Мы все обречены
Полумрак прихожей встретил их холодом и странной тишиной — будто квартира
вымерла.
Запах — не обычный домашний, а какой-то сухой, тяжёлый, как в пустом
доме, где давно никто не дышал.
— ИРА! — Дима почти выкрикнул, голос его срывался на хрип.
Ответа не было.
Дверь спальни распахнулась, и мир перестал дышать.
Комната утонула в холодном свете фонаря из-за окна.
Ира... висела.
Хрупкая, беззащитная...
Пояс от халата глубоко впился в её тонкую шею, бледную, словно фарфор.
Волосы упали на лицо, закрывая одну щёку, пальцы босых ног едва касались воздуха, безвольно.
Скамейка лежала на боку — немой свидетель того, что произошло.
— ИРА-А-А-А-А-А!!!
Крик Димы был не голосом, а звериным ревом, вырванным из самых глубин.
Он бросился к ней, будто мир вокруг перестал существовать.
Его руки, дрожащие, ухватили её талию, подняли, поддержали, тянули вверх, снимая давление петли.
— Держись... слышишь? Держись, родная! Не смей!
Боец, вылетев из кухни, уже держал нож.
Сталь блеснула в этом мертвенно-сером свете.
Одним резким движением он перерезал пояс — хлёсткий звук, и верёвка обвисла.
Ира рухнула в руки Димы — лёгкая, сама жизнь ушла из неё.
Он опустился на колени вместе с ней, укладывая её на пол, аккуратно, так, как кладут спящего.
Но она не спала.
Её голова безжизненно откинулась на бок, губы бледные, ресницы не дрогнули.
— Нет... нет, не смей... слышишь, Ира? Ты не можешь... ты не имеешь права... —
Дима тряс её за плечи, целовал лицо — лоб, холодные щёки, безответные губы.
Слёзы текли, падали ей на кожу.
Голос его сорвался, превратился в хриплый крик, который уже не был словами.
— Проснись, прошу тебя... прошу... любимая... ну открой ты глаза...
Он прижал её к себе, словно хотел удержать душу в теле.
Его пальцы вцепились в её тонкие плечи, дыхание сбивалось.
Паша бросился, попытался оттащить его, но тот не заметил — будто окаменел, живой человек, застрявший в аду.
Женя стояла у двери, вцепившись в дверной косяк, как будто только он удерживал еёот падения.
Лицо её было белее бумаги.
Она смотрела на Иру — и время остановилось.
Мир растворился, остался только этот образ.
Звон в ушах нарастал, перекрывая всё.
Звуки стали глухими: истерический крик Димы, возня Бойца, слова Паши — всё уходило куда-то вдаль, будто в туман.
— Этого... не может... — прошептала Женя — Нет... нет...нет...
Она шагнула вперёд — и мир провалился.
Ноги отказали, тело обмякло.
Она даже не успела закричать. Тимур, стоявший рядом, рванулся, подхватил её на руки, но она уже
была без сознания, голова безжизненно склонилась к его плечу.
Тимур, держа Женю на руках, почти бегом выходя из спальни :
— Паша! — его голос сорвался. — Звони, блядь, в больничку! Женя отключилась!
В квартире начался хаос.
Волк, выхватив стационарный телефон из прихожей, торопливо набрал номер «103».
Голос его был натянутым, почти срывающимся:
— Алё... срочно... скорая, женщина без сознания, и ещё... у нас тут... самоубийство... адрес...
В это время Ворон рванулся к спальне, где Дима всё ещё держал Иру на полу.
Попробовал коснуться его плеча, осторожно, будто боялся ещё сильнее сломать:
— Дим... брат... отпусти... её надо...
Но Дима, с перекошенным от боли лицом, обернулся.
Его глаза были красными, налитыми слезами и яростью.
Он дернулся, словно зверь, загнанный в угол, и сорвался на крик:
— ЗАТКНИСЬ СУКА!!! ВСЕ НАХУЙ ОТ НЕЁ!!! НИКТО, БЛЯДЬ НЕ ТРОНЕТ!!!
Его руки метнулись к поясу — пистолет блеснул в свете.
Он поднял его, не целясь, просто размахивая, как будто хотел отстреляться от всего мира.
- ПОШЛИ ВОН НАХУЙ! ВСЕ !!! ОНА МОЯ! МОЯ! НИКТО НЕ ЗАБЕРЁТ!!!
Боец, стоявший позади, сразу понял, что это срыв — опасный, неконтролируемый.
В два шага подскочил, и, не колеблясь, ударил Диму ребром ладони в висок.
