КАЖДОМУ СВОЁ

Дима рванулся к ней.

Его лицо, ещё секунду назад искажённое яростью, побелело. Он подхватил её на руки, даже не спросив ни о чём.

— Машину! Быстро!

Паша уже сорвался с места, Буйвол, как тень, сдёрнул куртку и бросился следом.

Тимур оттолкнул кресло, которое гулко упало, и побежал открывать двери. Ворон

придержал Женю, которая едва дышала, глядя на тёмные следы на полу.

Коридоры офиса эхом отдавали их шаги.

Дима нёс Иру, её голова уткнулась ему в плечо, платье намокло от крови.

Внизу уже стояла чёрная Волга — водитель понял всё без слов.

Двери захлопнулись, мотор взревел.

Дима сел с ней на заднее сиденье, прижимая её к себе, будто от этого мог помочь ей.

Глаза его горели от ужаса, который он не позволял себе показать.

Остальные, включая Женю, прыгнули в машины следом. Колонна рванула с места,

колёса взвизгнули на мокром асфальте.

В офисе остался лишь след — алые капли, тянущиеся от двери до лестницы. И тишина,

похожая на холодный шёпот: теперь эта ночь станет ещё одной, которую никто из них

не забудет.

В салоне первой машины стояла гробовая тишина. Дима держал Иру на руках, её

голова покоилась у него на груди, дыхание прерывистое, лицо бледное, почти

прозрачное. Каждый раз, когда её тело слегка дёргалось, он крепче сжимал её, будто

боялся, что она исчезнет.

— Держись, слышишь? — тихо, почти шёпотом сказал он, склоняясь к её уху. — Мы

уже едем. Всё под контролем.

Но голос его дрогнул — впервые за долгое время.

Спереди водитель не смел обернуться, только сжимал руль до боли в руках, ведя машину так, что стрелка

спидометра то и дело заскакивала за сто.

Вторую машину вел Паша. Его пальцы нервно стучали по рулю, но лицо оставалось

каменным. Рядом сидел Тимур, который набирал кого-то на радиотелефон:

— Готовьте врачей. Немедленно. И никому, слышишь, никому из посторонних. Всё

должно быть закрыто.

Женя сидела сзади, укутанная мраком и сумасшедшей тревогой.

Буйвол сидел в третьей, с Волком, Вороном и Бойцом. Никто не говорил. Только

Ворон тихо шептал сквозь зубы:

— Чёрт... да не надо ей это... Не так всё должно быть...

Каждая секунда казалась вечностью: жёлтые листья, шурша, кружились в вихрях за

окнами; мокрый город пролетал мимо, как в замедленной съёмке.

Дима, всё ещё держащий Иру, чувствовал, как её дыхание становится всё

более слабым.

Он прижимал ладонь к её животу, чувствуя тепло, которое пробивалось

сквозь ткань платья и кровь.

— Ещё немного, родная. Ты слышишь? — его голос стал низким, хриплым. — Только

держись.

Глаза Иры едва открылись. Она попыталась что-то сказать, но губы только дрогнули,

не издав звука.

Вторая машина обогнала колонну, Тимур, перегнувшись через Пашу, проверил

обстановку: дорога впереди была чиста.

Он передал по рации:

— Ещё пять минут. Держите её.

Дима не ответил — просто крепче прижал Иру к себе, будто своим телом мог удержать

её между жизнью и тем, что надвигалось.

За окнами город казался чужим. Даже дождь, что тонко барабанил по крыше машины,

звучал, как отсчёт, а дорога впереди будто не имела конца.

Машины, визжа шинами, влетели на парковку больницы. Сырая осень будто

замерла, когда из первой Волги вышел Дима, держа Иру на руках. Он не ждал носилок

— просто рванул в сторону дверей, и охрана больницы, узнав его, мгновенно

распахнула путь.

— Врача! Немедленно! — голос его гремел так, что все в холле обернулись, но никто

не осмелился что-то сказать.

Белые халаты метнулись навстречу.

Дима передал Иру на носилки, пальцы его задержались на её запястье, словно он не мог отпустить.

Когда её увезли в операционную, он остался стоять в коридоре...

Время застыло.

Никто не говорил.

Только звук шагов медсестёр и отдалённые голоса из-за дверей наполняли пространство.

Дима стоял у стены, опустив голову. Его плечи были напряжены, как у человека, который держится из последних сил.

Минуты растянулись в часы.

Женя тихо подошла к Паше, но он лишь покачал головой: не трогай меня сейчас.

И только когда дверь операционной открылась, все разом подняли головы.

Вышел врач — мужчина лет сорока, в маске, которую он медленно снял.

Его глаза были усталыми, но голос ровным:

— Она приходит в сознание. Состояние стабильное. Но... — он сделал паузу, и

коридор наполнился тишиной, — ребёнка спасти не удалось.

Эти слова ударили сильнее, чем выстрел.

Женя прикрыла рот ладонью, слёзы сами покатились по щекам.

Тимур выругался шёпотом, отвернувшись. Буйвол сжал кулаки, глядя в пол.

Дима остался неподвижным. Лишь медленно поднял голову.

Его взгляд стал пустым, как будто из него вытянули всё.

Он сделал шаг вперёд, но не к врачу, а к стене, упёрся в неё ладонью, стиснул зубы — и впервые за всё время из его груди вырвался глухой, сдавленный звук, похожий на рык зверя, загнанного в угол.

— Где она сейчас? — голос был низким, почти неразличимым.

— В палате. Через несколько минут сможете зайти. Но... ей нельзя сейчас стресс. Ей

нужна тишина и покой, — врач опустил взгляд. — Дмитрий Викторович, мы сделали всё, что могли.

Дима кивнул, но не сказал ни слова.

Его пальцы дрожали от той ярости и боли, которую он едва сдерживал.

Остальные переглянулись: никто не знал, что будет дальше.

Женя, едва держась, подошла к Паше, тихо шепнув:— Он... сейчас сломается.

Паша только сжал её плечо.

— Нет. Он сломает всех, кто к этому причастен. А сам — выстоит. Ради неё.

За дверью тихо прозвучал сигнал аппарата — ровный, стабильный. И только этот звук

говорил, что Ира жива.

Всё остальное, казалось, рушилось.

Дима вошёл в палату медленно, будто каждый шаг по этому стерильному полу был

тяжелее предыдущего. Дверь за ним закрылась мягко, почти бесшумно, но этот звук

показался громче любого выстрела.

Комната была бледной — белые стены, слабый свет ночника, запах антисептика. На

фоне всего этого Ира казалась призраком: бледное лицо на подушке, волосы,

разметавшиеся по простыне, и дыхание, едва заметное, будто она могла раствориться в

воздухе.

Она открыла глаза, медленно, тяжело, и посмотрела на него.

В её взгляде было сразу всё — боль, усталость, страх... и вопрос, который она не осмеливалась произнести.

Дима подошёл к кровати, опустился на колени рядом. Его ладонь легла на её руку —

тёплую, слабую. Он не сказал ни слова, просто смотрел на неё, будто пытаясь

удержать этот момент, который, казалось, ускользает сквозь пальцы.

Ира чуть шевельнула губами. Голос её был почти шёпотом, но каждое слово резало,

как нож:

— Он... жив?

Дима закрыл глаза на секунду, сжал её пальцы чуть сильнее.

Когда заговорил, голос был низким, ровным, но в нём слышалась боль, от которой даже воздух в палате будто

стал тяжелее:

- Ир, любимая, всё в порядке... Ты здесь. С тобой всё будет хорошо.

Ира моргнула — слеза медленно скатилась по её щеке.

Она знала ответ.

Даже если он не сказал.

И в этом молчании между ними была вся правда, которую не нужно было

озвучивать.

Дима провёл ладонью по её волосам, осторожно, будто боялся, что любое движение

может её сломать.

— Прости... — выдохнул он так тихо, что едва сам себя услышал.

Её губы дрогнули, она попыталась улыбнуться, но вышло лишь слабое движение.

— Просто... не отпускай.

— Не отпущу, — ответил он, наклонившись ближе.Она сжала его руку, хоть и едва заметно.

Силы таяли, веки начали опускаться.

Дима сидел, не двигаясь, продолжая держать её, пока её дыхание стало ровнее, а сон забрал

её обратно — хоть и не облегчение, а скорее временный уход от боли.

Он медленно поднялся, но прежде чем выйти, задержался у двери, ещё раз взглянув на

неё.

Дверь палаты закрылась за Димой мягким щелчком. В коридоре все обернулись.

Дима шёл к ним медленно, но каждый его шаг будто отдавался гулом.

Он остановился напротив них, провёл взглядом по каждому.

—С этого момента — все меняеться. Действуем прямо сейчас.

Тимур кивнул, взгляд у него был мрачный:

— Понял. Начнём с их людей в мэрии и банках.

Буйвол тихо пробурчал:

— Может, сразу давить по складам? Пусть знают, что это не только деньги.

Дима поднял руку, останавливая.

— Давить будем, но не в лоб. Мы вырежем их изнутри, а потом добьём. И никто... —

он сделал паузу, его голос стал тише, но резче, — никто не успеет понять, откуда

пришёл удар.

Все замолчали.

Никто не спорил.

В этом тоне было что-то, что не допускало возражений. Даже

Паша, обычно самый прямолинейный, только сжал губы и кивнул.

Дима перевёл взгляд на Женю. Она подняла глаза, в которых ещё стояли слёзы, но в

них читалась и стальная решимость. Он подошёл ближе, протянул руку, помогая ей

подняться. Его пальцы обхватили её ладонь крепко, но не грубо.

— Жек, ей нужен кто-то ...кто-то как она...кто-то ...кто услышит — тихо сказал он, глядя прямо в её глаза. — Она должна проснуться и видеть кого-то рядом. Не врачей. Не стены. Своих.

Женя кивнула, сжимая его руку в ответ.

— Не надо слов... Я останусь...

Он отпустил её ладонь и развернулся к мужчинам.

— Поехали. У нас мало времени. Сегодня ночью они почувствуют, что значит тронуть

нас.

Коридор снова наполнился тяжёлым эхом шагов.

Женя осталась одна у двери палаты, вглядываясь в бледный свет ночника, что пробивался сквозь приоткрытую щель.

Ночь опустилась на город тихо, без ветра, с туманом, который стелился по улицам и

прятал в себе фары проезжающих машин.

В офисе горели только верхние окна — там,

где шёл совет.

Димины пальцы скользили по документам, как по шахматной доске.

— Начнём с головы, — голос его был ровным, но каждое слово — как удар. —

Директор порта, двое замов в мэрии и бухгалтер его фирмы. Завтра утром их не будет в

городе. Или... будут, но уже с нашими подписями в карманах.

Ворон, сидевший сбоку, тихо усмехнулся:

— Порт — ключ. Если его перехватим, он потеряет половину потока. Но чисто, Дима.

Без шума. Люди должны думать, что они сами свалили.

— Сделаем, — отозвался Тимур, не отрываясь от блокнота, куда он быстро записывал

имена и маршруты. — Курьеры уже на связи. К утру уедут на юг. Навсегда.

Паша, сидевший чуть в стороне, поднял взгляд:

— А его деньги? Банки. Если ударим только по людям, он переведёт всё за границу.

Дима кивнул.

