Скажи,что это сон

— Залезайте! — заорал Нугзар, перекрикивая хриплый вой наседающих тварей. Он оставался последним, кто ещё стоял на ногах лицом к лицу с ордой, и в его руках оба топора продолжали свою смертоносную пляску. Лезвия, уже затупившиеся о десятки черепов, всё ещё находили цель, с влажным хрустом врубаясь в гниющую плоть, разбрасывая ошмётки кожи и тёмную, маслянистую кровь. Он слышал за спиной крики, топот ног, скрежет металла – это его друзья, его новая, нежданная семья, отступали к красному пикапу. Он знал, что должен продержаться ещё немного. Ещё чуть-чуть. Ради неё. Ради всех.
Эд и Клайп подхватили раненого Даню. Тот был бледен, губы закушены до крови, а из бедра, пробитого ржавым обломком дорожного знака, толчками вытекала алая, живая кровь. Они почти волоком тащили его к машине, и каждый шаг отдавался в теле парня новой вспышкой боли. Незнакомец, что управлял пулемётом, перегнулся через борт и, ухватив Даню за плечи, одним мощным рывком втащил его в прицеп.
— Быстро садитесь в машину! — прокричал он. Он уже снова разворачивал пулемёт, чтобы прикрыть отход последнего бойца.
Нугзар рванул к пикапу. Он бежал, чувствуя, как горят мышцы, как воздух со свистом вырывается из лёгких, как тянутся к его спине холодные, мёртвые пальцы. По пути он подхватил Наташу –  она стояла у самого борта, бледная, с расширенными от ужаса глазами, но не кричала, не звала, просто ждала его. Ждала, как ждала всегда. Он почти швырнул её в багажник, в безопасность, и через долю секунды сам перемахнул через борт, больно ударившись коленом о металлический край.

Машина взревела и рванула с места.

Пикап трясся и подпрыгивал на ухабах, унося выживших прочь от дороги, усеянной трупами. Ветер бил в лицо, унося запах гари, пота и разложения. Несколько секунд все просто тяжело дышали, приходя в себя, не веря, что снова вырвались из лап смерти.
— Спасибо, пацан, — выдохнул Нугзар, поворачиваясь к пулемётчику. Голос его прозвучал хрипло, устало, но искренне.
— Пустяки, — отмахнулся тот, сверкнув белозубой улыбкой, странно яркой на перепачканном пороховой гарью лице. — Меня Паша зовут. А это вот, — он кивнул в сторону кабины, — Димон. Брат мой. Мы тут недалеко живём, на ферме. Услышали стрельбу, ну и решили – чего добру пропадать?
Лесник коротко, но ёмко представил всех по именам и тут же склонился над раненым другом. Даня лежал на металлическом полу прицепа, его лицо становилось всё бледнее. Кровь не переставала течь и растекалась лужей, смешиваясь с дорожной пылью.
— Держись, брат, — глухо сказал Нугзар, сжимая его плечо. В его голосе не было пустого утешения, а только суровая, мужская поддержка. — Мы тебя вытащили, и сейчас вытащим.
— Стараюсь... — прохрипел Даня, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла бледной, вымученной.
— Нугз, ему надо чем-то заткнуть ранение, — Наташа уже была рядом, её пальцы дрожали, но голос звучал на удивление твёрдо. Она повидала достаточно за эти дни, чтобы научиться действовать, а не паниковать.
— Можем инфекцию подцепить, — предостерёг Паша, на мгновение отрываясь от наблюдения за дорогой. — Тряпки, бинты – всё это рассадник заразы. Тут надо что-то наподобие жгута.
— Точно, — Нугзар хлопнул себя по лбу и тут же, не теряя ни секунды, выдернул из шлёвок на штанах широкий кожаный ремень. Старый, потёртый, пахнущий лесом и костром – подарок отца, который он носил, не снимая, уже много лет. Он туго перетянул ногу Дани чуть выше колена, останавливая кровотечение. Парень зашипел от боли, но смолчал, только сильнее вцепился пальцами в борт.