Дима осел на пол, пистолет выскользнул из пальцев, стукнулся об холодный пол.
Тишина накрыла всех на секунду.
Только Женя едва слышно дышала в соседней комнате, и вдалеке слышался тревожный голос диспетчера в трубке Волка.
Боец, опустив руки, тяжело выдохнул:
— Иначе никак... иначе он бы всех перестрелял...
Дверь квартиры распахнулась, и в прихожую ворвалась скорая — двое санитаров с носилками, две медсестры и врач.
Всё произошло быстро, но в этой скорости чувствовался холодный, машинальный порядок, будто они вошли не в чью-то трагедию, а на ещё один вызов из десятков за ночь.
В спальне, где ещё витал запах слёз и страха, санитары осторожно подняли Иру.
Тело её было лёгким, почти невесомым, руки безвольно свисали.
Головы никто не поднимал — все знали, что она уже не дышит.
Только тишина и шорох носилок по паркету сопровождали их путь к двери.
Дима, всё ещё без сознания, лежал на диване в гостиной. Его лицо было белым, будто выжженным от крика и слёз, губы слегка приоткрыты, дыхание тяжёлое, прерывистое. Над ним склонилась медсестра — сухая, сосредоточенная, с привычной усталостью вглазах.
Она проверила пульс, поправила воротник его рубашки и тихо сказала Ворону, который стоял рядом, как вкопанный:
— Когда он очнется — вот, нужно вколоть это. Это успокоительное, ему нужно дольше поспать.
Она протянула ему маленький шприц и ампулу, ловко завернув их в чистую марлю.
— Пять кубов — и уснёт. Не переборщите.
Ворон молча кивнул, сжал ампулу в кулаке, будто нечто запретное.
В другой комнате, за приоткрытой дверью, медсестра с короткой стрижкой сидела на краю дивана рядом с Женей.
Та всё ещё лежала, неподвижная, её дыхание едва заметно шевелило пряди на щеке. Паша, стоя над ней, нервно теребил пальцами подол своей рубашки, а Тимур, опершись о стену, курил одну сигарету за другой, не глядя ни на кого.
Медсестра, подняв взгляд на мужчин, тихо произнесла, будто боясь разрушить зыбкое равновесие в комнате:
— С ней всё в порядке. Потеряла сознание от шока. Её здоровью ничего не угрожает.
Она поправила Женино одеяло, накрыла её до плеч.
— Не будите её, если не надо.
Слова повисли в воздухе, но никого не успокоили. Тиканье настенных часов казалось слишком громким, а за окнами город продолжал жить своей жизнью — будто не замечая, что в этой квартире только что рухнуло всё, что для этих людей значило «дом».Квартира утонула в тишине, которую нарушал только далёкий звук уходящей скорой — увозящей Иру, безжизненную, в последний раз.
Тьма.
Женя очнулась, будто кто-то резко рванул её за руку из ледяной воды. Лёгкие не слушались, грудь сжало, воздух будто застыл в горле.
Серый рассвет пробивался сквозь щели штор — холодный, безжизненный. Он ложился полосами на стены, на пол, будто разделяя реальность на блеклые куски. Пахло лекарствами, табачным дымом, и чем-то горьким, сухим — запахом, который всегда бывает там, где слишком много боли и страха.
Сначала Женя ничего не поняла.
Мир вокруг был чужим, только гул в ушах, будто в голове кто-то бил по струнам натянутой проволоки. Сердце било так сильно, что казалось, каждое его движение отдается в висках, в пальцах, в зубах.
И вдруг — голос. Тёплый, знакомый, тихий, но полный тревоги.
— Малышка моя... красивая моя... ну как ты?
Паша был рядом.
Он наклонился, глаза усталые, покрасневшие, будто он не смыкал их всю ночь. На лице ни тени привычной усмешки — только усталость и боль.
Его ладонь осторожно коснулась её щеки, будто боялся, что она может рассыпаться в его руках. Женя моргнула. И слёзы — словно сами, без её воли — хлынули по щекам. Горячие, солёные, непрекращающиеся. Она всхлипнула, голос сорвался, стал хриплым, слабым:
— Скажите... скажите, что это не правда... Ира... она же... жива? Это... это просто сон был, да?..
Тимур стоял чуть в стороне, тень в дверях. Он медленно, как будто подрезанный, опустился на пол, сел, откинулся спиной к холодной стене. Его крупные плечи дрогнули, голова опустилась. Он закрыл глаза и выдохнул — долго, тяжело. Слов не было. Только глухое, вязкое молчание.