— Волк, завтра ты идёшь в управление. Наши связи в отделе провернут блокировку

счетов под проверку налоговой. Два дня минимум он не сможет двигать крупные

суммы. Этого нам хватит.

Буйвол, до этого молчавший, нахмурился:

— Два дня — мало. Он не дурак. Может пойти в лоб, если поймёт, что его режут

изнутри.

Дима перевёл на него взгляд — ледяной, тяжёлый.

— Он не пойдёт в лоб. Он привык душить деньгами. А когда поймёт, что всё сыпется,

уже будет поздно.

Он постучал пальцем по карте, где красным был обведён район складов:

— Сегодня ночью — этот сектор. Люди Бахматюка думают, что мы сидим в скорби.

Пусть расслабятся. В два часа ночи туда зайдут наши. Без шума. С утра склады будут

нашими.

Ворон медленно кивнул, глядя на карту.

— Тогда до утра он ещё думает, что у него всё под контролем. А к полудню поймёт,

что остался без половины опоры.

Дима собрал бумаги в стопку, глухо бросил на стол.

— И ещё... — он посмотрел на всех, один за другим, — никакой пощады. Ни тем, кто

подписывает его бумаги, ни тем, кто носит ему чемоданы. Этот город должен понять:

каждый, кто стоит за Бахматюком, УЖЕ СУКА СДОХ!!!.

Паша хмуро посмотрел на него, но не возразил. Тимур молча встал, забирая схему.

Дима остался последним, глядя в окно, на жёлтые огни туманного города. На

мгновение его отражение в стекле показалось ему незнакомым. Но он моргнул — и холодная

решимость снова вернулась в глаза.

— Поехали, — тихо сказал он. — У нас ночь, чтобы перевернуть этот город.

Ночь. Часа два.

Туман лёг над промышленным районом, густой, как дым. Лишь редкие

фонари пробивались сквозь серое марево, выхватывая ржавые заборы и силуэты

грузовиков, стоящих у складов. Всё казалось мёртвым, безлюдным. Но это только с

виду.

Два чёрных микроавтобуса без опознавательных знаков остановились за квартал до

цели.

Фары погасли. Двери открылись бесшумно — люди Димы, одетые в тёмное, с

перчатками и масками, один за другим вышли наружу. Ни слов, ни лишнего звука.

Тимур проверил часы, кивнул.

— Работаем. Десять минут — и мы здесь призраки.

Группа разделилась.

Волк с двумя бойцами пошли вдоль рельсов, обходя охрану с тыла.

Паша повёл вторую группу через боковой проход, где за забором была прорезана

незаметная калитка.

На посту у главных ворот сидели двое охранников, лениво курили. Они не успели

понять, что произошло: два быстрых движения, глушители — и их тела аккуратно

опустили за бетонный блок, даже сигареты не успели догореть.

Внутри складов царила полутьма. Лишь несколько ламп мигали под потолком. На

полках — ящики с товаром, часть уже промаркирована штампами фирм Бахматюка.

Гулко отдавались шаги по бетонному полу, пока люди Димы рассредоточивались.

Волк шёпотом передал в рацию:

— Чисто. Берём.

Один за другим, как тени, их бойцы заходили в помещения, фиксировали людей

Бахматюка, которые работали здесь ночью. Всё без шума: руки за спину, кляпы,

пластиковые стяжки. Никто не кричал — все знали, с кем имеют дело.

Паша, обведя взглядом помещение, тихо сказал одному из своих:

— Машины к задним воротам. Грузим эту падаль.

За пределами складов уже стояли два грузовика с затемнёнными окнами.

Пленников, завернув в чёрные куртки, вывели цепочкой, посадили в кузов. Они понимали, что

вряд ли увидят утро, но молчали — каждый звук мог стать последним.

В это время Тимур поднялся на офисный этаж склада. Нашёл сейф — документы,

контракты, счета. Снял перчатку, коснулся бумаги.

— Вот оно. — Он усмехнулся хрипло. — Половина бизнеса Бахматюка зашита в этих

бумагах.

Всё, что нужно, сложили в отдельные сумки. Бумаги, как и люди, уедут этой ночью.

Когда колонна машин отъезжала от района, туман снова накрыл всё, будто ничего и не

было.

Ни тел, ни следов.

Только тихий гул моторов, уходящих вглубь спящей улицы.

В салоне первой машины Дима сидел рядом с Пашей, молчал. В его взгляде не было ни

торжества, ни облегчения. Только холодный расчёт.

- Пускай сука знает, — тихо сказал он, не глядя на Пашу.

Ночь в больнице была тягучей, вязкой.

Коридоры пустые, только редкие шаги медсестёр нарушали тишину.

В палате Иры мягко светил ночник, отбрасывая золотистый полукруг на белоснежные стены.

За окном — редкие огни города, туман и дождь по стеклу, похожий на тихий шёпот.

Женя сидела в кресле у кровати, вцепившись в подлокотники, словно это могло

удержать её в реальности. Тишина давила, и только ровное, слабое дыхание Иры

подтверждало, что та ещё здесь, не ушла за той тонкой гранью, что витала в воздухе.

Ира зашевелилась.

Её пальцы дрогнули, едва коснувшись простыни. Женя поднялась,

наклонилась к ней, коснулась её руки:

— Тише... Я здесь. Всё хорошо.

Ира медленно открыла глаза.

Зрачки блуждали, словно не сразу узнавая мир вокруг.

Несколько секунд она просто смотрела в потолок, а потом перевела взгляд на Женю.

— Где... я? — голос едва слышен, будто ветер шевельнул штору.

— В больнице. Ты в безопасности, — Женя говорила мягко, но голос её дрожал.

Ира моргнула, будто собирая силы. Губы чуть дрогнули.

— Он... — она задержала дыхание, и Женя поняла, что она не про Диму. — Скажи...честно...он жив?

Женя замерла, и тишина в палате стала почти оглушительной. Ответ застрял в горле,

но врать она не смогла. Её взгляд сам сказал то, что слова не могли.

Ира закрыла глаза. Одна слеза скатилась по её щеке, оставив на коже тонкую влажную

дорожку. Губы её дрогнули, беззвучно шевелясь. Потом — хриплый шёпот:

— Я чувствовала его... до последнего. А теперь... пусто.

Женя опустилась на колени рядом, взяла её ладонь в свои обе руки.

— Ира...мне так жаль... — Её собственные глаза наполнились слезами, но

она пыталась держаться, сжимая руку Иры крепче.

Ира отвернулась к окну, взгляд её упёрся в чёрное небо за стеклом. Дождь тек по нему

тонкими нитями, как слёзы, что она больше не могла сдерживать.

— Знаешь... — её голос был едва слышен, — я думала, что это... хоть что-то светлое

среди всего этого. Хоть кто-то... кто не из этого мира. А теперь... как будто всё снова чёрное. И даже свет, что был, погас.

Женя склонила голову, уткнувшись лбом в её руку.

— Мы пройдём через это. Просто... держись.

Тишина снова опустилась. Где-то за дверью медленно прошли шаги, но палата будто

была отдельным миром, где остались только две женщины, одна — сломанная, другая — держащая её на плаву.

Ира закрыла глаза, но её пальцы всё ещё сжимали руку Жени — слабо, но цепко.

Дождь за окнами стекал длинными, вязкими полосами, и казалось, будто ночь тоже

плачет — тихо, не прерывая тишину.

Дима и Паша вошли в больницу молча.

В их движениях не было ни спешки, ни

обычной уверенной тяжести — они шли так, как идут люди, которые отдали всё, что у

них было, за эту ночь, и теперь держатся только на привычке не падать.

Женя поднялась из кресла возле кровати.

Ира спала, лицо её казалось чуть спокойнее, но всё ещё бледное, словно жизнь вытекла из неё вместе с тем, что она потеряла.

Женяосторожно пригладила её волосы, накрыла одеялом до плеч, и только потом вышла в

коридор, тихо прикрыв дверь.

Паша первым подошёл к ней.

Обнял, не говоря ни слова. Его руки — сильные, но осторожные — сжали её так, словно он боялся, что если отпустит, то снова окажется в той реальности, где кругом только холод и смерть.

Он опустил голову, коснулся её волос губами, оставив лёгкий, почти незаметный поцелуй. Женя вдохнула запах его

куртки, влажной от дождя, и почувствовала, как дрожит внутри, хотя снаружи

пыталась оставаться каменной.

Дима стоял чуть в стороне. Он подошёл ближе, спросил негромко, ровно:

— Как она?

Женя выдохнула. В её голосе звучала усталость, но и тихая боль, которую она

сдерживала:

— Спит. Но внутри... будто пусто. Она дышит, говорит, но её... почти нет.

Дима отвёл взгляд, на секунду прикрыв глаза, словно эти слова ударили сильнее, чем

он готов был признать. Несколько мгновений стояла тишина — только дождь стучал

по стеклу, мерно, безостановочно.

Женя всё же подняла глаза, её голос был тихим, почти осторожным:

— Как... прошло дело?

Паша перевёл взгляд на Диму, давая ему ответить. Дима заговорил ровно, будто

каждое слово он вынужден вытягивать из себя, чтобы не сорваться:

— Склады забрали. Люди Бахматюка... убраны. Бумаги — у нас. Завтра он проснётся в

мире, где у него нет ни опоры, ни дыхания.

Женя кивнула, хотя в её взгляде не было удовлетворения.

Она понимала — каждая такая победа лишь углубляет пропасть, в которую все они падают.

Дима посмотрел на неё и Пашу. Голос его стал чуть мягче, но за ним всё равно

Чувствовалось что-то острое:

— Езжайте домой. Я здесь останусь. Ей нельзя просыпаться одной.

Паша сжал плечо Жени, словно говоря: надо идти, но она не двинулась.

Вместо этого подошла к Диме. Несколько секунд смотрела на него — в этом взгляде было и

сочувствие, и тихая сила, и понимание того, что он сейчас на грани.

Она шагнула ближе и обняла его. Осторожно, не так, как обнимают человека, а так,

как держат того, кто на секунду забыл, что жив. Её голова легла ему на грудь, и голос

зазвучал глухо, почти шёпотом:

— Даже если всё вокруг рухнет, даже если все отвернутся — я останусь.

Дима медленно поднял руку, положил ладонь ей на спину. Несколько секунд стоял

неподвижно, лишь глубоко, медленно дыша, как будто этот момент даёт ему

возможность не развалиться прямо здесь. Он не сказал ни слова — только чуть сильнее

сжал её, прежде чем отпустить.

Женя отступила, встретилась с ним взглядом.

— Позаботься о ней, — сказала она тихо, едва слышно, но уверенно.

Паша обнял Женю за талию, повёл её к ступенькам .

Дима повернулся к двери палаты, туда, где за тонкой перегородкой тихо спала Ира. И снова шаги в коридоре зазвучали глухо, одиноким эхом.

Дождь не прекращался.

И казалось, что эта ночь не собирается заканчиваться — пока они все не пройдут через то, что ждёт впереди.

В квартире было тихо...Тихо и темно... За окнами всё ещё шёл дождь, стучал по стеклу, и казалось, что этот звук преследует их с самого вечера.

