Скажи,что это сон

— В этом мы с ним по...
Отец не успел договорить. Белый свет ворвался в салон автомобиля. А потом был визг. Тот самый звук, который Нугзар до сих пор слышал в кошмарах: пронзительный, металлический скрежет тормозов, режущий барабанные перепонки, смешивающийся со звоном разбитого стекла и глухим, страшным ударом металла о металл. Встречная машина, вылетевшая на их полосу из-за поворота, врезалась в левое крыло, и мир перевернулся.
Подростка выбросило из салона. Он пролетел несколько метров, кубарем прокатился по мокрому от ночного дождя асфальту, сдирая кожу, ломая кости, оставляя за собой кровавый след. Тело, ставшее вдруг чужим и непослушным, замерло посреди трассы – изломанное, изувеченное, но всё ещё живое. Вокруг быстро собирались очевидцы: кто-то кричал, кто-то вызывал скорую и полицию, кто-то просто стоял, зажав рот ладонью, не в силах отвести взгляд от страшной картины. Где-то далеко, на границе гаснущего сознания, выла сирена.
Нугзар очнулся уже в больнице. Белый потолок. Белые стены. Белый свет ламп, от которого резало глаза. Всё тело ужасно болело – каждая клеточка, каждый нерв, каждый мускул. Дышать было невыносимо сложно, словно на груди лежал огромный камень, не давая лёгким расправиться. Ног он не чувствовал вовсе – только тупую, давящую пустоту там, где раньше были колени и ступни. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось – оно было пристёгнуто ремнями к койке, опутано трубками и проводами, заковано в гипс и бинты.
В палату зашли врачи – несколько человек в белых халатах, с серьёзными, сосредоточенными лицами. Они что-то говорили, жестикулировали, показывали на мониторы и снимки, но Херейд не разбирал ни лиц, ни речи. Голоса доносились до него словно сквозь толщу воды. Так продолжалось около пяти минут, а может, и вечности – время в больничной палате текло по своим законам. Вскоре специалисты ушли, однако один человек остался в помещении.
Зрение более-менее стабилизировалось – мир перестал расплываться мутными пятнами, и юноша смог различить знакомые черты. Дядя Паша. Родной брат отца, крёстный, тот самый человек, который учил его ставить капканы и читать звериные следы. Он стоял у койки, и его лицо  сейчас было бледным, растерянным, почти детским.
— Племянник ты мой бедный... — голос дяди дрогнул, и он, не стесняясь, всхлипнул. — За что так с тобой...
Он тяжело опустился на стул возле койки, взял забинтованную руку Нугзара в свои ладони
— Дядь... — голос подростка был ещё совсем слабым, тихим, как шелест осенних листьев. Каждое слово давалось с трудом, словно ему приходилось выталкивать их из груди. — Мне больно...
— Малой, мне страшно представить, что ты ощущаешь, — дядя сжал его пальцы, и в этом пожатии было больше, чем в тысяче слов. — Но мы справимся, ведь так? Ты у нас сильный. Ты — Гибадуллин, а Гибадуллины не сдаются.
— Ага... — он сглотнул, чувствуя, как сухость в горле мешает говорить. — Где родители?
Мужчина закусил губу и опустил взгляд в пол. Тишина, повисшая в палате, была страшнее любого крика. Она длилась всего несколько секунд, но Нугзару они показались годами.
— Не молчи...
— Они... погибли, — выдохнул дядя, и каждое слово падало, как камень. — Врачи сделали всё, что могли. Но у них не было шансов. Смерть была мгновенной.
Внутри будто всё оборвалось. Не просто остановилось, а исчезло, провалилось в какую-то чёрную, бездонную пустоту. Подросток смотрел на дядьку, и его взгляд, полный немого ужаса, был страшнее любых рыданий.
— Скажи... что ты пошутил... — прошептал он.
— Нет, — дядя покачал головой. В его глазах тоже стояли слёзы. — Я не шучу, малой. Их больше нет.
Гибадуллин уставился в потолок. Осознание пришло не сразу. Сначала была пустота, в которой не было ни мыслей, ни чувств. А потом боль. Не физическая. Та, что разрывает изнутри, ломает рёбра невидимыми руками, комкает горло и не даёт дышать. Горячие слёзы тихо покатились по раненой щеке, обжигая ссадины.