Паша молчал тоже. Он смотрел на Женю, и в глазах его блеснули слёзы. Он, такой всегда ровный и собранный, едва заметно дрогнул, когда заговорил, тихо, как будто боялся, что голос сломается окончательно:
— Красивая моя... мне жаль... мне так жаль...
Эти слова — словно нож.
Женя приподнялась, хотя всё тело казалось свинцовым, каждая кость тяжёлой. Она обняла Пашу обеими руками, вцепилась, уткнулась в его грудь. Её пальцы дрожали, ногти царапнули ткань рубашки.
— Паша...как же мне плохо... как же мне больно...
Слёзы сжигали её лицо, стекали на его грудь. Каждая — как новая рана. Плечи её вздрагивали, дыхание рвалось на короткие всхлипы.
Паша молчал. Только крепче прижал её к себе, гладя ладонью по её волосам. Он знал — слова тут бессильны. Всё, что он мог — быть рядом, дышать с ней в одном ритме, держать, чтобы она не рухнула в ту пропасть, куда её тянуло.
Коридор был погружён в темноте , только за закрытой дверью кухни доносился едва слышный звон стаканов — Волк и Боец сидели там, молча, словно два камня, каждый в своей тени. Женя шла медленно, словно ноги налились свинцом. Плечи её дрожали от того, что внутри всё было выжжено до пепла.
— Где Дима? — голос Жени дрогнул, прерываясь на всхлипы.
Слова едва вырвались из горла, словно сквозь узел. Паша задержал дыхание, будто собираясь с силами, и, не поднимая глаз, тихо ответил:
— Бойцу... пришлось вырубить его. Он... сорвался. Сейчас спит. Ворон с ним.
Женя кивнула, не сразу.
— Отведи меня к нему... пожалуйста.
Паша коротко взглянул на Тимура, тот молча кивнул. Они втроём двинулись дальше по коридору.
Шаги гулко отдавались в стенах, каждый — как удар сердца. Дверь в комнату Димы была приоткрыта. Тьма за ней была плотной, почти осязаемой.
На полу, прислонившись к стене, сидел Ворон. Его лицо было скрыто тенью, только металлический блеск зажигалки мигал в его руках — он машинально щёлкал ей, открывал, закрывал, снова и снова. Глаза его были пустыми, усталыми, он даже не поднял головы, когда они вошли.
Дима лежал на диване, без движения. Женя шагнула было к нему, пальцы чуть дрожали, но Ворон вдруг поднял голову, и
голос его прозвучал хрипло, срывая тишину:
— Не подходи. Он... не в себе. Может сорваться, если очнётся. Сказали, если зашевелится — вколоть ещё.
Ворон снова щёлкнул зажигалкой, сухо, резко, и замер, глядя в одну точку в темноте.
Женя села на пол, не двигаясь, глядя на Диму. В груди сжимало, дыхание стало резким и рваным.
Минуты тянулись вечностью, пока голос Ворона вдруг не прорезал тишину.
— Я недавно звонил Насте...
Женя подняла взгляд, не переставая плакать, глаза её блестели в полумраке. Паша посмотрел на Ворона, нахмурился, чувствуя, что за этим стоит что-то большее.
— Я с ней расстался. — Ворон повернул зажигалку в пальцах, металлический блеск отразился в его глазах. — Сказал, что она — просто мимолётное влечение. Глупое...мимолётное влечение. Что таких, как она, миллионы. Что она мне не нужна...
Женя с усилием втянула воздух, всхлип сорвался, она повернулась к нему:
— Зачем...?
Паша нахмурился сильнее, сдерживая злость:
— Ты же сам говорил, что с ней тебе... легче. Я видел, как ты менялся рядом с ней. И она на тебя смотрела... не как на всех. Ты сам жаловался, что у тебя вечно всё летит к чертям, а с ней ты... другим был. Так почему?
Ворон поднял взгляд. Он откинул голову на стену, закрыл зажигалку с глухим щёлк и сказал медленно, будто каждое слово весило тонну:
— Потому что я не хочу, чтобы она умерла из-за меня.
Женя затаила дыхание, слёзы перестали катиться, только тряслись губы.
— Мы... все рано или поздно лишимся этой жизни. — Ворон смотрел в потолок, будто видя что-то за трещинами в штукатурке. — Мы живём так, что каждый день — как последний. И однажды это правда станет последним. Но Настя... она не из этого мира. Я... не хочу, чтобы моя жизнь потянула её за собой в эту яму.
Он замолчал.
В комнате снова повисла тишина. Только Женя тихо всхлипывала, уткнувшись в плечо Паши.