Паша, едва закрыв за ними дверь, молча снял куртку и ушёл в спальню. Женя не пошла

за ним сразу — словно чувствовала, что ей нужно смыть с себя весь этот день, его

холод, боль и чужую кровь, которая будто прилипла не к коже, а к душе.

В ванной комнате пар уже застилал зеркало.

Женя встала под горячий душ, закрыла глаза.

Вода обжигала, но это ощущение хоть немного возвращало её в тело. Капли стекали по

лицу, смешиваясь со слезами, которые она больше не сдерживала. Здесь, под шум

воды, можно было позволить себе слабость — хоть на несколько минут.

Когда она вышла, закутавшись в полотенце, волосы тёплой тяжёлой волной ложились

на плечи, в спальне горел только ночник.

Паша лежал на кровати, на боку.

Женя молча легла рядом, прижалась к нему, чувствуя, как его руки обнимают её,

словно создавая защиту от всего мира. Некоторое время они лежали в тишине, слушая,

как дождь стучит по подоконнику.

— Всё это... будто сон, — тихо сказала Женя, уткнувшись лбом в его плечо. — Но когда просыпаешься, и становится ещё хуже.

Паша провёл ладонью по её спине, медленно, успокаивающе.

— Завтра будет новый день. И мы его переживём.

Она подняла взгляд, встретилась с его глазами — в них не было ложных обещаний,

только тихая уверенность. Женя глубоко вдохнула и кивнула, чуть крепче прижимаясь

к нему.

Они долго лежали, пытаясь не говорить о будущем.

Слова сейчас ничего не значили.

Только тепло друг друга, только этот хрупкий островок спокойствия посреди ночи.

Дождь за окном стихал, превращаясь в мягкий шёпот. Женя, чувствуя ровное дыхание

Паши, медленно погружалась в сон, а её ладонь всё ещё лежала поверх его — как

немой знак того, что в этом хаосе они всё ещё держатся вместе.

Утро пришло серым и тяжелым, будто ночь не закончилась, а просто поблекла. Сквозь

мутные облака пробивался тусклый свет, в окнах отражался двор, где лужи блестели,

словно холодное стекло.

На кухне у Паши и Жени царила тишина.

Только тихое бульканье кофеварки и мягкий

треск зажигалки, когда Паша, стоя у окна, прикуривал. Его взгляд был рассеянным,

пока внизу, за стеклом, не мелькнула чёрная Волга, аккуратно въезжающая во двор.

— Дима, — коротко бросил он, отодвигая сигарету в сторону.

Женя подошла, ещё в его растянутой футболке. Они видели, как Дима

обошёл машину и осторожно открыл пассажирскую дверь.

Ира вышла медленно, будто каждый шаг отдавался болью. На ней длинное пальто, плечи опущены, волосы

собраны, но лицо... почти безжизненное.

Дима поддерживал её под руку, и весь его вид говорил, что каждое её движение он контролирует, будто боится, что она растает прямо на пороге.

Женя почувствовала, как внутри что-то кольнуло — тянущая жалость, смешанная с

тревогой. Без слов они с Пашей обменялись взглядами: кофе остывал на столе, но

никто не притронулся.

Через пару минут они уже одевались, натягивая пальто и ботинки, и выходили на лестничную площадку,

шаги быстро привели их к нужной двери.

Ира стояла у входа в свою квартиру, опираясь на косяк. Свет из окна падал на её лицо,

делая его ещё бледнее, почти прозрачным.

Губы едва дрогнули, когда она заговорила:

— Со мной всё будет... в порядке. Идите. Вам нужно работать. Я справлюсь.

Слова звучали тихо, но в них не было ни силы, ни уверенности — только усталость,

будто каждая буква давалась ей через силу. Дима смотрел на неё какое-то время,

взгляд его был напряжённым, будто он взвешивал, можно ли оставить её одну. Носпорить не стал. Он лишь наклонился, едва коснулся губами её виска и тихо, почти неслышно, что-то прошептал.

Женя подошла ближе.

Их пальцы встретились на мгновение — Ира холодная, как лёд,

но в этом прикосновении было что-то вроде обещания: со мной все будет хорошо, я

попытаюсь пережить это. Женя не сказала ни слова, только кивнула, и это кивок значил

больше, чем любая речь.

Через несколько минут трое уже спускались вниз. Во дворе воздух был густым и

влажным, а мокрый асфальт отражал свет фар, будто там разлилось жидкое стекло.

Чёрный БМВ ждал у подъезда, фары мягко выхватывали из тумана дорожку. Паша сел

за руль, Дима рядом, Женя устроилась на заднем сиденье.

Двор остался позади, погружённый в тусклое утро, а город впереди лежал в тумане,

словно сам затаил дыхание.

В салоне никто не говорил. Лишь ровный шум мотора и стук шин по мокрому

асфальту. Каждый думал о своём: о ночи, о том, что ещё не успело улечься, и о дне,

который обещал быть не легче.

Машина скользнула в поток, и утро окончательно началось.

Двери офиса открылись с тихим скрипом, впуская холод утреннего воздуха.

Когда вошёл Дима, разговоры стихли.

Все повернулись к нему — ждали слов, ждали

направления. Он не сел сразу, только прошёлся взглядом по комнате, окинул каждого

взглядом.

— Склады наши, — сказал он глухо, но уверенно, снимая перчатки и кидая их на стол.

— Людей Бахматюка почистили. Бумаги у нас.

Тимур медленно стряхнул пепел в пепельницу, бросил взгляд на карту.

— Он не оставит это так просто. Пойдут удары в ответ. Не по нам напрямую — по

нашим каналам, по деньгам, по людям.

Ворон поднял голову, его голос был тихим, но от того только весомее:

— Потому и нужно бить дальше, пока он не собрался. Не улицей, не шумом. Нужно

так, чтобы город сам отрезал его от кормушки. Банки, мэрия, склады — по цепочке.

Сначала ломаем, потом забираем.

Буйвол усмехнулся, но усталость прорезала даже его голос:

— А потом что? Город наш, а трупы их? Или мы тоже под них ляжем?

Дима подошёл ближе к столу, ладонью опёрся на карту. Его взгляд стал холодным,

сосредоточенным — таким, каким он был в самые жёсткие моменты:

— Мы не ляжем. Мы берём их сети, деньги, людей. Не шумно. Каждое движение

должно выглядеть как их ошибка. Понял?

Паша, стоявший чуть позади, добавил спокойно, но жёстко:

— И чтобы каждая падаль, которая ещё думает метнуться к Бахматюку, знала — после

вчерашней ночи переходить к нему равносильно самоубийству.

Волк поднял папку, в которой лежали новые сводки.

— У нас есть точки по его контрабанде. Через неделю он лишится половины

логистики. Но... — он посмотрел на Диму, — это будет громко. Молча не выйдет.

Дима провёл пальцем по карте, остановившись на нескольких красных точках.

— Громко — значит быстро. Начинаем сегодня. У него нет времени.

Женя стояла в стороне, прислонившись к стене, наблюдая за ними. Все — усталые, с

красными глазами, но ни один не дрогнул. Они больше не были улицей  —

каждый из них держал на себе кусок города, как бизнес, как систему, и любое неверное

движение могло стоить им не только денег, но и жизни.

Она понимала: с этого утра всё входит в ту фазу, где нельзя просто выжить. Здесь уже

только победить — или исчезнуть.

Комната напряглась — казалось, что даже воздух стал гуще. Все понимали: сейчас не

время для ошибок и пустых слов. Каждый ответственный за свой участок — и от этого

зависит многое.

Дима шагнул к столу, указал на карту, где красные точки словно горели

предупреждающими огнями.

— Важно работать чётко, без ошибок. Помните — мы не можем позволить себе

слабостей, — закончил он. — У нас одна цель — убрать их с их пьедестала, пока

они даже не подозревают, что уже падают.

Все посмотрели друг на друга.

Усталость всё ещё висела в воздухе, но за ней просыпался боевой дух — тихий, железный. В этой комнате, среди бумаги и дыма, рождалась новая тактика — та, что должна была изменить правила игры.

После того, как Дима последним взглядом прошёлся по карте, комната словно

наполнилась невидимым напряжением — каждый в офисе знал: от них ждут не просто

действий, а безукоризненной точности, жесткости и скорости.

Женя и Ворон быстро ушли в отдельный кабинет — просторное помещение с тёмными

стенами, погружённое в полумрак от мерцающих мониторов и светящихся экранов .

Там, под гул тихих разговоров и щелчков клавиатур, Женя брала трубку. Её

голос был спокойным, деловым — в каждом слове звучала железная выдержка,

несмотря на внутреннюю бурю. Она выслушивала отчёты, сверяла банковские

переводы, проверяла сделки и просила ускорить некоторые операции.Её пальцы скользили по клавишам с безошибочной скоростью, словно дирижёр, управляла оркестром — каждая команда направляла деньги по цепочкам, вычёркивая их из рук соперника.

Ворон рядом, с холодным вниманием в глазах, контролировал все связи, перехватывая подозрительные разговоры, отсекая шум и ложные сигналы.

Тем временем, за окном зашёл солнечный свет, и город просыпался в своем

бесконечном ритме. Но в глубине — под серыми крышами и узкими улицами — шла

совсем другая битва.

На складах и транспортных узлах началась молниеносная операция под руководством

Буйвола.

Его люди двигались как тени — без шума, быстро, чётко. Они блокировали

выезды, перехватывали грузовики, выворачивали цепочки поставок, словно опытные

хирурги, вырезая опухоль.

Волк и Боец обеспечивали прикрытие — их взгляды пронизывали пространство, готовые схватить любую угрозу, что всплывёт из тени.

Каждый звонок, каждый сигнал связи мгновенно доходил до центра — Ворон держал

руку на пульсе, координируя каждое движение.

Дима и Паша стояли у мониторов, их лица были сосредоточены и серьёзны. В этих

мгновениях — среди шума города и грохота машин — рождалась новая реальность. Их

реальность.

Утро медленно разливалось по городу, прорываясь сквозь плотный серый туман осени.

Холодный воздух с запахом сырости и скошенной травы наполнял улицы, которые

лишь пробуждались от ночной спячки. Солнечные лучи, ещё робкие и рассеянные,

касались крыш и фасадов, играя отражениями на мокром асфальте.

Но среди этой обыденности, за линией многолюдных проспектов и шумных кварталов,

начиналась другая реальность — суровая, безжалостная, словно тёмный танец теней в

лабиринте старых складов.

Буйвол стоял неподвижно у забора, глаза остры и сосредоточены, как у охотника. Его

голос, сдержанный, но полный командной уверенности, прорезал утреннюю тишину эхом рации:

— Альфа, на позиции у северных ворот. Блокируем выезд. Работаем тихо, никто не

должен услышать ни шороха. Пять минут — и ворота закрыты.

Люди Буйвола растекались по заданным точкам, словно призраки, растворяясь в тенях

и тумане, движимые железной дисциплиной и знанием, что промедление стоит

слишком дорого.

Волк и Боец заняли фланговые позиции, их взгляды были остры, а движения — плавны

и уверены. Они будто сливались с городской серостью, готовы мгновенно сорваться в

атаку.

Первый грузовик с контрабандой медленно катился по узкой улочке, когда внезапно

его путь преградили силуэты.