С того момента прошло больше месяца. Подросток, выписавшись из больницы, стал жить у единственного нормального родственника – дяди Паши. Тот, всегда пропадавший в лесу сутками, теперь старался меньше работать и находиться рядом с племянником. Он готовил ему еду, помогал делать перевязки, возил на физиотерапию и – самое главное – просто молча сидел рядом долгими бессонными ночами, когда Нугзар просыпался от кошмаров и не мог уснуть до рассвета.

Но даже дядя не мог заполнить ту пустоту, что образовалась внутри.

Был один из таких дней – серый, дождливый, когда небо плачет вместе с тобой, а за окном только мокрая листва и бесконечная тоска. Нугзар лежал на диване, свернувшись калачиком, обессиленный не столько физически, сколько морально. Он позволил сломать себя. Позволил горю взять верх, позволил слабости победить. Он не хотел никого видеть, не хотел говорить, не хотел жить.
Наташа сидела рядом – она прибегала к дяде Паше каждый день после школы, и никакие уговоры не могли заставить её остаться дома. Ей было шестнадцать – совсем ещё девчонка, но в её глазах уже тогда светилась та самая мудрость, которая бывает только у тех, кто сам прошёл через боль. Она не говорила пустых слов, не пыталась развеселить или отвлечь. Она просто была. Молча гладила его по плечу, и это простое, почти невесомое прикосновение значило больше, чем все слова мира.
— Кудряш, мы с тобой всегда будем рядом и всегда поддержим, — тихо сказала она, её голос прозвучал уверенно, по-взрослому. — Ты не один. Слышишь? Ты никогда не был один.
— Как же мне повезло встретиться с тобой... — прошептал он, не открывая глаз.
— Мы вместе всё сможем, — продолжала она, и её пальцы продолжали своё монотонное, успокаивающее движение. — Всё, что угодно. Ты и я. Как всегда.
— Вместе... — эхом отозвался он. — Погуляем?
Она улыбнулась – он не видел, но почувствовал.
— Давай. Только смотри по своему состоянию. Если устанешь – сразу говори, возвращаемся.
— Я понял вас, Наталья, — в его голосе мелькнула тень прежнего Нугзара – того, кто любил её подкалывать.
Она легонько шлёпнула его по плечу:
— Вот так-то лучше, Гибадуллин.

Прошло пять лет.

Тот день полностью изменил Нугзара. Его будто подменили на более взрослого человека – того, кто прожил достаточно много и научился носить боль внутри, не показывая её наружу. Он стал собраннее, жёстче, молчаливее. Научился справляться сам. Научился жить без родителей. Но одна вещь осталась неизменной: Наташа. Она была его якорем, его маяком, его единственной константой в мире, который имел привычку рушиться в самый неподходящий момент.

Самый обычный субботний вечер. Казалось бы, что могло случиться?