Ворон вновь щёлкнул зажигалкой — щёлк... щёлк... — и глухо добавил, уже почти шёпотом:
— А мы?... Мы все обречены. Только вопрос — кто следующий.
Женя сидела, словно мир вокруг перестал существовать. Колени прижаты к груди, пальцы впиваются в ткань брюк, каждое всхлипывание — словно рвётся что-то внутри, грудь сжимает боль, не дающая дышать. Паша обнимал её сбоку, одной рукой гладил по спутанным волосам, но казалось, что она даже не чувствует его прикосновений.
— Почему... — голос Жени звучал, как хрип, будто слова рвали ей горло. — Почему она? Почему Ира? Она... ни за что... Она никому зла не делала... Хотела жить, растить ребёнка... Почему забирают таких?
Комната казалось сжималась, только её голос ломал тишину, эхом отдаваясь в углах. Даже Паша, обычно готовый найти хоть какие-то слова, молчал, глядя в одну точку.
В тени у стены все так же сидел сидел Ворон. И когда Женя уткнулась лбом в колени и тихо всхлипнула ещё раз, он заговорил. Его голос был ровным, без капли жалости, но и без холода — скорее, как будто он просто констатировал истину, которую сам для себя уже принял:
— Женя... Не ищи справедливости там, где её никогда не было. Жизнь не про справедливость. Жизнь — про расплату.
Женя подняла на него глаза, красные, заплаканные, в них дрожала злость, боль, отчаяние.
— Расплату? За что Ире платить? Она что, чем-то заслужила?
Ворон чуть сжал зажигалку в ладони, пламя снова осветило его лицо снизу, делая взгляд мрачным и усталым.
— Кто-то платит за своё. А кто-то — за чужое. Мир так устроен. Мы все живём на весах, Женя. Одни тянут грехи, что сами совершили. Другие — за тех, кого любят. И кто-то, как Ира... — он задержал паузу, будто подбирая слова, — платит за то, что оказалась рядом с теми, чья жизнь была давно проклята.
Женя стиснула зубы, будто от его слов стало только больнее.
— Ты хочешь сказать... что мы все прокляты?
Ворон медленно выдохнул и посмотрел прямо в её глаза.
— Я говорю, что мир — это круг. Всё, что мы делаем, рано или поздно возвращается. Тем, кто убивал, крал, ломал чужие жизни — придёт своё. И тем, кто просто рядом с ними, — тоже придёт. Каждый получит по заслугам, Женя. Даже если кажется, что в этом нет никакого смысла.
Он щёлкнул зажигалкой, огонёк вспыхнул и тут же погас.
— Ты думаешь, те, кто это устроил, будут жить вечно? Нет. Их день придёт. Но и наш тоже придёт. У каждого свой срок, свой способ. Каждому — своё.
Женя отвернулась, прижимаясь лбом к Паше, и тихо, уже без слёз, почти шёпотом произнесла:
— А если я не хочу своего? Если не хочу дальше...
Ворон тихо закрыл зажигалку, звук — щелчок — отозвался в тишине, как последняя точка.
— Никто не хочет. Но хочешь или нет — придёт время, и заберут. А пока — живи, Женя. Иначе твоя смерть будет такой же пустой, как и их победа.
Утро прокралось в квартиру не светом — а тянущим холодом. За окнами город уже жил, но здесь, в этих стенах, воздух был пропитанный смертью.
Дима открыл глаза.
Несколько секунд — пустота, как у человека, который не помнит, кто он.
И тут, словно удар, память вернулась.
Всё сразу.
Ира.
Пояс.
Тело, бездыханное в его руках.
Его собственный крик, который он больше не мог вспомнить без того, чтобы не дрожали пальцы.
Он сел на диван, чувствуя, как мир вокруг давит на него со всех сторон. Голова гудела, виски ломило, но это было ничто — просто шум, ерунда.
Настоящая боль сидела внутри, где-то в груди, там, где раньше было тепло от Ириного взгляда, её голоса, её дыхания.
Теперь там — пустота.
Он посмотрел по сторонам.
Женя свернулась клубком на кресле, уткнувшись лицом в Пашину ладонь, будто искала хоть какую-то защиту во сне. Тимур уснул прямо на полу, спиной к стене, лицо уткнуто в воротник куртки.
Ворон, не расставаясь со своей зажигалкой, сидел с полуприкрытыми глазами, будто дремал, но в любой момент готов был проснуться.
Все ещё здесь.
Дима медленно поднялся. Ступни ног чуть скрипнули по полу — он даже замер на мгновение, чтобы не разбудить остальных. Не потому, что заботился о тишине — просто не хотел, чтобы кто-то видел, что с ним сейчас.