Люди Буйвола уже стояли на месте, и их спокойствие не предвещало ничего хорошего. Охрана пыталась среагировать, но их движения были слишком медленны — беззвучный удар, и сопротивление сошло на нет. Тени быстро поглотили остатки борьбы.Связь зашипела короткими сообщениями:

— Альфа заняла ворота — выезд заблокирован.

— Бета удерживает южный проход — два грузовика под контролем. Сопротивление

минимально, идём по плану.

Дима и Паша следили за каждым кадром с камер, их лица отражали напряжение и

решимость. Сердца били учащённо, зная, что каждое мгновение может принести

новую опасность.

— Западный склад — следующий в списке, — сухо отрезал Дима. — Буйвол, время не

ждёт.

— Понял, — ответил Буйвол, крепко сжав рацию в руке. — Будем работать так же —

быстро и бесшумно.

Пот выступил на лбу бойцов, несмотря на прохладу утра. Каждый знал - здесь не было места ошибкам.

Солнечные лучи становились ярче, и город пробуждался, не подозревая, что под его

ногами зреет новая власть — холодная, расчётливая и беспощадная.

Первый сигнал тревоги поступил через зашифрованный канал — один из грузовиков

Бахматюка не вышел на связь в назначенное время. В ответ на молчание его охрана

подняла тревогу, быстро собрав силы для контратаки.

На заброшенных складах и в узких переулках начали появляться новые лица —

мужчины в кожаных куртках, с холодным взглядом и быстрыми движениями, которых

раньше не видели. Их появление было как гром среди ясного неба — резкое,

внезапное.

— Они не привыкли терять — прозвучало в голосе одного из своих по рации. —

Сейчас они начнут играть по-настоящему жёстко.

Первые выстрелы раздались у южного склада — где Буйвол только что закреплял

позиции. Отряды соперника появились с неожиданной стороны, стараясь прорваться

сквозь кордоны и вернуть утраченный контроль.

Волк и Боец моментально отреагировали, организовав плотную оборону. В воздухе

повисли короткие приказы, гул оружия, и вспышки пуль осветили сжатые лица.

В центре управления Дима резко встал, глаза сверкали яростью:

— Они вылезают из нор. Значит, нам надо ударить сильнее. Никто не должен

сомневаться, кто в этом городе главный.

Паша хладнокровно переключался между камерами и докладами:

— Они мобилизируют подкрепления. Сука... Схватка будет грязной — нам

нужно держать и не давать им шансов прорваться.

Связь трещала, каждый переданный отчёт не оставлял сомнений — война, начавшаяся

с молчаливого захвата складов, теперь превращалась в открытую, яростную битву за

каждый метр территории.

Серое небо над складским районом сгущалось, словно предупреждая о надвигающейся

буре. Тусклый свет ламп на заброшенных постройках казался призрачным —

идеальным прикрытием для тех, кто был готов пролить кровь за каждую пядь этой

земли.

На южном складе, где только что закреплялись люди Буйвола, внезапно вспыхнула

тревога. Из тени выскочили вооружённые бойцы соперника — угрожающие, жестокие,

с холодным блеском в глазах. Они рвались прорваться сквозь кордоны, вернуть

контроль, отвоевать утраченное.

— Погнали ! — скомандовал Волк, резко переключая взгляд на растущую волну. — Держимся все! Не дать им пройти!

Стычка была яростной и хаотичной — здесь не было места благородству. Это была

борьба, грязная, жестокая, где каждый удар отдавался не только болью, но и смыслом

выживания.

Буйвол, стоя в эпицентре боя, крикнул в рацию:

— Не бздим! Давим их! Сученьки считают нас слабыми — покажем им, что это

ошибка!

Несколько бойцов соперника попытались прорваться в центр, но были быстро

нейтрализованы. Лица уставших, но непреклонных защитников складывались в

твёрдое выражение — они знали, ради чего сражаются.

Через несколько напряжённых минут атака пошла на спад, люди Бахматюка начали отступать,

оставляя после себя только глухое молчание и запах крови.

Дима, медленно выдохнул:

— Пошло за нами.

Буйвол стоял у ворот южного склада, внимательно осматривая территорию. Его люди

уже начали укреплять позиции — поднимать временные баррикады из поддонов и

металлических щитов, тщательно выставлять посты и разведчиков на дальних

подступах.

— Они могут прийти снова, — сказал он, сжимая в руках сигарету, — но теперь

мы готовы. Каждый, кто попробует пройти — столкнётся с огнём.

Волк и Боец вместе с группами охраны патрулировали вокруг, контролируя периметр и

проверяя коммуникации. Тишина, которая опустилась после стычки, была напряжённой —

словно перед новой бурей.

Тем временем Дима и Паша, проверяли планы на следующие дни, обсуждали

маршруты и возможные риски. Их глаза были полны усталости, но в них горел

неугасимый огонь воли.

Когда последний грузовик с припасами уехал в нужную сторону, они наконец позволили себе ненадолго расслабиться. Время было дорого — впереди ждали новые битвы, новые стратегии и жестокие решения.

Комната с полумраком, освещённая мягким светом настольной лампы, будто

обволакивала Женю теплом и спокойствием — контрастом к шумному и

напряжённому дню за стенами офиса.

Её пальцы плавно скользили по клавиатуре, ритмично нажимая клавиши, словно дирижёр, ведший оркестр из цифр и кодов.

Перед ней — несколько мониторов, где мигали графики, банковские операции и

сообщения, шифрованные звонки и отчёты о переводах. В этом тонком плетении

финансовых потоков скрывались тысячи невидимых нитей — судьбы людей, взлёты и

падения, победы и поражения.

Женя была мастером в своём деле. Она не просто контролировала деньги — она

чувствовала их движение, знала каждый оборот, каждый скрытый сигнал, каждый

признак риска.

Её взгляд — глубокий и сосредоточенный — улавливал малейшие изменения, которые могли стать ключом к следующему шагу в их борьбе.

Телефон неожиданно зазвонил, и она мгновенно переключилась — голос на другом

конце звучал сдержанно, но напряжённо. Женя выслушала короткий отчёт о

подозрительных операциях, проскользнувших через банковские системы, и сразу же

начала действовать: переводила средства, блокировала счета, отправляла запросы,

связывалась с доверенными контактами.

Каждое её решение было как ход в шахматной партии — тонкий, выверенный,

бескомпромиссный.

Время теряло значение — ночь за окном растягивалась, но Женя оставалась на страже,

храня баланс между хаосом улиц и хладнокровием цифр.

В этом мире, где деньги — оружие, а доверие — валюта, она была их лучшим стратегом.

И здесь, в сердце офиса эти невидимые баталии поддерживали живое пламя борьбы,

заставляя врага терять уверенность и пространство для манёвра.

Звонки прерывали тишину комнаты — в них звучали жесткие, почти шпионские

диалоги с банкирами и посредниками, которые понимали: деньги — сейчас это оружие

сильнее пистолета.

Женя отдавала команды быстро, словно дирижер, дирижируя потоком средств, блокируя счета и перекрывая пути.

В этом хаосе распадающейся страны, где государство всё чаще было лишь тенью

самого себя, она была островом порядка и контроля. Каждое движение — шаг в

темной игре, где ошибки карались слишком дорого.

Вечер медленно опускался на город, окрашивая окна офиса в тёплый, но уже тускнеющий свет.

В просторном помещении, где стены хранили эхо давно прожитых

битв и решений, снова собралась их компания.

Женя поднялась из-за стола, держа в руках аккуратно сложенную папку с бумагами. Её

голос прозвучал чётко, словно отбивая ритм приближающейся грозы:

— Они не останавливаются. Новая цепочка транзакций — сложная, запутанная,

через дальние филиалы и скрытые счета. Они не отступают, наоборот — готовятся к

новому удару.

Дима внимательно слушал, сжимая пальцы на столе, словно собираясь удержать весь

мир в этих руках. Его голос был спокоен, но твёрд:

— Мы сделали многое сегодня, но это только начало. Завтра — новая игра, новые

правила.

Он медленно встал, откидывая тяжесть дня. Его взгляд скользнул по комнате,

прощаясь с собравшимися, и, словно воплощая внутреннюю силу, произнёс:

— На сегодня достаточно. Отдыхаем. Завтра — всё по новой .

Они начали собираться, тихо и без лишних слов, каждый погружённый в свои мысли и

планы.

Офис опустел, оставив после себя лишь слабое мерцание ламп и шёпот

прошедшего дня.

Ночь укрывала город, но она была лишь передышкой — война ещё не закончилась.

Осенний вечер тонко прорезал стекло машины Буйвола, когда он медленно ехал по

пустынным улицам города. Тусклый свет уличных фонарей отбрасывал длинные тени,

играя на мокром асфальте, словно напоминая о том, что мир вокруг изменился — и

навсегда.

Руки крепко сжимали руль, а мысли мчались быстрее, чем машина — сквозь ветер,

шум, и тишину ночи.

Он думал о Марине — её голосе, усталой улыбке и детях, которые все больше становились невинной жертвой чужой войны.

Легкий запах табака, что ещё тлел в салоне, смешивался с холодом, пробирающимся сквозь щели

дверей.

«Марина была права.Нужно их куда-то отправить», — прошептал он сам себе, глядя в

затуманенное лобовое стекло. — «Куда-то подальше... где нет выстрелов, где нет

постоянного страха. Чтобы могли просто жить, расти, смеяться...»

Сердце сжималось.

Он понимал цену этого решения — разлучиться с семьёй, передать им безопасность, которую не мог обеспечить здесь, в этом городе, раздираемом разборками и опасностями.

Но выбора не было — любовь требовала жертв.

Вдалеке светились окна их квартиры на первом этаже, будто маяк надежды в холодной ночи.

Машина медленно приближалась, и вместе с этим приближалась неизбежность — то, что таится

в тени, готовое ворваться в их жизнь и разорвать её на куски.

Он глубоко вдохнул, готовясь встретить ещё один вечер, где каждый миг мог стать последним.

Квартира наполнялась теплом — едва уловимый аромат запаха свежего ужина,

который Маринка с любовью готовила весь день.

Осенний вечер скользил по окнам, играя золотистыми бликами на стенах, где фотографии детских улыбок и семейных моментов словно оживали в мягком свете лампы.

Буйвол снял куртку, тяжело вздохнул и позволил себе на миг расслабиться.

Его глаза смягчились, когда он услышал шум в гостиной: два мальчишки, как всегда неугомонные, устраивали свой шумный бой на ковре, переплетая голоса в громкие споры и смех.

Маринка сидела на диване, оперевшись локтем о подлокотник, с лёгкой улыбкой наблюдая за детьми.

В её взгляде проскальзывала нежность и стёб — тот мягкий, тёплый юмор, который только подтверждал: она любит его, несмотря ни на что.

— Опять эти маленькие вихри урагана, — шутливо бросила она Буйволу, — не дают

спокойно присесть.

Он подошёл к дивану, сел рядом и взял её за руку. Его голос стал мягче, почти

шёпотом:

— Знаю, ты с ними одна целый день. Спасибо тебе.

Она пожала плечами, улыбаясь:

— Мы семья. Значит, и дело святое — держать крепость.

Свет лампы окутывал их, создавая маленький мирок, в котором не было ни опасности,

ни врагов — только тепло, любовь и простая человеческая радость. И в этот миг,

между смехом детей и тихим разговором, Буйвол позволил себе поверить: возможно,

несмотря ни на что, у них ещё есть шанс.

