. Каждое движение отдавалось в пояснице тупой, ноющей болью – вчерашнее защемление до конца не прошло.
— Нугз, — она наклонилась ближе, понижая голос до тревожного шёпота, — я не знаю, где все.
— В смысле... — он нахмурился, пытаясь заставить мозг работать. Мысли ворочались медленно, словно шестерёнки в застывшем на морозе механизме.
— Прошло не меньше часа, как я проснулась, и я до сих пор никого не видела. Ни Эда, ни Клайпа, ни Банана с Соней — никого. Я выходила во двор –  пусто. Звала – никто не откликнулся. Сарай обыскала – только мы с тобой. Они... они просто исчезли, Нугз.
Херейд резко сел и тут же пожалел об этом. Поясницу пронзила такая боль, что перед глазами на мгновение потемнело, а из горла вырвался сдавленный стон. Он замер, пережидая приступ, вцепившись пальцами в край спальника.
— Аккуратней, кудряш, — Наташа поддержала его под локоть, помогая принять сидячее положение. Её ладонь легла на его спину, и от этого простого прикосновения ему стало немного легче.
— Где ружьё?! — он вдруг осознал, что не видит своего верного «Ижа» на привычном месте.
Взгляд заметался по сараю – стена, возле которой стояло ружьё, была пуста. Он посмотрел на Лазареву, затем снова на стену, словно надеялся, что оружие появится само собой. Не появилось.
— Не... знаю... — её голос дрогнул. — Я думала, ты его куда-то переложил. Я не проверяла.
— Блять! — он вскочил на ноги, игнорируя боль в спине. — В доме была?
— Там никого. Я заглянула в окно – на кухне пусто, в гостиной тоже. Дверь открыта, но я не стала заходить одна.
— Не отставай от меня ни на шаг, — приказал он, хватая с пола топор. Топор, в отличие от ружья, был на месте.
Они вышли на улицу. Утреннее солнце уже поднялось над фермой, заливая всё вокруг мирным золотистым светом. Кудахтали куры, где-то мычала корова, пёс лениво вилял хвостом, лёжа в своей будке. Всё было целым – никаких следов борьбы, никаких признаков зомби или чего-то ещё. Но в этой мирной картине было что-то неестественное, что-то пугающее. Слишком тихо. Слишком спокойно.
Нугзар свистнул – тот самый условный сигнал, которым они обменивались с парнями в лесу. Короткий, пронзительный свист разнёсся над фермой и затих. В ответ тишина. Ни ответного свиста, ни окрика, ни шагов. Только ветер шелестел листьями яблони да где-то вдалеке стучал дятел.
— Нихуя не понимаю, — пробормотал он, сжимая топор. — Пошли в дом.
Девушка последовала за ним, и они вместе вошли в дом Сидоровичей. Внутри царил идеальный порядок – ни перевёрнутой мебели, ни следов борьбы. Но что-то было не так. Что-то неуловимо изменилось. Нугзар остановился, медленно оглядывая кухню, и вдруг понял:
— Стульев меньше, — сказал он вслух. — Точно. Вчера их было больше. Я считал. Подожди... — он замер, вспоминая, — сколько нас было вчера за столом?
— Тринадцать человек, — тут же ответила Наташа. — Я запомнила, потому что подумала – несчастливое число. Тринадцать гостей за одним столом.
— А первым вышел... — он мучительно вспоминал последовательность событий.
— Дима, — подсказала она. — Сын Виктора Петровича. Он вышел вскоре после того, как... как Маша...
— Я не понимаю ничего! — он рубанул воздух рукой. — Будь тут. Я проверю второй этаж. Приготовь на всякий случай пистолет. И если кто-то появится, стреляй без предупреждения. Кто бы это ни был.
Лесник, осторожно ступая, начал подниматься по лестнице. Ступени скрипели под его весом, каждый скрип отдавался в висках новым ударом боли. Он прошёл по коридору второго этажа, заглядывая в каждую комнату. Никаких признаков пребывания людей. Пустые кровати, аккуратно заправленные. Раскрытый чемодан с детскими вещами – видимо, семья брата уехала в спешке. Никого.
Оставалась последняя комната – та, что находилась ближе к концу коридора. Дверь была приоткрыта. Покрепче сжав топор в руке, юноша зашёл внутрь.