Кухня встретила его холодным светом из окна и запахом вчерашнего чая, оставшегося в кружке на столе. Он открыл верхний шкафчик — за банками с крупами была спрятана плоская бутылка коньяка. Та самая, что он держал для «особых случаев».
Но если этот день не особый — то что тогда?
Дима сел за стол. Открутил пробку, налил в стакан, не раздумывая — до краёв.
Глоток.
Второй.
Горло обожгло, глаза заслезились, но он не остановился.
Внутри всё равно пусто.
Алкоголь не мог заглушить боль, но хотя бы создавал ощущение, что грудь не разорвётся прямо сейчас.
Он смотрел в одну точку на столе.
С каждой секундой становилось яснее — его жизнь закончилась.
Он сам — закончился.
Всё, что держало, ушло. Ира была тем светом, ради которого он держал себя в руках в этом тёмном, прогнившем мире, балансируя между
деньгами, властью и кровью.
Теперь её нет.
Он провёл ладонью по лицу. Щетина за ночь стала жёще, пальцы дрожали. В голове была только одна мысль, давящая, повторяющаяся, как приговор:
«Для меня всё. Дальше я просто доживаю. Но Женя...»
Мысль о Жене была как вспышка — резкая, режущая.
Девчонка, которая уже пережила слишком много. Она сидит сейчас в соседней комнате, сломанная, но ещё не окончательно.
Она должна жить. У неё ещё может быть что-то. Шанс на счастье, на любовь.
Дима поднял стакан, допил коньяк залпом, не чувствуя вкуса. Взгляд упал на полутёмный коридор, ведущий к комнате, где спали остальные.
Женя. Он бы убил любого, кто посмеет тронуть её. И, если придётся, убьёт себя, чтобы она осталась целой. Он снова налил коньяк, взгляд уткнулся в пустоту за окном.
Утро в Зеленодольске начиналось. Для всех — обычное. Для него — последнее в привычном мире.
Женя проснулась от тягостной тишины. Тело ломило, будто она проспала целый век. Когда она вышла в коридор, взгляд зацепился за открытую кухонную дверь. Там, в полумраке, сидел Дима.Он был как чужой. Спина согнена, локти на столе, в руке бутылка коньяка, а в глазах...не глаза — пустота, обрамлённая красными прожилками. Перед ним — стакан, почти пустой, а на столе — пролитые капли, оставляющие липкие следы.
— Дима... — голос Жени дрогнул.
Он даже не обернулся. Только плечи чуть дрогнули. Это молчание было страшнее любых слов.
Сделав шаг, другой — дошла до него и просто рухнула на колени у его ног.
— Дима... — её голос сорвался на шёпот, почти не слышный. — Димочка...
Он поднял глаза.
И в этом взгляде — столько боли, что у Жени будто дыхание перехватило.
Он вытянул руки, обнял её, сам сползая с табурета на пол, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что и она растворится, исчезнет, как Ира.
— Моя красивая... моя родная... — его голос дрожал, прерывался хрипом. — Прости меня... прости... Господи, прости меня...
Женя вцепилась в него обеими руками, прижимаясь щекой к его груди, чувствуя, как его сердце бьётся неровно, тяжело, будто каждый удар даётся с усилием.
— Дим... — её голос дрогнул, сорвался. — Скажи мне... зачем? Почему всё это?
Он закрыл глаза, ладонью прижал её голову к своему плечу. Несколько секунд молчал, глотая воздух, будто каждое слово будет ломать его изнутри.
— Я не знаю, Жень. — его голос хрипел, тихий, но твёрдый. — Я убивал людей, держал город, строил этот грёбаный мир из крови и грязи... но я никогда не думал, что он заберёт её. Не её. Она... — он сглотнул, голос оборвался, дрогнул. — Она была всем. Светом, понимаешь? Тем, что держало меня человеком, а не зверём. А теперь...
Женя всхлипнула, крепче обняла его.
— Мы остались, Дим... мы с тобой... — она подняла голову, глядя прямо в его глаза, в которых бушевала бездна. — И мне страшно, я не знаю, как жить теперь, но... мы же семья. Мы должны держаться.
Дима провёл ладонью по её щеке, убирая прилипшие слёзы и пряди волос. Его губы дрогнули в слабой, горькой подобии улыбки.
— Жень... — он сжал её пальцы, крепко, почти болезненно.— Обещай мне... какой бы ад нас ни ждал дальше — живи. Ты должна...