Старшие Лазаревы ждали своих старых друзей, чтобы отметить рождение сына одного из них. На столе уже всё было готово: салаты, нарезка, бутылка хорошего вина, фрукты в плетёной вазе. В квартире пахло выпечкой и праздником, горели свечи, тихо играла музыка.
— Доченька, ты будешь с нами? — спросила Мария, поправляя скатерть.
— Не, мам, — Наташа потянулась, разминая затёкшие от работы над мольбертом плечи. — Я сегодня так устала, хочу отдохнуть в своей комнате. Новый заказ, знаешь ли, выматывает.
— Конечно, иди отдыхай, — мать ласково провела ладонью по её волосам. — Мы постараемся тебе не мешать. Если что – я принесу тебе кусочек торта попозже.
— Спасибо. Если что-то надо – зовите.
— Хорошо, солнышко.
Девушка направилась в свою комнату и устроилась на кровати, прихватив с собой альбом для набросков. В голове уже роились образы будущей картины – что-то светлое, воздушное, с размытыми акварельными краями. Она так погрузилась в творческие раздумья, что не сразу услышала, как в дверь позвонили.
— Игорь, открой, пожалуйста! — крикнула мать из кухни. — Я занята немного.
— Сейчас, дорогая, — отозвался отец, вытирая руки полотенцем.
Он подошёл к двери, щёлкнул замком, открыл...
— Мы вас...
Громкий хлопок – резкий, сухой, совершенно непохожий на звук праздничной хлопушки. Игорь упал на пол, даже не успев понять, что произошло. Кровь начала растекаться под ним тёмной, густеющей лужей, впитываясь в ковёр.
В комнате, лёжа на кровати, Наташа вздрогнула, и карандаш в её руке замер.
«Хлопушка?» — мелькнула мысль, но тут же сменилась тревогой. Звук был не таким. Он был тяжелее. Страшнее.
— Дорогой... — Мария вышла в коридор и не успела среагировать – в тот же миг она оказалась рядом с супругом. Воцарилась тишина. Та самая, страшная, гробовая тишина, которая хуже любого крика.
Наташа почувствовала что-то неладное каким-то шестым, звериным чувством, которое просыпается в человеке перед лицом смертельной опасности. Не раздумывая, она схватила телефон и бесшумно соскользнула с кровати, забившись в самое укромное место – под неё. Благо, кровать стояла вплотную к стене, и под ней, в тени, ничего не было видно. Она зажала рот ладонью, боясь издать хоть звук, и принялась судорожно набирать сообщение.
Кто-то бродил по квартире. Чужие, тяжёлые шаги, от которых скрипели половицы. Незнакомец осматривал каждую комнату, словно искал что-то конкретное.

Переписка.

Нат: Нугз, помоги!
Нат: У нас чужой в квартире!
Нат: У него оружие!

Ответ не заставил себя ждать – как всегда, как и все эти годы, он отвечал мгновенно.

Хер: Спрячься!
Хер: Сейчас буду!

Она смотрела на экран телефона, и эти короткие, рубленые фразы были единственным, что удерживало её от паники. «Сейчас буду». Значит, уже бежит. Значит, уже в пути. Значит, надо продержаться.
Незнакомец зашёл в комнату девушки и остановился. Наташа видела только его ботинки – тяжёлые, грязные, с налипшей на подошву землёй и чем-то тёмно-бурым. Кровь. Кровь её родителей. Она зажала себе рот ещё сильнее, до боли в челюсти, чтобы не закричать. Каждая секунда растянулась в вечность. Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем стрелок начал рыться в вещах, искать какую-то ценную вещь, бормоча себе под нос проклятия.
А потом она увидела знакомые берцы. Высокие, армейские, с характерной шнуровкой. Она знала эти ботинки. Знала человека, который их носил.
— Оружие на пол! — голос Нугзара прозвучал резко, властно, не оставляя сомнений в том, что он выстрелит без колебаний.
«Нугзарчик...» — мысленно выдохнула она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы облегчения.
Что-то тяжёлое глухо упало на пол – видимо, оружие стрелка.
— А в рукопашную тебе слабо? — насмешливо спросил незнакомец.

От лица Нугзара.

Он достал нож и набросился на меня. Я мог бы выстрелить из пистолета, но тогда пришлось бы отвечать перед законом – превышение самообороны, необходимая оборона, куча бумажной волокиты, а то и срок. Нет уж. Я вскинул ружьё, перехватывая его как дубину. Нападающий замахнулся – плохо, неумело, он явно не привык к тому, что жертва сопротивляется. Я ушёл в сторону и с размаху ударил его прикладом по голове. Хруст кости. Мужчина мешком рухнул на пол, нож выпал из разжавшихся пальцев. Я забрал холодное оружие, а его двустволку отфутболил в дальний угол.