Возле окна, спиной к двери, стояла Маша. Она смотрела на улицу, на залитый солнцем двор, на кур, копошащихся в пыли. Её поза была спокойной, даже расслабленной – словно она ждала его.
— Цела? — спросил Нугзар, не опуская топора.
В ответ короткий кивок. Она даже не обернулась.
— Где все? — его голос прозвучал резко, требовательно. — Где Эд, Клайп, Даня? Где твои родители? Куда все делись?
— А это уже не важно, — тихо, почти мурлыкающе произнесла она, наконец поворачиваясь. — Они нам не помешают.
Она вплотную подошла к нему – так близко, что он почувствовал запах её духов, приторный и сладкий, – и начала рисовать пальцем узоры на его груди, медленно, многозначительно. Её пальцы скользнули вверх и небрежно скинули с его плеча край кофты.
— Не лезь ко мне, чёртова малолетка! — он отшатнулся, но она сделала ещё шаг.
— Нугзар, — её голос стал вкрадчивым, почти ласковым, — я же моложе твоей старушки. Я свежая, красивая, молодая. Мы с тобой поженимся, нарожаем кучу детишек. Будем жить здесь, на ферме, и всё у нас будет хорошо. А если ты не согласишься... — она сделала паузу и посмотрела на него снизу вверх с той самой холодной, расчётливой улыбкой, от которой у него кровь застыла в жилах, — я скажу отцу, что ты меня изнасиловал. И знаешь, что он сделает? У него есть друзья. Много друзей. Тебя найдут. И твою драгоценную Наташу тоже.
Нугзар опешил от таких слов. Он застыл, переваривая услышанное, и в этот момент Сидорович встала на носочки, потянувшись к его губам. Её глаза были полузакрыты, губы приоткрыты – вся она была воплощением соблазна, но для него это было отвратительнее самого страшного зомби. Он резко схватил её за запястье и сжал, не рассчитывая силы, до боли, до хруста.
— Отпусти... больно! — вскрикнула она, и её лицо исказилось гримасой.
— У меня есть девушка! — прорычал он ей в лицо. — И кроме неё мне никто не нужен! Запомни это, малолетка!
Он оттолкнул её – та отлетела к стене, ударившись плечом, – и быстрым шагом вышел из комнаты. Внутри всё кипело: ярость, отвращение, тревога за Наташу, за друзей, за то, что здесь происходит что-то очень, очень плохое. Он почти бегом спустился по лестнице. Надо было найти Наташу. Немедленно.
Вот она, стоит возле выхода на улицу. Живая, целая, с пистолетом в руке. Он направился к ней, уже открывая рот, чтобы сказать...
Что-то увесистое прилетело ему по затылку. Тяжёлое, тупое, безжалостное. В голове взорвалась боль. Последнее, что он увидел, прежде чем провалиться в темноту, были её глаза – расширенные от ужаса, полные страха и отчаяния. Она закричала, но крик донёсся до него уже словно сквозь толщу воды, искажённый и далёкий.
Тело рухнуло на пол.

В ушах сильно звенело. Не просто звенело, а выло, как сирена воздушной тревоги, заглушая все остальные звуки. Голова раскалывалась на части, боль пульсировала где-то в затылке, разливаясь по всему черепу горячими волнами. Казалось, будто кто-то медленно, методично забивает в голову раскалённый гвоздь. И ещё было холодно – не просто прохладно, а невыносимо, пронизывающе холодно, до дрожи в костях, до онемения пальцев. Руками нельзя было пошевелить: что-то туго стягивало запястья.
— Нугзар! Нугзар! — кто-то сильно тряс его за плечи, и от каждого толчка боль в голове усиливалась. — Брат, очнись! Давай же!
Лесник с трудом, словно поднимая многотонный груз, разлепил веки. Вокруг всё было размыто – мутные пятна вместо лиц, искажённые очертания стен, и ещё эти проклятые звёздочки, что плясали перед глазами, мешая сфокусироваться.
— Брат, ты меня видишь? — голос доносился словно издалека. — Сколько пальцев я показываю?
— Кто ты... — прохрипел он, не узнавая собственного голоса. Язык казался чужим, неповоротливым, а во рту стоял металлический привкус крови.
— Эд и все остальные. Мы здесь. Мы все здесь. Ты меня узнаёшь?
— Эд... — медленно, словно пробуя слово на вкус, повторил Нугзар. — Что-то знакомое...