Она всхлипнула, кивнула, прижимаясь к нему снова, пока их обоих не прорвало — тихий плач Димы, глухие рыдания Жени.
Два человека, сломанных, но цепляющихся друг за друга, как за единственное, что осталось в этом мире.
Ноябрь пришёл в Зеленодольск тихо, но беспощадно.
Город, ещё недавно гулкий и нервный, теперь казался вымершим. Сырой ветер пробирал до костей, швырял листья в лица прохожим, а на асфальте лежали тонкие лужи, схваченные хрупкой коркой льда.
С похорон Иры прошёл месяц.
Месяц, который казался годом.
Месяц, когда каждая минута тянулась, будто вязла в чёрной жиже.
В квартире Димы всё это время стояла гнетущая тишина. Он почти не выходил из дома.
Первую неделю — вообще ни разу. Просто пил и спал. Иногда сидел у окна в темноте, дымя сигарету за сигаретой, словно ожидая, что туман за стеклом принесёт ему хоть какой-то ответ.
Женя в эти дни не уходила от него. Потому что он — её дядя. Не просто родня, а единственный кровный человек, который остался в её жизни.
Да, рядом был Паша — любимый, её мужчина, её опора, с которым она уже не представляла своей жизни порознь. Но Дима — это нечто другое.
Это её семья, её корни, её оплот, с которым связывало не только чувство долга, но и любовь, похожая на дочернюю.
Она сама настояла, чтобы они с Пашей перебрались в квартиру Димы. Не потому, что он просил — он бы никогда не стал просить. Потому что оставить его одного, в этом мраке и пустоте, было бы предательством. Паша понимал всё без слов. Он сам таскал бумаги, передавал через Женю распоряжения, встречался с людьми Ворона и Тимура. Он не лез в её отношения с Димой, просто был рядом — днём решал дела, а ночью держал Женю за руку, когда ей снились кошмары.иВ их мире не осталось ничего, кроме работы и войны. Все, кто остался жив, понимали: чтобы выжить, нужно одно — добить Бахматюка.
Каждый их день теперь был выверен: охрана везде, тройные проверки маршрутов, встречи только под защитой. Они как будто все стали частью одной стальной машины — без эмоций, только ход за ходом. Потерь больше не было. Они учились на каждом ударе. Каждая операция просчитывалась, как шахматная партия: Бахматюк ходил — они отвечали. Он давил прокуратурой, обысками, людьми в погонах — они резали его финансовые каналы, переманивали его людей, выводили его схему из строя.
Но всё это было на фоне той скорби, что не уходила из души Димы.
Даже днём, когда Женя сидела за столом с документами, а Паша говорил по телефону, всё равно казалось, что Ирина тень всё ещё здесь.
Иногда ночью, когда Дима не спал, Женя выходила на кухню. Он сидел, сутулясь над столом, бутылка коньяка наполовину пуста.
— Ты не спишь? — тихо спрашивала она.
— Не могу. — И наливал себе ещё.
Она садилась напротив, как взрослая женщина, которая понимает, что рядом человек, у которого мир рухнул. И молчала. Иногда брала стакан и делала глоток — просто чтобы он не пил один.
Они выживали.
Не ради мести — месть была делом рук.
А ради того, чтобы хоть кто - то остался в живых, когда эта война закончится.
Последний месяц осени тянулся по городу, как серая плёнка. Туман сливался с низким небом, улицы были мокрыми, холодными. Даже редкие машины на проспекте не шумели — колёса разрезали лужи глухо, вяжуще, будто звук вяз в воздухе.
Дима лежал на диване, в одежде, как и все ночи после того дня. Сон приходил короткими обрывками, и каждый раз, когда он открывал глаза, первым ощущением был не день, не место, не боль в висках — а пустота. Он поднялся медленно, будто каждое движение отдавалось в ребра.Прошёл через коридор, босиком по холодному полу. В тишине квартиры было слышно, как далеко, со стороны кухни, шелестят страницы.
Женя сидела за столом, ссутулившись, в мягкой кофте, волосы собраны в небрежный узел. Перед ней — стопки документов: сводки, заметки о людях Бахматюка, расписанные стрелками схемы. Рядом холодный кофе и пепельница.
Дима остановился в дверях и смотрел на неё.
Ничего не вернётся. Ни дом, ни смех, ни покой. Но у неё есть жизнь впереди, даже если она сейчас утонула в этой войне. И единственное, что ему оставалось — вытолкнуть её в эту жизнь, как бы больно это ни было.
Он подошёл ближе, опёрся ладонью на стол. Сигарета догорала в другой руке, пепел сыпался на пол. Голос его был хриплым, будто рваным:
— Жек... собираемся. В офис.
