Скажи,что это сон

Они шли долго – казалось, целую вечность. Лес то сгущался вокруг них тёмной, непроходимой стеной, то расступался, открывая узкие звериные тропы, по которым, вероятно, десятилетиями ходили только лоси да кабаны. Ветки хлестали по лицам, корни цеплялись за ноги, но Нугзар вёл группу уверенно, ни разу не сбившись, не засомневавшись. Он знал этот лес как свои пять пальцев – каждую ложбину, каждый ручей, каждое поваленное дерево. Лес был его домом, его крепостью, его единственным верным союзником в мире, который сошёл с ума.
Наконец деревья расступились, и перед выжившими открылась небольшая поляна – идеально круглый, словно нарисованный циркулем, островок сочной зелёной травы посреди дремучего леса. Со всех сторон её обступали вековые сосны, создавая естественную защиту от ветра и чужих глаз. Над головой раскинулось чистое, бледно-голубое небо, по которому неспешно плыли редкие облака. Где-то совсем рядом журчал невидимый ручей.
— Тут и остановимся, — выдохнул Нугзар, сбрасывая с плеч тяжёлый рюкзак. Голос его прозвучал глухо, устало, но в нём слышалось и  странное, почти мальчишеское удовлетворение от того, что он наконец-то показал это место.
— Красивое место, — прошептала Соня, которую Саша всё ещё поддерживал под руку. Её лицо, всё ещё бледное после ранения, осветилось слабой улыбкой. Она смотрела на поляну широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде читалось то, что чувствовали сейчас все: короткую, хрупкую передышку посреди кромешного ада.
— Ты никогда её не показывал, — Наташа повернулась к Нугзару. В её голосе прозвучал лёгкий упрёк, смешанный с удивлением. Она знала его столько лет, но это место, оказывается, он хранил в тайне даже от неё.
— Хотел подарок сделать, — пожал он плечами, отводя взгляд, и по тому, как дрогнули уголки его губ, она поняла: он смущается. До сих пор смущается, как мальчишка, когда речь заходит о чём-то важном для него. — Давно хотел. Ещё до всего этого. Думал, придём сюда как-нибудь летом, костёр разведём, звёзды посмотрим... — он осёкся и махнул рукой, мол, неважно.
Наташа ничего не ответила, только улыбнулась той самой тёплой, понимающей улыбкой, которая всегда обезоруживала его лучше всяких слов.
— У тебя палатки-то были? — деловито спросил Эд, оглядывая поляну хозяйским взглядом. Он уже прикидывал, где лучше разбить лагерь, куда поставить костёр, с какой стороны ожидать опасности.
— Да, выдали, когда работать устроился, — кивнул Нугзар. — Лесникам положено: две палатки, спальники, котелки. В каждой по четыре места. Не дворец, конечно, но жить можно.
— Мы с Даней займёмся ими, — тут же вызвался Клайп, подхватывая один из чехлов. — Ставлю палатки как бог, в армии научили.
— Хорошо, — одобрил Эд, и тут же перешёл к следующему насущному вопросу: — Как распределимся спать? Вы вдвоём, — он кивнул на Нугзара и Наташу, — это и так понятно, даже не обсуждается.
— Я с Сонькой, — тут же вставил Банан. Он обнял жену за плечи, и та прижалась к нему, всё ещё слабая, но уже пытающаяся улыбаться.
— Я предпочитаю на улице остаться, — подал голос Даня. — Если развести нормальный костёр, то до утра тепло будет. А в палатке душно, да и не люблю я замкнутых пространств.
— Я с Даней за компанию, — кивнул Эд. — Вдвоём веселее, да и за костром приглядывать надо по очереди.
— Так, семья бананов, найдётся местечко для меня? — Клайп умоляюще сложил руки.
— Возле входа будешь, — усмехнулся Банан. — Как верный сторожевой пёс.
— Добазарились! — радостно хлопнул в ладоши Клайп и тут же принялся помогать Дане с палатками.
Эд тем временем огляделся и указал куда-то в сторону леса:
— Я сейчас разведу костёр и прикачу вон те брёвна, чтобы могли сидеть. Видите? Там, у ручья, несколько стволов лежит – видать, ещё с прошлой зимы ветром повалило. Как раз на скамейки сгодятся.
— Надо что-то есть варить, — задумчиво произнёс Нугзар, почёсывая затылок. — Я займусь этим.
— Вот гад, — возмутилась Наташа, уперев руки в бока. — Мою работу забрал!