Спустя несколько минут бешеной езды пикап, подпрыгнув в последний раз на кочке, выехал на широкую, укатанную дорогу и вскоре затормозил у высоких ворот. За ними раскинулась большая ферма, обнесённая добротным деревянным забором, укреплённым листами железа. Двухэтажный дом из красного кирпича, несколько сараев, уходящее вдаль поле, на котором ещё зеленели какие-то посадки – всё говорило о том, что здесь живут люди хозяйственные, крепкие, знающие цену труду.
— Приехали, — объявил Паша, спрыгивая с багажника.
Из кабины вышел второй парень – Дмитрий, как он представился. Такой же молодой, светловолосый, с открытым, располагающим лицом. Он обошёл машину и помог выгрузить раненого.
На крыльцо дома вышел мужчина – седой, но ещё крепкий, с обветренным лицом и внимательными, цепкими глазами, которые выдавали в нём человека, привыкшего командовать. Он окинул приезжих долгим, оценивающим взглядом, задержавшись на окровавленных повязках, на оружии, на измученных лицах.
— Что здесь происходит? — спросил он спокойно, без враждебности, но и без особого радушия.
— Пап, мы спасли ребят от зомби, — торопливо объяснил Дима. — Один из них ранен. Сильно. Нужна помощь.
— Что ж вы сразу не сказали, — мгновенно переменился мужчина. Он шагнул вперёд, его голос стал деловитым, даже властным. — Давай его сюда. Аккуратно.
Он помог довести Даню до веранды и усадил в плетёное кресло. Затем, коротко бросив «Подожди, парень, сейчас посмотрим», скрылся в доме и вернулся с большой, укомплектованной аптечкой – настоящей, не походной, а такой, что держат в семье на случай любой беды.
— Как тебя так угораздило? — спросил мужчина, осторожно разрезая штанину и осматривая рану.
— Отбивался от зомби, — сквозь зубы процедил Даня, — тот повалил меня прямо на острый конец дорожного знака, что лежал на дороге. Не заметил его...
— М-да уж, — вздохнул мужчина. Его пальцы, грубые, но удивительно ловкие, начали обрабатывать рану. — Она сильно опухла и пробита насквозь. Кость вроде цела, но воспаление может пойти серьёзное.
Он промыл рану, наложил тугую повязку и выпрямился. Все, затаив дыхание, ждали вердикта.
— Жить будет? — глухо спросил Эд. В этом вопросе слышалась вся та тревога, которую он, как старший группы, носил в себе с момента ранения друга.
— Если завтра не поднимется температура или ещё больше не опухнет, то будет.
— А если что-то из этого случится? — тихо спросила Наташа,
— Тогда нам придётся пристрелить его, — ровно произнёс мужчина, не поднимая глаз.
— В смысле?! — Даня дёрнулся в кресле. Лицо исказилось ужасом. Все замерли, кровь отхлынула от лиц.
— Шучу, — неожиданно ухмыльнулся мужчина, подмигнув. — В таком случае мы ещё раз промоем и забинтуем. Не дрейфь, парень, до свадьбы заживёт.
— Вы так нас не пугайте, — выдохнул Банан, прижимая к себе побледневшую Соню.
— Просто у некоторых немного плохо с нервами, — пробормотал Клайп, за что немедленно получил от Эда увесистый подзатыльник.
— Помолчи.
— Забыл представиться, — мужчина вытер руки чистой тряпкой и обвёл всех взглядом. — Виктор Петрович. Мои сыновья, Павел и Дмитрий. Прошу любить и жаловать.
— Понятно, — кивнул Нугзар, всё ещё немного напряжённый.
— Что вы встали? — Виктор Петрович махнул рукой в сторону дома. — Пойдёмте в дом. Накормим вас, обогреем. Вид у вас, прямо скажем, не парадный.