— Слушай, а ему знатно прилетело, — донёсся откуда-то сбоку голос Клайпа.
— У Нугзара весь затылок рассечён, — тихо, тревожно добавила Соня. — Я вижу кровь на волосах, много крови. И ещё эта шишка... Это очень плохо. Может быть сотрясение. Ему нужен покой и холодный компресс, а не этот дурацкий холод.
Потребовалось ещё несколько минут, чтобы всё более-менее стабилизировалось. Зрение прояснилось, звон в ушах стих до терпимого гула, и теперь он мог различить лица друзей. Они тоже выглядели не очень хорошо – бледные, замёрзшие, со следами побоев. У Эда красовался свежий синяк на скуле, у Клайпа была рассечена губа. У всех руки были связаны за спиной грубыми верёвками, которые врезались в запястья. Каждый старался сидеть в обнимку с соседом – не столько для поддержки, сколько для сохранения тепла.
Они находились в каком-то странном помещении – стены, пол и потолок были выкрашены в белый цвет, словно в больничной палате, но здесь не было ни окон, ни мебели. Только железная дверь, тяжёлая, с массивным засовом снаружи, и больше ничего. Абсолютно пустая комната, в которой стоял невыносимый, пронизывающий до костей холод. Изо рта при дыхании вырывались облачка пара.
— Где малая...? — первое, что спросил Нугзар, едва к нему вернулась способность связно мыслить. Он обвёл взглядом помещение, но не увидел самого главного.
— Она ещё не пришла в сознание, — тихо ответил Эд и кивнул куда-то вбок.
Парень повернул голову и увидел её. Наташа лежала в углу комнаты, на голом бетонном полу, вся сжавшаяся в комочек, свернувшаяся калачиком в тщетной попытке согреться. Её лицо было бледным, почти белым, губы посинели, а на виске темнела ссадина. Нугзар, превозмогая боль в затылке и слабость во всём теле, подполз к ней. Дюйм за дюймом, преодолевая сопротивление собственного организма. Стянул с себя кофту – единственное, что ещё хранило тепло, – и закутал девушку, укрывая её от холода. Затем лёг рядом и прижал к себе, обнимая так крепко, как только мог. Она была ледяной на ощупь, но всё ещё живой – он чувствовал слабое биение её сердца.
— Что с вами произошло? — спросил Банан, глядя на них. — Как вы здесь оказались?
— Я проснулся... — начал Нугзар, согревая Наташу своим телом. Его голос звучал глухо, но по мере рассказа становился твёрже. — Малая говорит, что никого нет. Мы пошли в дом искать вас. Я пошёл на второй этаж. И нашёл малолетку. Машу. Она начала приставать. Хотела поцеловать. Угрожала, что скажет отцу, будто я её изнасиловал, если я откажусь. Я оттолкнул её и спустился вниз. А там... получил чем-то тяжёлым по затылку.
— Тебе повезло меньше нас, — мрачно произнёс Клайп. — Мы проснулись уже тут. Все вместе. Связанные. И чертовски замёрзли.
— Пытались открыть дверь, но всё безуспешно, — добавил Даня, растирая плечо связанными руками. — Металл толстый, снаружи засов. Да и камера тут стоит. Следят за нами.
Парень указал на тёмный угол комнаты, где под потолком мигала маленькая красная лампочка – единственный источник света, не считая тонкой полоски под дверью.
— Чёртовы Сидоровичи... — выдохнул Нугзар, в его голосе прозвучала такая ненависть, какой никто из друзей никогда раньше не слышал.
— У меня есть только один вариант произошедшего, — задумчиво произнёс Банан.
— И какой же? — поднял бровь Эд.
— Сидоровичи нас ограбили и заперли в холодильнике, чтобы мы замёрзли до смерти. Это промышленный холодильник. Посмотрите – стены белые, кафель, пол бетонный. Здесь наверняка хранили мясо или молочные продукты. А теперь здесь будем храниться мы.
Повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Каждый обдумывал услышанное, и от этих мыслей холод становился ещё невыносимее. Их заперли, как скот, который должен был просто замёрзнуть и умереть. Без еды, без воды, без надежды на спасение. Где-то далеко, за стенами этой ледяной тюрьмы, кудахтали куры и светило солнце, но здесь, внутри, царила вечная мерзлота.