— Ты можешь просто поднять мне настроение, — он посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом, в котором читалось всё, что он не умел говорить вслух.
— Потерпи немного, — пообещала она
Работа на поляне закипела. Каждый нашёл себе дело. Банан и Соня отправились собирать сухие ветки для костра – она, несмотря на протесты мужа, настояла на том, чтобы помогать, и теперь медленно ходила по краю поляны, бережно подбирая хворост. Даня и Миша, вооружившись инструкцией (которую, впрочем, тут же отбросили за ненадобностью), ставили палатки – получалось у них на удивление ловко, и вскоре на зелёной траве выросли два аккуратных брезентовых домика. Эд, кряхтя и чертыхаясь, прикатил два здоровенных бревна – как раз хватило, чтобы усадить всю компанию вокруг будущего костра.
Нугзар тем временем отошёл в сторону и, думая, что никто не видит, прижал руку к груди. Майка на этом месте была порвана и насквозь пропиталась кровью, уже начавшей запекаться. Боль пока была терпимой, тупой, ноющей, но он знал: если не обработать рану сейчас, потом будет хуже. Однако он молчал – не хотел никого отвлекать, да и не привык жаловаться.
Но от Наташи не укрылось ничего. Она подошла неслышно, положила ладонь на его плечо и заглянула в глаза:
— Что же ты молчишь, кудряш? Я совсем забыла про тебя со всей этой беготнёй.
— Не критично, — отмахнулся он, но голос прозвучал слабее, чем хотелось бы.
— Садись, — приказала она тоном, не терпящим возражений. — «Не критично» ему. Раздевайся.
— Я стесняюсь, — попытался отшутиться он, но Наташа уже доставала из своего рюкзака бинты и пузырёк перекиси водорода.
— Чего мы там не видели! — хохотнул Эд от костра.
— Да не боись ты, все свои, — поддержал Даня, подмигивая.
— А вот своих намёков ты не стесняешься, да? — Наташа метнула в парней убийственный взгляд, и те тут же сделали вид, что страшно заняты палатками.
— Да, — честно признался Нугзар, за что немедленно получил подзатыльник.
— Быстро снимай майку!
Он медленно, почти неохотно стянул испорченную одежду через голову. И все, кто был на поляне, невольно присвистнули. Порез шёл наискосок через всю грудь – длинный, рваный, всё ещё сочащийся кровью, которая стекала по рельефному торсу. Но куда сильнее раны бросались в глаза старые шрамы: три параллельные полосы на рёбрах – память о медведе, длинный росчерк на боку – ножевое от какого-то давнего пьяного бродяги, и мелкая сетка на плечах – следы той самой аварии.
— Мне б так накачаться, — мечтательно протянул Клайп, разглядывая мускулистую фигуру лесника.
— Потапыч, могу устроить, когда на медведя наткнёмся, — не остался в долгу Нугзар. — Бесплатный абонемент в лесной фитнес-клуб, программа «Убеги или умри».
— Гибадуллин, помолчи ты раз в жизни! — прикрикнула на него Наташа, и он, скорчив рожу, беззвучно передразнил её. За что немедленно получил ещё один подзатыльник – на этот раз заслуженный.
— Ай!
— Терпи, ты же мужик.
— Но боюсь девушку, — пробормотал он.
— Девушка у тебя огонь, — резюмировал Эд, с уважением качая головой.
— Я умею глазки выкалывать, так что не надо мне тут, — предупредила Наташа, но уголки её губ дрогнули в улыбке.
Она щедро плеснула перекисью на ватный тампон и приложила к ране. Нугзара перекосило от резкой, обжигающей боли, от шипения пузырьков, пожирающих грязь и заразу. Он зажмурился, сжал зубы, но не проронил ни звука.
— Терпи, родной, — прошептала она уже совсем тихим, ласковым, предназначенным только ем тоном. — Ещё чуть-чуть.
Она работала быстро и аккуратно: промыла, протёрла, наложила марлевую повязку и забинтовала так туго, как надо. Закончив, она удовлетворённо кивнула и уже собиралась убрать медикаменты, но Нугзар перехватил её руки и поднёс к губам, целуя каждый палец с той особенной бережностью, которая была свойственна только ему.
— Спасибо, малая.
— Ты, Нугз, одно сплошное горе, — вздохнула она, но в её глазах сияла такая любовь, что слова были уже не нужны.