Она подняла взгляд. В её глазах — усталость и вопрос, будто она хотела спросить: «Ты уверен? Ты вообще в состоянии?».
Но слов не было. Она лишь кивнула.
Через двадцать минут они оба были готовы. Дима накинул пальто, застегнув только одну пуговицу, закурил, не глядя. Женя поправила волосы перед зеркалом, аккуратно взяла под мышку папку с бумагами и они вышли в подъезд.
На улице, под свинцовым небом, их уже ждали две машины охраны. Чёрная Волга с распахнутой дверью дымила выхлопом, позади стояла девятка сопровождения. Дима сел на переднее сиденье, Женя рядом. Машина тронулась, колёса хлюпнули по лужам.
Волга плавно затормозила у ворот старого их офиса. У ворот дежурили двое охранников — свои, в тёмных куртках и с сигаретами в зубах.
Как только из машины вышел Дима, они тут же выпрямились, сигареты спрятали за спину — не из-за страха, а из уважения. Месяц они не видели его, и сам факт, что он здесь, значил, что жизнь продолжается. Рядом с ним вышла Женя — в длинном тёмно-синем пальто, с аккуратно убранными
волосами. Видно было, что она не спала полночи:глаза красные, но взгляд собранный.
Они шли рядом молча.
Дима курил, не глядя по сторонам, Женя шла чуть ближе к нему, словно всё ещё боялась отпустить.
Дверь открылась, и шум голосов, доносившийся изнутри, резко стих. ИВ просторном зале с длинным столом все замерли, когда увидели их.
И тут первым поднялся Паша.
Он быстро потушил сигарету, шагнул к Жене, обнял её одной рукой, слегка поцеловал в висок, потом взглянул на Диму и протянул руку:
— Здорово, брат. Рад видеть тебя здесь.
Дима крепко пожал руку, молча, только кивнул. Остальные тоже поднялись, кто хлопнул его по плечу, кто обнял, кто просто сжал руку. Не было привычных шуточек или показной бодрости — каждый понимал, какой груз он тащит за собой.
Женя всё это время стояла чуть позади, рядом с Пашей, молча наблюдая, как все встречают Диму.
И только когда напряжение спало, она позволила себе выдохнуть.
Ворон, вертя зажигалку в ладони (его нервная привычка) , пробурчал, хрипло, как всегда:
— Ну... раз ты снова в строю, значит, ещё не всё потеряно.
Дима поднял на него взгляд — тяжёлый, мёртвый, но цепкий. Медленно опустился на край стола, стряхнул пепел в переполненную пепельницу.
— Потеряно всё, — глухо сказал он. — Но пока я дышу, одно останется — довести это до конца. Бахматюка сотрем в пыль. Всех его людей, все его схемы.
Он закурил, медленно втянул дым, глядя в одну точку, будто через стену.
Никто не перебивал.
Тишина давила, пока Ворон снова не заговорил:
— Ну что, родные... давайте уже решим, как добить эту суку. Хватит сидеть, будто нас уже в землю закопали.
Дима медленно выдохнул дым, затушил сигарету в пепельнице, так что по комнате разнёсся едкий запах гари. Он встал, прошёлся к окну, посмотрел на серый ноябрьский двор, залитый моросящим дождём.
— Слушайте внимательно. — Голос его звучал глухо, но каждый слог врезался, как нож. — Через три дня. Не раньше и не позже. За эти трое суток мы делаем всё, чтобы вычистить хвосты. Договариваемся с нашими по технике, оружию, машине.
Он повернулся к ним, уперев руки в край стола.
— Мы не будем играть в партизан. Хватит. Мы идём на них фронтально, всем, что есть. Тимур, твои люди перекроют въезды к их складам и офису. Ворон, ты контролируешь движение денег — завтра же заблокируй все их транши, чтоб они задыхались. Волк с Бойцом — на вас зачистка точек и ликвидация охраны. Без лишних разговоров.
Дима сделал паузу, его глаза блеснули ледяным светом.
— Бахматюк думает, что под крылом прокуратуры он неприкасаем. Мы разнесём ему всё, что он держит. И если придётся, сожжём к чертям весь этот город, лишь бы вырвать его с корнем.
Каждый будто переваривал услышанное.
— Три дня. — Дима опустил взгляд на стол, медленно отодвигая пустую пепельницу.— Готовьтесь так, как будто завтра последняя ночь. Потому что для нас это, возможно, и будет конец. Но я лучше сдохну в бою, чем буду смотреть, как они давят нас одного за другим.