Гостиная тонула в мягком свете настольной лампы. Марина, уютно устроившись на

диване, смотрела телевизор, рассеянно поглаживая кончиками пальцев шершавую ткань.

На полу, прямо у её ног, два мальчишки — один постарше, другой помладше —

спорили о чём-то, разыгрывая своих солдатиков и машинки, их звонкий смех наполнял

комнату звуками жизни.

Буйвол сел в кресле у окна, чуть откинувшись назад, с чашкой чая в руках. Он

наблюдал за ними — за этой обычной, тихой, почти мирной картиной — и позволял

себе расслабиться.

Всё, что было снаружи, весь хаос и опасность, будто исчезли за стенами этого тёплого, родного дома.

Мир оборвался...

Резкий треск стекла. Окно, ещё секунду назад отражавшее золотистый свет лампы,

разлетелось осколками, будто под натиском невидимого кулака. В комнату влетел

небольшой тёмный предмет, кувыркаясь в воздухе, и упал на ковёр — прямо между

мальчишками.

Красный огонёк мигнул.

Марина успела только вдохнуть.

Буйвол рванулся с кресла, выронив чашку.

Старший сын открыл рот, чтобы закричать.

Всё было слишком быстро...

Огненный шквал разорвал пространство, вспышка ослепила, ударная волна снесла

мебель, сорвала шторы, разметала фотографии, игрушки, сам воздух.

Пол и стены содрогнулись, наполнившись огнём и дымом.

Звуки криков, треска и грохота слились в один, короткий, всепоглощающий рёв.

И потом — тишина...

Гостиная, ещё миг назад полная света, смеха и тепла, превратилась в пустоту, в

выжженную, искорёженную оболочку.

Там, где были голоса и жизнь, остались лишь пепел, дым и глухой запах гари.

Никто из них не успел уйти.

Осенний вечер продолжал медленно опускаться на город, окрашивая улицы тусклым

янтарным светом фонарей.

В квартире на пятом этаже царила глубокая тишина — тяжелая, как свинцовая ткань, которая будто придавливала всё живое.

Свет люстры отражался в покрытом пылью стекле, где смутно мерцали силуэты прохожих и редкие

машины, неспешно скользящие по мокрому асфальту.

Дима сидел у окна, ладони сжаты в кулаки, взгляд устремлён в дождь и тёмные улицы,

за которыми бушевал мир, который уже не был для него родным. Внутри всё горело

тихим огнём — и боль, и злость, и страх. Ему хотелось закричать, сорвать с себя груз

ответственности, который давил грудь и мешал дышать. Но слова застревали в горле,

растворяясь в холоде осеннего вечера.

Ира, словно призрак, сидела на диване.

Её руки крепко сжимали подол тёмного платья, как будто это была последняя ниточка, удерживающая её в этом мире. Глаза её были пусты — не от отсутствия чувств, а от перенасыщения ими, от боли, которую

невозможно было прогнать.

Внутри неё умер ребёнок, с которым ушла надежда, и теперь Ира жила среди теней и воспоминаний.

Женя пыталась сломать этот лед молчания, вырываясь из собственных переживаний.

Она начала рассказывать историю — лёгкую, детскую:

— Когда я была маленькой, однажды с подружкой устроили настоящий балаган дома

— разукрасили стены в ванной, а потом весь день прятались и пытались не рассмеяться, когда родители искали нас.

Паша улыбнулся, голос его был мягким, пытаясь вернуть хоть каплю живости:

— Значит, ты уже тогда умела создавать хаос и нести веселье.

Дима, не удержавшись, в шутку добавил:

— А теперь ты — мастер переворота и в делах, и в жизни.

Но даже эти слова, наполненные тёплым юмором, не могли пробить мрачную тишину.

Они словно отражались в холодных стенах, не доходя до Иры, чья душа оставалась

заперта в темнице скорби.

Женя украдкой посмотрела на неё, сердце сжималось от бессилия.

Она видела, как та пытается удержаться на плаву, но боль поглощала её целиком.

Дима осторожноподошел и обнял Иру за плечи — жест простой и одновременно сильный,

наполненный безмолвной поддержкой.

Внутри каждого из них грохотало: страх — страх потерять ещё, страх остаться одному,

страх не выдержать всей этой жестокой реальности.

Но они молчали, потому что слова казались бессильными перед лицом судьбы.

В комнате царила тишина, глубокая и густая, словно ночь сама вошла к ним в дом,

чтобы разделить их горе.

В дверь раздался резкий, будто раскалённый нож, стук — быстрый, настойчивый.

В комнате, где тяжелый осенний вечер медленно погружал всё в тусклый полумрак,

тишина мгновенно порвалась, словно трещина на тонком льду. Все в одно мгновение

замерли — словно ощутили, что сейчас этот стук может изменить многое.

Дима поднялся без лишних слов, чувствуя, как холодный металл пистолета весит на

поясе, тяжёлее обычного. Его пальцы нащупали знакомую тяжесть, словно якорь в

этом шторме.

Подойдя к двери, он сжал ладони и заглянул в глазок.

За дверью стоял Тимур — чёрный, словно ночь без звёзд.

Его лицо было бледным и болезненно напряжённым, а глаза — большие, влажные, блестели слезами, которые он пытался сдержать.

Дима приоткрыл дверь, сердце стучало в груди, как барабан войны.

Тимур молчал, словно боялся, что слова не найдут выхода.

Наконец, его голос, хриплый и дрожащий, вырвался наружу:

— Дима... беда Дима... Буйвол... с Мариной и детьми... в квартире был взрыв...никто не выжил...

Эти слова легли на Димину душу тяжёлым камнем.

Мгновенно всплыли картины — смех детей, семейный уют, Марина, держащая мужа за руку, — всё это сейчас было

стерто одной минутой.

Дима отшатнулся, губы сжались до бела. Его глаза потемнели, в них вспыхнул огонь

ярости и безысходности, тело сжалось, напряжённое, готовое к взрыву. «Как такое

могло случиться? Почему именно с ними?» — рвалось внутри, но никакие слова не

могли утешить.

Паша вскочил, схватил Женю за руку, пытаясь сдержать не только собственные

эмоции, но и помочь ей выдержать удар.

Его лицо побелело, губы поджались, а взгляд стал острым, как лезвие.

Он ждал, что сейчас взорвётся — и не от слов, а от внутреннего гнева, от бессилия защитить тех, кого любит.

Женя побледнела, дыхание учащалось. В глазах заблестели слёзы, но она молчала —

словно собирая силы, чтобы не рухнуть первой. В её голове мелькали тысячи мыслей

— горьких и безутешных. Воспоминания о Буйволе, его широкой улыбке и той тёплой

семье, что он берёг, как святыню.

Теперь всё это — пепел.

Она сжимала кулаки, ощущая, как слёзы давят изнутри, но не дают просочиться наружу.

А потом из глубины комнаты прорвался крик — истерический, душераздирающий.

Ирин крик.

Её тело дрожало, она словно разрывалась на части, голос рыдал и завывал,

словно вырываясь из самой глубины бездны.

— Нет! Нет, этого не может быть! — её слова ломали воздух, пугая всех вокруг своей

жестокостью и отчаянием.

Женя, с треском сдавшись, подошла к ней и обняла, пытаясь взять на себя хотя

бы часть той боли, которая вырывалась из подруги, как буря.

Дима сжал зубы, его взгляд метался между друзьями , между надеждой и мраком.

Им снова нужно пережить утрату...

Комната будто застыла. Лишь глухие всхлипы Иры и её прерывистый, сорванный

голос нарушали мёртвую тишину. За окном моросил дождь, мерно постукивая по

стеклу, и этот звук, казалось, только подчёркивал, как безжизненно и тяжело стало

внутри.

Дима смотрел куда-то в пустоту ночной улицы, но на самом деле не видел ничего — лишь проносились в голове

образы: Буйвол, вечно с прищуром и смешком, с широкой спиной, за которой всегда

можно было спрятаться... его Маринка, которая, несмотря на все шутки и подколы,

всегда смотрела на мужа с теплом; двое мальчишек, шустрых и шумных, которых

Дима однажды катал на своей Волге — тогда они визжали от восторга, а он смеялся,

забыв, кто он и какой у него мир за спиной.

Теперь — всё это исчезло.

Оборвалось в один миг. Внутри всё клокотало...

.

— Чёрт... — выдохнул он хрипло, даже не обернувшись. — За что?..

Паша стоял чуть в стороне, опустив голову. Буйвол был не просто другом. Он был одним из тех, кто держал всех на плаву, стержнем. И теперь их опора рухнула.

Женя сидела рядом с Ирой, крепко обняв её за плечи. Она пыталась быть сильной, но

внутри у неё самой всё рушилось. В памяти всплывали картины: Буйвол, который

смеялся, когда видел, как Женя в первый раз с пистолетом дрожала от напряжения на

стрельбище, его слова, что она «не сопля, а кремень», и обещание, что за неё горой встанет.

Ира, сжавшись в комок, почти кричала сквозь рыдания:

— Почему?! Почему так?! Они же... они же просто жили! Дети... Марина... — её голос срывался, превращаясь в хрип. — Ну как же так?!

Никто не знал, что ответить.

Ответов не было.

Тимур, всё это время стоявший у двери, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть

с себя тяжесть новости, но только ещё сильнее осел в тени. Его голос был низким,

ровным :

— Это... это была ответка...нам...за все то, что мы сделали...

Дальше все было как в тумане.

В новостях сухо сообщили: «утечка газа, взрыв, трагедия» — пара строк, которые не передавали даже крошечной доли того ужаса, что разверзся в ту ночь.

Никто из посторонних не видел того, что осталось после — раскуроченной квартиры, оплавленных игрушек, кусков обугленных стен.

Никто, кроме тех, кто знал Буйвола и его семью.

Эти сутки растянулись, как густой туман, где каждый шаг отдавался эхом боли.

Всё вокруг стало черно-белым: городские огни, шум машин за окнами, даже лица

прохожих.

Всё казалось не имеющим значения.

Дима не находил себе места.

Он был вечно на ногах: то разговаривал по телефону, договариваясь о морге, о похоронах, о том, чтобы всё прошло «как надо», то возвращался к Ире, чьи истерики звучали, как крик умирающего зверя.

Она рвала на себе волосы, кричала до хрипоты, а когда голос ломался — только качалась на

постели, беззвучно раскрывая рот, как рыба, вытащенная на берег. Её приходилось

вводить уколы, потому что иначе она просто теряла рассудок.

Каждый раз, когда медсестра входила с ампулой, Дима сжимал кулаки так, что ногти врезались в кожу, но

молчал — потому что иначе она бы не выдержала.

Женя и Паша держались друг за друга, как за единственную опору в рушащемся мире.

Их объятия были не просто привычкой — они были спасательным кругом, который не

позволял утонуть. Они почти не говорили, только иногда обменивались короткими

взглядами и словами поддержки.

И пусть кто-то раньше шептался за спиной, что их «истерики» раздражают, — теперь никто не осмеливался даже подумать об этом.

Потому что было очевидно: без этой связи они оба давно бы сломались.