Внутри дом оказался удивительно уютным. Видно было, что здесь живут с любовью: на окнах – простенькие, но чистые занавески, на стенах – фотографии в деревянных рамках, на подоконниках – горшки с геранью. Пахло выпечкой, травами и чем-то ещё – тем самым, неуловимым запахом, который бывает только в домах, где царит лад. На кухне гостей встретила женщина – статная, с мягкой улыбкой и тёплыми глазами, – и девочка лет пятнадцати, которая, увидев незнакомцев, замерла у стола, сжимая в руках полотенце.
— Ребят, знакомьтесь, — Виктор Петрович обвёл рукой кухню, — это моя жена Лена, а это дочка Машенька.
— Присаживайтесь, чувствуйте себя как дома, — приветливо улыбнулась Лена, и от её голоса сразу стало как-то спокойнее. — Сейчас ужин соберём.
Маша промолчала. Она стояла, опустив глаза, но время от времени бросала быстрые, осторожные взгляды на вошедших. Задержалась взглядом на Нугзаре и тут же отвела глаза.
— Вы не обращайте внимания, — шёпотом пояснил Паша, наклоняясь к Клайпу, — она просто с парнем недавно рассталась. Переживает. Стесняется.
Нугзар, не заметивший этого пристального внимания, сел рядом с Наташей и, под столом, взял её руку, положив к себе на колено. Его большой палец медленно, почти машинально, гладил её ладонь – этот привычный жест успокаивал его самого не меньше, чем её. Она бросила на него короткий, тёплый взгляд и чуть сжала его пальцы в ответ.
Хозяева быстро накрыли на стол. Ужин вышел на славу: картошка с тушёным мясом, свежий хлеб, соленья, даже кувшин домашнего кваса. Всё это казалось почти нереальным после недель на консервах и холодной каше. Разговор за столом потёк сам собой. Виктор Петрович и Лена, оказавшиеся людьми с богатой биографией, рассказывали истории из своей жизни: как строили ферму, как растили сыновей, как переживали лихие девяностые. Смеялись, вспоминали смешные случаи. Ребята, в свою очередь, делились своими приключениями – без лишних подробностей, но достаточно, чтобы хозяева поняли, с какими людьми имеют дело.
На время все забыли о страшных проблемах, нависших над страной, а может, и над всем миром. Вечер катился к ночи, за окнами сгущалась тьма, а в доме всё так же горел свет, и звенели голоса, и никто не заметил, когда именно стрелки часов перевалили за полночь.
— Ребят, вы уж простите, — развёл руками Виктор Петрович, когда разговор начал затихать, — но в доме у нас, к сожалению, нет мест, чтобы вас разместить. К нам приехал мой брат со своей большой семьёй – восемь человек. Сами понимаете, тесновато.
— Виктор Петрович, ничего страшного, — поспешил успокоить его Эд. — Мы можем переночевать в сарае. Спальники есть, на соломе так вообще курорт.
— Нам уже не привыкать, — добавил Нугзар, и в его голосе не было ни тени обиды или неудобства.
— Серьёзно? — мужчина оглядел их
Все дружно кивнули.
— Тогда я вам сейчас дам спальники. Тёплые, армейские. И фонарь.
Старший Сидорович выдал несколько плотных, добротных спальников и проводил гостей до сарая. Там было сухо, пахло сеном и деревом, и повсюду лежали тюки соломы – мягкой, золотистой, хранящей летнее тепло. Друзья быстро распределили места, разложили спальники. Раненого Даню устроили с особым комфортом: подложили под ногу свёрнутый валик из сена, укрыли двумя одеялами.
Нугзар зашёл последним. Он аккуратно поставил к стене верное ружьё, проверил, легко ли оно выхватывается в случае опасности, и оставил дверь сарая чуть приоткрытой – на всякий случай. Затем лёг рядом с Лазаревой, притянул её к себе и укрыл общим спальником. Её голова легла на его плечо, и он, обнимая её, почувствовал, как постепенно отпускает напряжение дня.
— Что я могу сказать, — тихо произнёс Эд в полумраке, — семья с виду приличная. Я думаю, им можно доверять.
— Возможно, — отозвался Даня, чей голос звучал слабо, но уже спокойнее, — но мне показалась странной та девчонка... забыл, как её зовут.
— Маша? — подсказал Клайп.