Он снова посмотрел на каждого — долгим, пристальным взглядом, словно запоминая их лица.
— Через три дня мы заканчиваем эту войну. Раз и навсегда.
Офис, где только что стояла мёртвая тишина, словно ожил, но не голосами — звуками бумаги, звонков, шагов. Каждый понимал: эти трое суток — последние, что у них есть, чтобы выстроить всё так, чтобы не облажаться. И никто не хотел сдохнуть зря.
Тимур первым поднялся.
— У меня завтра встреча с людьми из юга, — сказал он, глядя на Диму. — Возьмём их технику: «уазики», два грузовика и вооружение. Дорого, но другого выхода нет. А их двое остаются с нами на случай, если Бахматюк подсунет сюрприз.
Дима коротко кивнул, и Тимур вышел звонить, набирая кого-то на громоздком стационарном телефоне, бубня кодовые фразы.
Ворон молча стоял у окна. Он всегда был холодным, но сейчас в его взгляде было что-то звериное.
— Сегодня ночью заблокирую все их счета, — бросил он, не оборачиваясь. — Пусть хоть на коленях ползут к своим ментам. С утра пойду к нашим в банке, заставлю подписать бумаги. Кто вякнет — исчезнет.
Волк и Боец молча слушали, переглянувшись. Волк потянулся за сигаретой, Боец — за пачкой спичек.
— Мы возьмём их точки, — сказал Волк. — Каждую. Три дня — и у них не останется ни ларька, ни клуба.
— Без свидетелей, — добавил Боец глухо. — Никто не должен выжить, чтобы потом на нас гавкать.
Паша до сих пор молчал. Он сидел, облокотившись на колени, глядя на Диму.
— А я? — спросил он тихо.
Дима посмотрел на него, потом на Женю, которая сидела чуть в стороне, всё ещё с той же папкой.
— Ты с Жекой, — сказал он твёрдо. — Она будет держать связь со всеми нашими и проверять, чтобы деньги, документы и каналы связи были под контролем. Если хоть что-то сорвётся — нам конец.
Женя подняла глаза. В них не было страха — только усталость и холодная решимость.
— Я всё сделаю, Дим. — Голос её звучал тихо, но уверенно. — Пусть хоть черти встанут на пути — я не дам им шанса.
Суета в офисе к ночи стала гулкой. Телефоны с хрипом цепляли линию, провода свисали как жилы; кто-то срывался на мат из-за обрыва связи, кто-то пересчитывал пачки долларов, кто-то чертил на карте стрелы — точки, где через три дня должно было начаться то, что никто уже не назвал бы просто «разборкой».
Дима смотрел на это из угла, молча, с сигаретой в пальцах. Его взгляд скользил по своим людям.
И вдруг он почти незаметно повернулся к Ворону, что сидел в стороне.
— Пойдём. — тихо бросил Дима.
Они вышли в чёрный ноябрьский вечер.
Ветер швырял в лица мокрые клочки листвы, фонари над асфальтом гудели, как старые трансформаторы. Где-то вдалеке проехал троллейбус, рельсы звякнули в темноте.
Они остановились в глухом переулке.
Дима молча затянулся, выдохнул дым, и лишь тогда заговорил — низким, глухим голосом, без лишней эмоции:
— Завтра до утра мне нужны паспорта. Два. На Пашу и Женю. Не просто липа...американские. С визами, с билетами. Всё должно быть чисто.
Ворон повернул голову, взгляд его чуть блеснул в свете фонаря.
— Америка, значит? На выезд?
Дима кивнул.
— Да. С гарантией. Ты знаешь, кому позвонить. Деньги не вопрос.
Ворон медленно затянулся, дым сорвал ветер. Он не стал спрашивать «зачем» — ответ был на поверхности.
— Будет. — наконец сказал Ворон. — Но знаешь, за это придётся платить. Услуга такого уровня... Я людей подниму ночью, по цепочке, рисковать придётся всем.
Дима глухо усмехнулся, сжимая зубы на фильтре сигареты:
— Рискуем каждый день.
Ветер дёрнул полы пальто.
Они замолчали.
Дима посмотрел на Ворона в упор:
— Никто не должен знать. Даже свои. Только ты.
Ворон кивнул.
— Я всё устрою. До обеда всё будет в твоих руках. Паспорта, визы, билеты, по тихой схеме.
Дима выкинул окурок в лужу.
- Cпасибо!
Пожав руку Ворону, он развернулся и пошёл обратно в сторону офиса. Ветер тянул его пальто, шаги отдавались по мокрому асфальту гулко, как по пустому вокзалу.