Ворон ходил мрачной тенью, его обычно резкий, насмешливый взгляд потускнел. Он

молчал, а если говорил, то только сухо, по делу. Никто не знал, что у него в голове —

лишь сигаретный дым, бесконечные круги под глазами и шаги по коридорам, где он

словно не находил себе места.

Тимур тоже изменился. Его обычно уверенная, тяжёлая поступь теперь казалась какой-

то замедленной, будто каждый шаг был обдуман. Он не показывал боли, но его взгляд,

застывший и холодный, говорил больше, чем слова.

Он не отходил от организации — общался с людьми, решал вопросы, потому что если остановится, придётся признать, что потерял близких друзей, а это было невыносимо.

Волк и Боец — молчаливые, будто в них что-то погасло. Они по-прежнему выполняли

всё, что требовалось, но в их взглядах не было привычного огня.

Волк курил одну за другой, вглядываясь в пол, словно там были ответы.

Боец больше молчал, чем говорил, и даже его обычно спокойное лицо было жёстче, чем обычно — сжатые челюсти, теньусталости.

Эти сутки были словно бесконечная ночь.

Часы тянулись, а воздух становился всё тяжелее.

Никто не говорил лишних слов.

Никто не пытался притворяться, что «держится ради других».

Они все просто переживали эту бездну каждый по-своему — и вместе, и порознь.

В какой-то момент Женя стояла у окна, смотрела на серый город и думала, как нелепо

и страшно всё устроено.

Смех детей вчера.

Пустота сегодня.

И тишина, которая орёт громче любого крика.

Серое, холодное утро.

Осенний воздух был густым и влажным, тянуло сыростью, будто сама земля знала, что сегодня придётся принять слишком много боли.

Туман стелился по аллеям кладбища, обвивая чугунные ограды, мокрые кресты и редкие

фонари, чей жёлтый свет дрожал в этой серой пустоте. Листья, побуревшие и

обмякшие, липли к сапогам, хлюпали под ногами, а ветки голых деревьев,

раскачиваясь на ветру, издавали тонкий, жалобный скрип.

Четыре гроба, покрытых чёрными бархатными покрывалами.

Два — совсем маленькие, словно игрушечные, рядом с большими.

Всё это стояло на фоне свежевырытой сырой земли, пахнущей глиной и смертью. Ветер то и дело рвал с крестообразных венков белые ленты, унося их прочь — как тонкие крики в пустоту.

Дима стоял, застёгнутый на все пуговицы, словно бронёй прикрываясь от холода и от

собственной ярости.

Его взгляд был мёртвым, неподвижным. Он смотрел на эти четыре чёрные коробки и понимал: каждый из них был частью их семьи.

Не просто подельниками или друзьями — людьми, с которыми делил хлеб, риски, победы.

С Буйволом он прошёл огонь и воду, видел его в драках, переговорах, в пьяных ночах, а

теперь... всё, что осталось от того человека, — доски и тишина.

Рядом Паша. Лицо каменное, губы сжаты в тонкую линию. Внутри кипело, но он

стоял, как вкопанный, руки в карманах пальто — будто только так мог удержаться.

Женя держала его за локоть, сама еле стоя на ногах. Она смотрела

на маленькие гробы, и перед глазами раз за разом вставали картины: мальчишки,

цепляющиеся за Буйвола, смеющиеся, как будто жизнь бесконечна.

Теперь — только глухая пустота и холодный ветер, который, казалось, вырывает душу.

Ира...

Её Дима не хотел сюда пускать. После потери ребёнка она была бледной тенью

самой себя — дрожащей, измученной, словно каждая минута прожита на разорванных

нервах.

Но она настояла. «Я должна... они были друзьями... я не могу сидеть дома,

когда хоронят наших...» — её голос был едва слышен, но в нём не было ни капли

сомнения.

Теперь она стояла, сжавшись в Димино пальто, опустив голову, слёзы

катились по щекам, капая на промокшую землю.

Иногда её начинало трясти так, что Дима обнимал её за плечи, удерживая, будто боялся, что она рухнет прямо на эти свежие могилы.

Ворон стоял чуть в стороне, закуривая одну сигарету за другой. Его лицо, обычно

живое и насмешливое, превратилось в маску — мрачную, холодную.

Когда начали опускать гробы, воздух словно стал плотнее.

Скрип верёвок, тяжёлый глухой удар дерева о края могил — эти звуки вонзались в сердце, как ножи.

Женя почувствовала, что у неё дрожат колени, пальцы намертво вцепились в Пашину руку.

Ира тихо всхлипнула, а потом, не выдержав, опустилась на землю, закрыв лицо

руками.

Дима наклонился к ней, его голос был хриплым, сорванным:

— Держись... прошу... Ира...

Но сам он едва удерживался от того, чтобы не закричать в этот серый, безмолвный

воздух.

Когда земля начала глухо осыпаться на крышки гробов, у всех возникло одно и то же

чувство — каждая лопата грязи — как удар по сердцу.

К концу церемонии ветер усилился, поднял в воздух бурый листопад, смешав его с

клочками чёрных лент.

Люди расходились молча, шаги тонули в вязкой сырой земле.

Ни прощальных слов, ни громких обещаний — только тяжёлая тишина и взгляды,

полные ненависти к тем, кто сотворил это.

Дима, держал Иру под руку, остановился на секунду, оглянулся на четыре свежие

насыпи.

У ворот кладбища воздух был густой, пропитанный запахом сырости, венков и

выхлопных газов машин, стоявших цепочкой вдоль обочины.

Людно — толпа родственников, знакомых, зевак, редкие журналисты с камерами, щёлкающими

фотоаппаратами, словно падальщики, охотящиеся на чужое горе. На асфальте лужи

отражали хмурое небо, а редкие голоса в толпе звучали глухо, как через вату.

Дима, с Ирой шли под руку. Позади — Паша, обнявший за плечи Женю,

Ворон с мрачным лицом, Тимур, Волк и Боец. Все двигались медленно, каждый шаг

давался тяжело.

И вдруг — будто сама земля содрогнулась.

Из-за припаркованных «буханок» и серых «уазиков» метнулись фигуры в чёрном — человек пятнадцать.

Лица закрыты балаклавами, автоматы в руках, чёрные береты, бронежилеты, сапоги с

металлическими пряжками.

Не менты в форме — «чёрные», спецгруппа , которых в девяносто первом называли то «маски-шоу», то «цепными псами».

Их появление было молнией — резким, оглушающим.

— НА ЗЕМЛЮ ГНИДЫ! — рявкнул первый, срывая голос. — ЛИЦОМ В ГРЯЗЬ, БЫСТРО МАТЬ ВАШУ!

Секунда — и вся улица взорвалась хаосом.

Кто-то из зевак закричал, кто-то отпрыгнул в сторону.

Десятки рук рванулись к Диме, Паше, Тимуру, Ворону.

Женю, едва успевшую вскрикнуть, толкнули так, что она ударилась коленями о мокрый асфальт.

— РУКИ ЗА ГОЛОВУ ГНИДЫ! БЫСТРО, СУКА! — автоматный приклад со звоном ударил по

асфальту в сантиметре от лица Волка, который даже не дернулся, только медленно

поднял руки.

Паша, стиснув зубы, пытался развернуться, но удар приклада в спину заставил его

рухнуть лицом в холодную лужу.

Женя, дрожа от шока, задыхалась, чувствуя, как чьи- то тяжёлые руки скручивают её запястья и засовывают в металлические наручники.

— ТИХО, БЛЯДЬ! Всем РЫЛО В ГРЯЗЬ, если жить хотите! — ещё один голос, глухой из-за

балаклавы, заглушил всё остальное.

Через минуту всё стихло.

Их, поваленных, с заломленными руками, одного за другим поднимали, проверяли карманы, ставили в строй.

У каждого на запястьях звякали холодом браслеты.

Толпа зевак шепталась, кто-то крестился, кто-то доставал фотоаппарат.

— Грузим, — коротко бросил старший.

Двери серых «буханок» распахнулись.

Одного за другим — Диму, Пашу, Тимура, Ворона, Волка, Бойца и Женю — подталкивали в спину, загоняя внутрь.

Металлические полы гремели под сапогами, двери с лязгом захлопывались.

Ира стояла чуть позади.

Её взгляд был пустым, будто сквозь туман.

В тот миг, когда из-за машин выскочили люди в чёрных балаклавах, она словно

оцепенела — не закричала, не бросилась ни к кому.

Просто застыла, как тень, сжавшись в Димино пальто, пальцы побелели от того, как сильно она вцепилась в

ворот.

Сердце грохотало в висках, ноги налились свинцом — она даже не почувствовала, как кто-то толкнул её, и спина ударилась о сырую ограду у ворот.

Все происходило как в кошмаре: крики, жёсткие команды, хлопки затворов, грязь,

брызги луж, хриплое дыхание.

Её глаза метались, не успевая за движениями.

Вот Пашу валят в лужу, вот Женя, с распухшими от ужаса глазами, падает на колени, а за спиной

грубый голос рычит:

— РЫЛО В ГРЯЗЬ ГНИДЫ, РУКИ ЗА ГОЛОВУ СУКИ ! БЫСТРО, МАТЬ ВАШУ!

Дима, отбивающийся, поваленный четверыми, скрюченный сапогом в лопатке...

И вдруг его голос, хриплый, срывающийся, но пробивающий сквозь весь этот хаос:

— Ира! Ира, любимая, слышишь меня?! Всё будет хорошо, слышишь? Всё! Домой

иди! Мы вечером...

Его слова оборвал сухой глухой удар — приклад автомата в лицо.

Дима рухнул лицом в асфальт, кровь из носа смешалась с грязью.

Ира открыла рот, чтобы закричать, но из горла не вырвалось ни звука.

Только какой-то сдавленный, беззвучный вздох.

Казалось, её голос застрял в груди вместе со всеми слезами, которые не успела

выплакать.

Она смотрела, как одного за другим поднимают, с заломленными руками ведут к

серым фургонам.

Каждый шаг звучал, как удар по её нервам. Когда двери с металлическим лязгом захлопнулись и моторы загудели, её ноги подкосились, и она схватилась за ограду, чтобы не упасть.

Толпа вокруг зашепталась, кто-то вслух, раздражённо:

— Да когда же они успокоятся, ироды проклятые...

Кто-то другой, старик в потёртой кепке, плюнул на землю:

— Да чтоб они все вздыхали, гниды...

Ира их не слышала.

Мир вокруг стал каким-то гулким, будто звуки доносились из-под

воды.

Она видела только, как серые «буханки» одна за другой разворачиваются и

уходят по разбитой дороге, растворяясь в тумане.

Слёзы хлынули сами.

Не рыдания — ровный, непрекращающийся поток, как дождь,

катились по щекам, падали на ворот пальто, на мокрую землю под ногами.

Губы дрожали, она чуть слышно, почти беззвучно прошептала, словно обращаясь к себе или

к тем, кто исчез в этих фургонах:

— Всё будет хорошо... теперь всё будет хорошо...

Слова звучали странно — не как утешение, а как что-то болезненное, нервное.

Её глаза блестели в тумане, зрачки расширены.

Она стояла неподвижно, сжимая в пальцах ворот, повторяя одними губами:

— Всё... будет... хорошо...

Но в её голосе было что-то ломкое, почти безумное, словно сама она пыталась убедить

не других, а себя — что мир, который рушится прямо у неё на глазах, ещё можно

склеить.