От лица автора.

— Нат! — голос Нугзара, всё ещё напряжённый, но уже с нотками отчаянной тревоги.
— Я тут... — она выбралась из-под кровати, дрожа всем телом, и в следующий миг он уже сжимал её в самых крепких, самых надёжных объятиях, на которые только был способен. Его руки обхватили её так, словно он хотел спрятать её внутри себя, заслонить от всего мира.
— Ты цела?! — он отстранился на секунду, заглядывая ей в лицо, ощупывая плечи, руки, голову. — Где болит? Тебя ранили?
— Да... я цела... — выдохнула она.
— Моя ты малая... — он снова прижал её к себе, и его голос дрогнул. — Моя.
— Нугз, спасибо тебе...
— Сейчас не об этом, — он замолчал, тяжело дыша, и она почувствовала, как напряглись его плечи. Он не знал, как сказать самое важное. Не знал, как произнести то, что разобьёт её мир так же, как когда-то разбился его собственный.
— Твои родители...
— Что с ними?! — она рванулась из его объятий, уже зная ответ, уже читая его в его глазах, но отказываясь верить.
— Они стали твоими ангелами, — сказал он глухо, и каждое слово давалось с трудом. — Мне очень жаль, Нат.
— Нугзар, нет... нет, нет, нет... — она мотала головой, отступая на шаг, и её лицо исказилось гримасой отрицания.
— Прости... — прошептал он, и в этом слове было всё: его собственное горе, его бессилие, его любовь.
Девушка уткнулась ему в грудь и разрыдалась. Громко, навзрыд, не сдерживаясь. Её плечи тряслись, пальцы вцепились в его рубашку с такой силой, что побелели костяшки. Сильные руки гладили её по волосам, по спине в попытке утешить, хотя он знал, что такое горе не утешить. Его можно только пережить. Вместе.
— Я всё организую... — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала та самая стальная решимость, которая появлялась у него только в самые критические моменты. — Похороны, полицию, всё. Тебе не надо ни о чём думать. Я рядом.
— Нуг... — она попыталась что-то сказать, но не успела. Её глаза закатились, и она обмякла прямо в его руках – сознание, не выдержав пережитого, отключилось.
Он подхватил её, прижал к груди и быстро, насколько позволяла осторожность, перенёс к себе домой, где когда-то жил с родителями, а теперь появлялся лишь изредка. Уложил на диван, укрыл пледом, сел рядом и просидел так до самого утра, держа её за руку.
Полиция работала быстро. Стрелка осудили на двадцать лет лишения свободы. Им оказался одноклассник Игоря Лазарева – человек, который десятилетиями вынашивал обиду за какую-то старую, почти забытую ссору. Он пришёл мстить и заодно искать драгоценности, о которых, как ему казалось, он что-то знал. Двоих убил, третьего не нашёл. Бессмысленная, жестокая, нелепая трагедия.
Наталья не хотела возвращаться домой – в ту квартиру, где ещё витал запах маминых духов и папиного табака, где на столе остались недопитые бокалы, а в прихожей – тёмное пятно, которое никак не удавалось отмыть. Херейд, не раздумывая, решил поселить её в своей квартире, где, с момента смерти родителей, долго не жил, но которая всё ещё хранила их незримое присутствие.
— Здесь будут жить двое, — сказал он, переступая порог с её чемоданом в руке. — Мы будем жить. Вместе. Ты и я.
Она ничего не ответила – просто молча прислонилась к его плечу, глядя на пустые стены, на которых им ещё предстояло написать новую историю. Свою собственную. Историю о том, как двое разбитых, но не сломленных людей стали друг для друга целым миром.