Вскоре вернулись Банан с Соней и принесли целую охапку сухих веток, достаточно, чтобы поддерживать костёр до самого утра. Эд, поколдовав над растопкой, высек искру, и через несколько минут на поляне весело затрещал огонь, разбрасывая в сгущающиеся сумерки яркие, пляшущие искры.
— Тут озеро чистое недалеко, — сказал Нугзар, поднимаясь. — Я за водой схожу.
— Будь осторожнее, — отозвалась Наташа, провожая его взглядом.
Он взял с собой казан, закинул на пояс пистолет и направился по едва заметной тропке вглубь леса. Если знать короткие пути, то дойти до озера можно было за пять минут. Старое лесное озеро, почти идеально круглое, с тёмной, прозрачной водой, в которой отражались верхушки сосен. Местные называли его Глазом – то ли из-за формы, то ли из-за того, что оно и впрямь напоминало чей-то внимательный, всё видящий глаз посреди лесной чащи.
Нугзар вышел на берег и остановился. Вода была спокойна, как зеркало. Он наклонился, зачерпнул пригоршню. И тут он увидел своё отражение.

Из воды на него смотрел отец.

Те же черты лица – резкие, словно высеченные из камня. Те же тёмные, глубоко посаженные глаза, в которых всегда пряталась какая-то затаённая печаль. Та же манера хмурить брови, та же линия подбородка. Он чертовски походил на отца, и с каждым годом это сходство становилось всё заметнее. Даже шрамы на теле – у отца были свои, фронтовые, у него свои, лесные, – но расположены они были почти одинаково. Словно судьба нарочно проводила эту параллель.
Он вдруг с мучительной ясностью вспомнил отца –  живого, смеющегося, с неизменной сигаретой в углу рта и грубоватым, но тёплым голосом. Вспомнил мать – её мягкие руки, запах выпечки, тихие колыбельные. Вспомнил ту ночь. Вспомнил свет фар, визг тормозов. И темноту.

— Пап, а дядь Паша точно дома?
— Я ему звонил, сказал, через пять минут приедет...

Нугзар встряхнул головой, прогоняя наваждение. Вода пошла рябью, и отражение исчезло. Он быстро набрал полный казан и зашагал обратно в лагерь, стараясь не думать, не вспоминать, не бередить. Но мысли как заражённые: чем быстрее бежишь, тем больше их становится.
Когда он вернулся, костёр уже весело горел, а вокруг него на прикатанных брёвнах расположилась вся компания. Увидев полный казан воды, все заметно оживились.
— А чем мы есть будем? — спросила Наташа, заглядывая в импровизированную «кухню».
— Вилками! Ложками! — торжественно объявил Даня и, словно фокусник, извлёк из своего бездонного рюкзака целую россыпь столовых приборов. Ложки, вилки, даже один половник – всё это звякнуло и рассыпалось по бревну.
— Ебон бобон, — только и смогла выдохнуть Наташа, и все дружно расхохотались.
— Сразу видно, кто из нас самый голодный, — подколол Клайп
— Малая, что у нас по картошке? — спросил Нугзар, пристраивая казан над огнём.
— Около килограмма будет, — отрапортовала она, заглядывая в рюкзак с провизией.
— В мундирах сварим. Каждому по картошине. И тушёнку откроем – у меня две банки осталось, должно хватить на всех. С хлебом, правда, туго, но сухари есть.
— В принципе, нормальный перекус, — одобрил Эд. — В походных условиях – вообще пир.
— Значит, все чистим картошку, — резюмировал Клайп, и работа закипела снова.
Жизнь шла своим чередом. Странная, хрупкая, полная опасностей, но жизнь. Они чистили картошку, передавая друг другу нож, болтали о каких-то мелочах, вспоминали мирное время. Клайп травил армейские байки – одну нелепее другой. Даня рассказывал про свою коллекцию виниловых пластинок, оставшуюся в пустой квартире. Банан и Соня, прижавшись друг к другу, тихо переговаривались о чём-то своём. Эд помешивал варево в казане и мурлыкал под нос старую дворовую песню. А Нугзар сидел чуть поодаль и смотрел на всё это – на этих случайных людей, ставших вдруг почти семьёй, – и чувствовал странное, забытое тепло.
Никто не заметил, как вечер перерос в ночь. Тьма сгустилась вокруг поляны плотной стеной, поглотив и лес, и небо, и все звуки, кроме треска костра и негромких голосов. Луна уже давно взошла на своё законное место, заливая поляну бледным, призрачным светом. Только яркий костёр, бросавший оранжевые сполохи на лица, на палатки, на стволы сосен, освещал этот маленький островок безопасности.