Хотя и понимала, что он уже распадается на куски.

Металлический кузов гремел на каждой кочке, отдаваясь глухой вибрацией в спину и

зубах.

На полу тонкий слой грязи, принесённый сапогами спецов. Их всех усадили по

периметру, спиной к холодным стенкам, руки за спиной, наручники впились в кожу

так, что пальцы уже немели.

Дима сидел с головой чуть наклонённой вперёд — кровь из рассечённой брови капала

на рубашку, но он молчал. Взгляд у него был тяжёлый, в который раз он пытался

сложить в голове картину — кто это и зачем. Он знал: просто так такие группы не

двигаются. Если это «маски-шоу», значит, кто-то нажал на правильную кнопку.

Паша стиснул зубы, тихо втянул воздух сквозь ноздри. Он разглядывал рифлёный

металлический пол, стараясь не смотреть на Женю, чтобы не выдавать лишнего.

Его челюсть ходила туда-сюда — в голове крутилась только одна мысль: если это не

менты, а кто-то под них косит — это может быть засада. И тогда...

Женя сидела между ним и Вороном. Лицо бледное, глаза полны слёз, но в нутри нее

была не истерика, а сжатая, холодная тишина. Её плечи вздрагивали от каждого

резкого поворота машины, а внутри всё кричало: Дима, Паша, хоть кто-то, скажите,

что это... что-то, что можно пережить.

Ворон, с привычной внешней невозмутимостью, тихо пробормотал, едва слышно:

— Это не похоже на облаву. Слишком тихо... ни протоколов, ничего. Везут не в отдел.

Тимур чуть склонил голову, заговорил низко, чтобы слышали только свои:

— Может, вообще не менты. Или... может нас кто-то слил.

Дима поднял взгляд, стиснул зубы:

— Молчать. Паниковать рано. Кто бы это ни был — будут говорить. Пока рот держим

закрытым.

Волк хрипло усмехнулся, облизал губу:

— А если не будут? Если нас сразу в лес?

Повисла тяжёлая тишина, только гул мотора и лязг подвески. Женя крепче сжала

пальцы в кулак, чтобы не сорваться.

Паша повернул голову, заговорил едва слышно, чтобы слова не потерялись в шуме:

— Слушайте, если это менты — нас вытащат. Если не менты — выживем, если

держаться ровно.

Дима прикрыл глаза, глубоко втянул воздух. Капля крови скатилась с подбородка на

пол. И голос его, хриплый, но ровный, прозвучал как приказ:

— Держим головы холодными.

Фургон резко взял в сторону, всех бросило на стену. Где-то вдалеке залаяла собака,

мигнул прожектор.

Никто не знал, куда их везут.

Только гул мотора и ощущение, что за пределами этих металлических стен мир с каждым километром становится всё более враждебным.

Ира всё ещё стояла у ворот, вцепившись в холодную, мокрую ограду, словно та могла

удержать её на ногах.

Мир вокруг казался каким-то плоским, нереальным: гул толпы звучал будто из-под воды, лица людей расплывались, и только дальний рёв моторов, уносящих фургоны с Димой и остальными, был слышен ясно, словно резал уши.

Слёзы лились безостановочно ровным потоком, как если бы изнутри пробила какая-то трещина.

Она даже не пыталась их вытереть — пальцы не слушались, застыв на вороте пальто.

Губы шевелились едва заметно, повторяя шёпотом те же слова, словно

заклинание:

— Всё будет хорошо... теперь всё будет хорошо...

Но голос был пустой, дрожащий, как у человека, который не верит в то, что

произносит. Глаза её смотрели куда-то вдаль, за спины людей, туда, где исчезли серые

«буханки», словно там, в тумане, осталась вся её жизнь.

К ней подошёл один из людей Димы — молодой парень в тёмной куртке, с лицом, в

котором смешались усталость и напряжение. Он наклонился, тихо, осторожно сказал:

— Ирина... поехали. Тут... тут вам нельзя оставаться. Давайте я вас отвезу домой.

Она не ответила.

Только моргнула медленно, как будто возвращаясь в реальность.

Парень осторожно взял её за локоть — рука Иры была ледяная, лёгкая, словно

безжизненная.

Она пошла рядом, механически, ноги двигались сами, не чувствуя земли

под собой.

В машине был полумрак. За окном медленно тянулись серые дома, мокрый асфальт,

фонари с мутным светом.

Ира сидела на заднем сиденье, прижавшись плечом к холодному стеклу, и смотрела вперёд невидящим взглядом.

Внутри — пустота.

Ни страха, ни гнева, ни боли.

Только глухой туман, будто вся её душа ушла в глубокий, тёмный колодец.

Она пыталась вспомнить, как дышать ровно. Но каждый вдох казался чужим, тяжёлым.

В голове то и дело всплывал образ: Дима, кричащий ей, что всё будет хорошо, и резкий

удар приклада. И снова — чёрные маски, грязь, звуки затворов, Женя, Паша,... всё

вперемешку, как в кошмаре.

Парень за рулём молчал.

Только иногда кидал взгляд в зеркало, проверяя, не теряет ли она сознание.

Когда они доехали до дома, он первым вышел из машины, обошёл её,

открыл дверь и подал руку.

Ира подняла взгляд — глаза красные, опухшие, в них всё ещё было что-то

отсутствующее.

Она приняла его руку, встала, и шаги её были медленные, словно

каждый весил по тонне.

Парень поддерживал её под локоть, пока они поднимались по лестнице.

Дверь в квартиру была тёмная, тихая.

Когда он открыл её и провёл Иру внутрь, та остановилась на пороге, огляделась пустым взглядом, будто не узнавала собственный дом.

— Вам... вам нужно лечь, — тихо сказал парень, закрывая за ней дверь. — Я буду

здесь, внизу у подъезда...

Ира не ответила.

Она прошла дальше, медленно, словно во сне, и опустилась на край дивана.

Пальцы её всё ещё дрожали, а взгляд оставался застывшим.

Внутри — пустота и мрак, и только глухой шёпот на губах:

— Всё будет хорошо... теперь всё будет хорошо...

Она сидела на краю кровати, не раздеваясь.

Мокрое пальто тяжелело на плечах, холод пропитал ткань и кожу, но она не чувствовала его.

В комнате было темно — только слабый свет от фонаря за окном, пробиваясь сквозь щель в занавеске, чертил бледную полосу на полу.

Всё остальное тонуло в густых тенях.

Она смотрела в эту полосу света, не мигая.

Мысли текли медленно, вязко, обрывками, как будто не её собственные, а чужие шёпоты:

"Зачем мне оставаться здесь, если их нет? Дима... кричал, обещал... а я даже ответить не смогла. Не успела. Малыш... он тоже ушёл. Значит, всё — пусто. Я пустая".

Слёзы не шли — их больше не было.

Было только чувство, будто грудь сжимает что-то холодное и тяжёлое, словно лишает воздуха.

Каждое дыхание давалось усилием, и каждое казалось лишним.

Даже время потеряло смысл.

Медленно, почти механически, она поднялась.

Пальцы расстегнули пуговицы на пальто, ткань мягко упала на пол.

Движения были точные, как у человека, который уже принял решение и не колеблется.

Она подошла к шкафу.

Достала тонкий, длинный пояс от халата.

Ткань была мягкой, но в её руках — чужой, как будто принадлежала не ей.

Она медленно завязала узел, ровно, аккуратно, будто выполняла привычное дело.

Комната оставалась тихой.

Лишь далёкий звук — машина проехала по мокрой улице внизу.

Ира шагнула вглубь комнаты, к тяжёлой деревянной скамейке, на которой

раньше всегда стояла ваза с цветами. Сдвинула вазу на пол, с усилием придвинула

скамейку под балку потолка.

Стала на неё.

Доски тихо заскрипели.

В руках — петля из пояса.

Она аккуратно закрепила её на балке, проверила узел, словно боялась, что он не выдержит.

Движения оставались медленными, почти ритуальными.

Она накинула петлю на шею.

Ткань холодно коснулась кожи.

Ира закрыла глаза.

В голове стало удивительно тихо — ни голосов, ни образов, ни страха.

Только ровное дыхание и странное ощущение лёгкости, как будто всё заканчивается правильно.

Скамейка под ногами чуть дрожала, будто предчувствуя, что её сейчас отпихнут.

Скрип дерева стал единственным звуком в комнате...

Фургон снова тряхнуло на какой-то яме, и всех, кто сидел на жёстких лавках вдоль

бортов, качнуло в сторону.

В салоне стоял запах сырого металла, выхлопа и пота.

Никто не говорил.

Только гул двигателя, да редкое позвякивание наручников, когда

кто-то менял позу.

Дима сидел напротив Паши, руки за спиной затекли, но он не замечал.

В голове крутились одни и те же мысли: где Ира? как она? Перед глазами всё ещё стояла её

фигура у ворот кладбища — бледная, как тень, с глазами, в которых уже не было ни

света, ни слёз.

Сердце сжималось от злости и беспомощности.

Он бы всё отдал, лишь бы сейчас оказаться рядом с ней, а не гнить в этом металлическом гробу.

Машина наконец остановился. Снаружи послышался лязг замков, крики, чей-то

кашель. Двери распахнулись — в глаза ударил резкий свет уличного фонаря.

— На выход, падаль! — рявкнул один из конвоиров, высокий, с натянутым на лицо

чёрным шарфом вместо маски. — БЫСТРО!

Диму вывели первым. Его руки всё ещё стягивали наручники, конвоир грубо толкнул

его к воротам участка.

За ним все остальные.

Женю один  подтолкнул слишком сильно, она чуть не споткнулась, но Паша успел подхватить её плечом.

Никто из конвоя даже не посмотрел в их сторону.

Двор милицейского участка был глухой, окружённый бетонным забором с ржавой

колючкой наверху. Фонарь над воротами мигал, отбрасывая на мокрый асфальт рваные

тени.

Где-то за стеной слышался лай собак, из припаркованного УАЗа доносился

тихий, глухой шансон — радио, настроенное на ночную волну.

Их провели боковым входом.

Коридоры пахли сыростью и хлоркой, стены выкрашены в блеклый зелёный цвет, местами облупившийся. На кафельном полу — грязные следы сапог.

Лампы под потолком потрескивали, будто вот-вот погаснут.

— В обезьянник, всех, — буркнул сержант с толстыми усами, даже не глядя на них.

Камера встретила их затхлым воздухом, запахом мочи, старого перегара и железа.

В углу — металлическая скамья, изъеденная ржавчиной, на стенах — нацарапанные имена, ругательства и выцветший, облупившийся герб СССР.

За решёткой дежурный — пожилой, с усталым лицом, в котором не осталось ни интереса, ни удивления к человеческим судьбам.

Когда дверь с лязгом закрылась, Дима повернулся к решётке. Голос его был низкий,

сдержанный, но в каждом слове чувствовался холод:

— Мне нужен звонок. Сейчас.

Дежурный даже не поднял головы от газеты.

— Нет звонков. Сиди, начальство скажет — позовём.

Дима шагнул ближе к решётке, пальцы на руках, стянутых за спиной, судорожно

сжались. Внутри закипала злость, но он понимал — сейчас любое резкое слово может

стоить всем куда больше, чем ночёвки в камере.