— Вот, точно.
— И что в ней такого странного? — спросила Соня, приподнимаясь на локте.
— Наташ, прости, если что-то не так скажу, — Даня повернул голову в сторону подруги.
— Да ладно, говори, — отозвалась она спокойно. — Я же не кусаюсь.
— Я заметил, что она смотрела только на Нугзара, — медленно, тщательно подбирая слова, произнёс Даня. — Весь ужин. На нас – ноль внимания. Будто нас и не было. А на него – как заворожённая.
— Не пиздишь? — Нугзар приподнялся на локте,в его голосе прозвучало искреннее удивление.
— Кому-кому, а тебе я никогда не солгу, — серьёзно ответил Даня.
— Пиздец, я не замечал, — выдохнул лесник, снова опускаясь на спину и прижимая Наташу крепче. Он и правда не замечал. Все его мысли, всё его внимание весь вечер было приковано только к одной девушке – к той, что сейчас лежала в его объятиях.
— У тебя под боком Наташа, и ты отвлекаешься исключительно на неё, — усмехнулся Эд. — Мы с тобой когда разговариваем, то можем пересекаться взглядами. И то ты не всегда смотришь в глаза. А тут...
— А Маша следила за каждым твоим действием, — закончил Даня. — Беспрерывно. Я заметил, потому что сидел напротив.
Нугзар до боли сжал челюсть. Внутри него поднялась волна – не гнева, нет. Скорее, какой-то твёрдой, непоколебимой решимости. Он не собирался менять Наташу ни на кого. Даже если бы эта Маша была последней женщиной на земле, он бы остался верен своей неуклюжей, колючей, самой родной подруге. Той, что прошла с ним через всё. Той, что знала его настоящего – со всеми шрамами, мигренями, заиканием и ночными кошмарами. И любила его не за что-то, а вопреки.
— Я понял, — глухо произнёс он. — Спасибо за информацию.
— Ты стал нашим другом, — просто сказал Клайп. — А для друга не жалко и жизнь отдать. Что уж говорить о том, чтобы предупредить.
— Мне ж тогда Сонька сказала, — добавил Банан, обнимая жену, — что девчуля Сидоровичей буквально продырявит тебя взглядом. Прямо дыру просверлила.
— Нугз? — тихо позвала Наташа, её ладонь легла ему на грудь.
— Малая, — он повернул голову и заглянул в её глаза – в эти голубые, как небо после грозы, глаза, в которых сейчас плескалась тревога. — Я тебя не брошу. Никогда. Слышишь меня?!
— Слышу, кудряшик, — прошептала она, её пальцы скользнули вверх, к его щеке. — Только не заводись. Всё хорошо. Я тебе верю.
— Прости... — выдохнул он, прикрывая глаза.
— За что, дурак? — она чуть улыбнулась, от этой улыбки у него сжалось сердце.
Юноша промолчал. Он не мог объяснить. Он просто чувствовал эту глухую, иррациональную вину, которая накатывала на него всякий раз, когда кто-то – пусть даже совершенно посторонний – пытался встать между ним и Наташей. Он вспоминал все мелочи, которые происходили во время ужина. Вот Маша передаёт ему тарелку и на секунду задерживает пальцы. Вот она смотрит на него, когда думает, что никто не видит. Вот она краснеет и отводит взгляд, когда он случайно поворачивается в её сторону. Всё это пронеслось в голове, и он мысленно, яростно, как клятву, повторил:

«Я не изменю. Никогда. Ни за что на свете».

Он крепче прижал Наташу к себе, уткнулся носом в её волосы и вдохнул такой родной, такой домашний запах ромашки. Снаружи, за стенами сарая, мир рушился, люди превращались в чудовищ, а города лежали в руинах. Но здесь, в тепле соломы и спальников, под мерный стук двух сердец, бьющихся в унисон, было тихо и спокойно. Вскоре сон забрал выживших в своё царство, даря им заслуженный отдых. Завтра их ждали новые испытания. Но пока они спали все вместе, как одна большая, странная, но настоящая семья.