Нугзар сидел на бревне, подперев подбородок рукой. Усталость навалилась на него всей своей тяжестью – та самая, глубинная, что копилась не днями, а годами. Глаза закрывались сами собой. Он боролся со сном, но проигрывал: голова то и дело клонилась вниз, и он рывком вскидывал её, пытаясь сделать вид, что всё в порядке.
— Кудряш, — тёплые ладони легли на его плечи, а знакомый голос зазвучал над самым ухом. — Пошли уже в палатку. Ты с ног валишься.
— Ты права... — пробормотал он, с трудом поднимаясь. — Всем спокойной ночи...
— Спокойной ночи, Нугзар, — отозвался Эд.
— Сладких снов, братан, — кивнул Клайп.
— Выспитесь там, — улыбнулась Соня.
Нугзар забрался в палатку первым, достал из рюкзака плед и расстелил его на дне. Потом, подумав секунду, снял с себя тёплую байковую рубашку и протянул Наташе:
— Одевай. Теплее будет. Ночи в лесу холодные, замёрзнешь ещё.
— А как же ты? — она с сомнением посмотрела на него, но рубашку взяла – ткань была мягкой, приятной и хранила его запах.
— У меня куртка рабочая, утеплённая, — он накинул плотную зелёную куртку и лёг на плед, вытягивая руку в сторону. — Ложись головой на руку.

Наташа устроилась рядом, прижимаясь к нему всем телом. Её голова легла на его плечо, а ладонь сама собой скользнула ему на грудь – туда, где под повязкой мерно билось сердце. Он обнял её одной рукой, притянул ближе, и его пальцы начали тихо, ритмично постукивать по её животу. Этот жест был старым, родным, знакомым до слёз: так он успокаивал её в детстве, когда она боялась грозы, так он утешал её, так он баюкал её теперь, в этом безумном, разрушенном мире.
— Спи, малая, — прошептал он в её волосы. — Я здесь. Всё хорошо.
Она хотела ответить, но сон уже накрыл её – мягкий, тёплый. Рядом с ним ей всегда спалось именно так.
А возле костра ещё долго сидели четверо мужчин. Пламя гудело, потрескивало, разбрасывало искры в чёрное небо, и в его неверном свете лица казались старше, серьёзнее, мудрее.
— Хороший он мужик, — нарушил молчание Даня, глядя на закрытый полог палатки. — Добрый. Настоящий. Сейчас таких мало.
— Благодаря ему Соня жива, — тихо добавил Банан. — Если бы не он... я даже думать об этом не хочу.
— Я теперь стал Потапом, — усмехнулся Клайп, подбрасывая в костёр ветку. — Мне это нравится. Звучит солидно. Потапыч. Лесной авторитет.
— Нугзар вправду хороший человек, — медленно, словно взвешивая каждое слово, произнёс Эд. — С ним хоть на край света. Я за ним пойду. И знаете... — он помолчал, глядя в огонь, — я вообще-то людей насквозь вижу. Сразу понял, что он из тех, кто не предаст.
— Знаешь, что я заметил? — Клайп подался вперёд, понижая голос.
— Ну?
— То, как Нугзар смотрит на Наташу. Это... это невозможно описать словами. Он смотрит так, будто она единственный свет во всей этой тьме. Будто без неё и дышать незачем.
— Они не смогут друг без друга, — кивнул Даня. — Это же сразу видно. Как две половины одного целого. Я вообще удивляюсь, что они до сих пор не вместе – в смысле, официально, с кольцами и всем таким.
— Да какое «официально», — отмахнулся Банан. — У них всё и так серьёзнее любых штампов в паспорте. Ты посмотри, как она о нём заботится, как он её оберегает. Это не просто любовь, это... это когда два человека – одно.
— Интересно наблюдать за их подъёбами друг над другом, — хмыкнул Клайп. — Этот вот их цирк – «дурак», «сам дурак», подзатыльники, подколы... А потом он смотрит на неё, и сразу всё понятно.
— Берите пример с опытных людей, — наставительно произнёс Эд и, помолчав, добавил с усмешкой: — Хотя, боюсь, такого, как у них, специально не построишь. Это судьба.
Костер догорал. Четверо мужчин ещё долго сидели в тишине, думая каждый о своём, но объединённые одним – тихой, невысказанной благодарностью к тому кудрявому леснику, который сам, возможно, и не подозревал, как много он для всех них значит.