Он отступил, опустился на скамью.

Закрыл глаза.

Господи, только бы с ней ничего не случилось...

В камере висела тишина, плотная, как кисель.

За дверью шаги, чей-то кашель, глухие голоса. Снаружи мир шёл своим чередом, а здесь время будто застыло.

Коридор за дверью ожил — шаги, хриплые голоса, звон ключей. Потом снова тишина,

прерываемая только потрескиванием лампы над головой.

Дима сидел, опершись локтями о колени, глядя в грязный пол камеры. На нём остался

отпечаток всего дня: кладбищенская земля на ботинках, засохшие брызги от луж,

следы крови от удара прикладом на щеке.

Дверь камеры со скрежетом открылась, лязг металла заставил всех обернуться.

Там стоял высокий милиционер в серой форме, китель нараспашку, на фуражке —

пятно от дождя. Голос его прозвучал ровно, но с каким-то холодом:

— Дегтярёв. На выход.

Дима медленно поднялся. Наручники на запястьях звякнули, когда он выпрямился.

Взгляд — спокойный, но тяжёлый, такой, от которого люди обычно отводят глаза. В

камере стало тише, как будто все почувствовали, что то, что сейчас начнётся, не про

протоколы и допросы.

Милиционер шагнул в сторону, давая пройти. Дима вышел в коридор. За его спиной

дверь снова захлопнулась, тяжёлый замок встал на место с сухим щелчком.

Коридор тянулся длинный, с облезлыми зелёными стенами, пол из серого кафеля,

местами в трещинах. Милиционер шёл рядом, держа Диму за локоть, хотя тот не

сопротивлялся.

Они поднялись по узкой лестнице.

На втором этаже коридор был тише и чище.

Остановились у двери с мутной табличкой: «Заведующий отделом». Милиционер

коротко постучал, не дожидаясь ответа, открыл.

Кабинет встретил тусклым светом настольной лампы. За массивным деревянным

столом, заваленным папками, сидел мужчина. Лет тридцать, не больше. Чёрный

костюм, белая рубашка, тонкая золотая цепочка на запястье. Лицо спокойное, чуть

насмешливое. Он лениво кивнул милиционеру:

— Оставь нас. И дверь закрой.

Когда дверь захлопнулась, в комнате воцарилась тишина.

Мужчина откинулся в кресле, сцепив пальцы.

Дима окинул его взглядом, и лёгкая, холодная усмешка тронула уголок губ. Он шагнул к стулу напротив, не спрашивая, сел, откинулся, словно был здесь хозяином.

— Бахматюк Иван Игоревич, собственной персоной, — произнёс он, ровно, с легкой

тенью сарказма. — Не думал, что такие, как вы, сами грязь нюхают. Обычно чужими

руками.

В воздухе повисла тягучая тишина.

Бахматюк чуть усмехнулся, не торопясь отвечать, только разглядывал Диму,

будто прикидывая, как именно сегодня будет играть с ним.

— Дегтярёв... Димка. — Голос мягкий, почти дружелюбный, но в нём звенел металл.

— Тот самый Деготь.

Дима коротко прыснул :

— Ну, что тебе надо? Сразу скажи, без игры.

Бахматюк лениво прикурил, выпустил дым в сторону.

— А мне, Дим, ничего не надо. — Он кивнул в сторону карты на стене. — Вот этому

городу — надо. Здесь слишком много «королей». Слишком много семей, которые

решили, что они хозяева жизни. А город болеет от этого.

Дима прищурился:

— Ты не врач, чтобы лечить. Ты гнида, которая хочет сожрать всех под своим

прокурорским зонтом.

Иван чуть усмехнулся:

— Ну, допустим. — Он наклонился вперёд, глаза блеснули холодом. — Я ведь не

прячу, что работаю ради себя. Но есть разница: я строю систему. Всё под контролем —

бизнес, менты, прокуроры. Каждый рубль идёт через меня. А ты... — он чуть развёл

руками, — ты до сих пор живёшь, как в книгах. «Свои», «чужие», «семья».

Романтика кончилась, Дим.

Дима усмехнулся, сухо:

— Так и скажи, что за брата хочешь головы.

Иван на секунду задержал взгляд, дым вышел тонкой струёй.

— Темень... — он чуть наклонил голову. — Он был ублюдок. Я это знал лучше всех.

Но он был моей кровью. Ты забрал его — а вместе с ним моё лицо. Мою «семейную

честь», как это называют старики. И за это я верну. С процентами.

Дима подался вперёд, цепкий взгляд:

— Это всё твоя работа? Думаешь, этим сломаешь?

Бахматюк не мигая смотрел на него:

— Сломать? Нет. Я не тороплюсь. Я просто убираю твою силу по кускам. Сегодня

один, завтра другой. Город — мой. И ты не успеешь даже понять, как останешься один,

без людей, без «семьи».

Дима сжал зубы, голос стал ниже:

— Женю тронешь — тебя закопают так, что могилу не найдут.

Иван слегка откинулся в кресле, усмехнулся:

— Женя? Она — просто лицо твоей империи. Символ. Символы я не люблю. Символы

сжигают первыми, чтобы остальные понимали, кто теперь хозяин.

Наконец Бахматюк поднялся из кресла, обошёл стол, встал рядом с Димой, глядя

сверху вниз. Голос его стал твёрдым:

— Ты, Димка, думаешь, что твои руки длинные, что ты держишь город. Так вот — у

тебя, сука, руки действительно длинные. Я не смогу удерживать тебя тут вечно. Кто-то

тебя вытащит — через связи, через деньги. Но... — он наклонился чуть ближе, — рано

или поздно, конец придёт всем вам. По одному. И я лично прослежу, чтобы это было

не тихо.

Он выпрямился, щёлкнул пальцами.

Дверь открылась — тот же милиционер вошёл, готовый увести Диму обратно. Иван снова сел в кресло, поднял сигарету, будто

разговор был всего лишь деловой встречей.

Дима встал, повернулся к нему на пол-оборота:

— Улицы длиннее твоих кабинетов, Игоревич. И когда они придут — ни твои

прокуроры, ни погоны не спасут.

Бахматюк лишь чуть усмехнулся, не глядя:

— Посмотрим, Дим. Посмотрим.

Дверь за Димой закрылась, оставив кабинет в полумраке и тишине.

Коридор тянулся, как туннель, тусклый свет ламп отражался в пятнах на полу.

Дима шёл медленно, под конвоем, чувствуя, как холодный воздух участка впивается в

кожу. За каждым поворотом — тишина, нарушаемая только шагами милиционеров и

звонким эхом ключей на их поясе.

У камеры, в полумраке, за решёткой стояли его люди. Все мрачные, с лицами, будто

вырубленными из камня.

Они ждали.

Их глаза встретились с Димиными — взгляд короткий, молчаливый, но полный напряжения. Здесь слова были не нужны: каждый

понимал, что игра ещё не закончена, и никто не знает, кто держит карты.

Дверь решётки скрипнула, один из милиционеров протянул связку ключей второму,

открыл замок. Глухой голос сержанта:

— Собирайтесь. Все. Свободны.

Молчание.

Никто не двинулся сразу.

Слишком резко, слишком неожиданно.

Словно их только что выплюнули обратно в ночь, после того как показали, кто в городе новый

хозяин.

Первым вышел Дима.

Его шаги по коридору были твёрдыми, но внутри — всё кипело.

Это не арест, не задержание.

Это плевок в лицо.

Напоминание, что Бахматюк играет с ними в свою игру, по своим правилам.

На улице воздух резал лёгкие — холодный, сырой, с запахом мокрого асфальта и гари

от ближайшей теплотрассы. Фонари отбрасывали длинные бледные тени, лужи

блестели, как осколки стекла.

Возле входа уже толпилась их братва — десятка два, все свои, готовые к любому приказу.

Дима не сказал ни слова, только взял у одного из ребят серую «Моторолу» с выдвижной антенной.

Тяжёлый пластик хрустнул в пальцах.

Он набрал номер Иры.

Долгие гудки.

Пустота.

Второй раз.

Тишина.

С каждой секундой внутри нарастало глухое, свинцовое чувство.

Почему не отвечает?

Он резко сбросил звонок и тут же набрал охранника. Тот ответил быстро:

— Да, шеф.

— Что у дома? — голос у Димы был ровный, но хриплый от сдерживаемого

напряжения.

— Дверь заперта. Света нет. Стучу, звоню — тишина. Никто не открывает.

На секунду повисла глухая пауза.

Только дыхание Димы, тяжёлое, будто через зубы.

Он не стал отвечать.

Вернул трубку, шагнул к своим.

— По машинам. — Голос твёрдый, как выстрел. — Срочно. Домой. Жми, пока моторы

не сдохнут.

Десятки ног заскрипели по мокрому асфальту.

Машины взревели почти одновременно, фары прорезали ночной туман, отражаясь в лужах осенней улицы.

Гул моторов, визг шин — и колонна рванула с места.

В салонах царила тишина.

Каждый сидел с каменным лицом, но внутри Дима смотрел в окно, стиснув челюсти до боли.

Каждый поворот, каждый светофор казались вечностью. Город за стеклом был чужим

— тёмным, влажным, будто сам знал, что надвигается.

— ДАВИ! — рявкнул он, хотя водитель уже шёл по пустому проспекту молниеносно.

Впереди начали вырастать очертания их дома.

И с каждым метром в воздухе сгущалось ощущение, что ночь ещё не показала, чем обернётся.

Подъезд встретил их гулкой тишиной и запахом сырости, будто дом сам знал, что

здесь сейчас будет что-то страшное. Лампочки на лестничной клетке мигали, едва

освещая облезлые стены с потёками.

Их шаги разносились эхом, тяжёлым, будто за ними кто-то шёл по пятам.

Пятеро мужчин — Дима, Паша, Ворон, Тимур и Волк — поднялись почти бегом,

тяжёлые ботинки громко били по бетонным ступеням.

На пятом этаже их ждал охранник — молодой, с бледным лицом, глаза бегали, как у загнанного.

— Я стучу с тех пор, как вы позвонили... — выдохнул он. — Тишина. Может, она уснула...

Дима даже не стал слушать.

Лицо его было серым, натянутым, будто каждая мышца держалась на сухожилиях.

Он сунул руку в карман пальто, достал ключи.

Пальцы дрожали, ключ никак не попадал в замочную скважину.

Металл царапал железо, глухой звук резал тишину.

— Давай, блядь... — пробормотал он, губы сжаты до белизны.

Женя, до этого стоявшая чуть в стороне, с ледяным лицом, вдруг будто почувствовала

что-то.

Внутри её, за холодной оболочкой, ударило тревогой, словно по позвоночнику

прошёл ток.

— ДИМА! — её голос прозвучал резко, почти крик, срываясь на истерику, хотя внешне

она была спокойна. — ВЫНОСИ, К ХЕРАМ, ЭТУ ДВЕРЬ! СЕЙЧАС ЖЕ!

Эхо её крика пронеслось по лестничной клетке, заставив охранника дёрнуться.

Дима, сжав зубы, всё-таки вогнал ключ в замок.

Руки дрожали, но он провернул его, с хрустом щёлкнул механизм.

Дверь открылась рывком, словно сама поддалась, будто понимала, что времени уже нет...