Холодная земля
Несколько секунд — тишина. Даже дыхания не было слышно.
— Когда? — голос Димы стал глухим, будто чужим.
— Час назад... Машина всмятку Дим.
Ира вскинула голову. Она уже поняла, по выражению его лица —
каменного, застывшего.
Чашка в её руках задрожала.
— Кто? — прошептала она, не веря. — Кто...?
Дима не ответил сразу. Только опустил трубку, медленно, словно боялся раздавить её.
— Каглай... и Катюха, — выдавил он, наконец.
Ира прикрыла рот рукой.
Её глаза наполнились слезами, но она не закричала.
Она всегда сдерживалась, даже когда боль била в самое сердце.
— Это... случайность? — голос её сорвался.
Дима поднял взгляд.
— Нет, — сказал он. — Не думаю.
Он подошёл, взял её за руку, сжал крепко, как якорь.
Ира уткнулась в его грудь, молча. Слёзы катились, но она не произнесла ни слова.
Дима стоял, и впервые за долгое время в его голове не было плана.
Ночь повисла над трассой густым, свинцовым куполом. Фонари светили редкими
жёлтыми пятнами, как будто сама дорога не хотела показывать то, что случилось.
Колонна машин мчалась молча: тёмные Волги и БМВ, чёрные силуэты на фоне
мокрого асфальта. Только хрип моторов и редкое щёлканье зажигалок нарушали
тишину.
Когда они добрались, дорога уже была перекрыта милицейскими машинами. Красно-
синие проблесковые маячки мигали, разрывая ночь холодным светом. На обочине —
тело изуродованного металла, бывший мерседес Каглая, лежащий набок, как выброшенная игрушка. Лобовое стекло в трещинах, один борт разодран, будто кто-то
сжал её в гигантской ладони.
Катюхина сумка валялась в траве, рассыпанная помада и зеркало блестели в мокрой земле, словно брошенные украшения.
Женя, едва выйдя, закрыла лицо руками. Плечи затряслись, и Паша мгновенно
притянул её к себе.
— Не смотри... — хрипло сказал он, прижимая её голову к груди.
Дима медленно подошёл к милиционеру в тёмном плаще, своему человеку. Тот даже
не пытался скрыть, что ему тяжело говорить.
— Ну? — голос Димы был глухим, резал воздух.
Мент сглотнул, отвёл взгляд.
— Дим... это не похоже на аварию. Слишком чисто. Двое свидетелей видели — за
ними шла машина. Подрезали, гнали. Потом — исчезли. Без номеров, без
опознавательных знаков. Всё по-профессиональному.
Буйвол ударил по капоту своей машины кулаком так, что хрустнули костяшки.
— Значит, загнали... суки...
— Похоже на то, — тихо подтвердил мент. — Я подключил людей, ищем следы. Но
сами понимаете... это не шпана.
Дима стоял молча. Сигарета переломилась в пальцах.
Его взгляд был прикован к искорёженной машине, в глазах — сталь и тьма.
— Подними всех, — выдохнул он наконец. — Хочу знать, кто эти ублюдки, откуда,
кто дал команду. И мне плевать, что для этого придётся перевернуть весь город.
Мент молча кивнул и отошёл.
Женя дрожащим голосом, прижимаясь к Паше, едва прошептала:
- Боже... Это всё из-за того, что мы натворили...
Паша провёл ладонью по её волосам.
Дима не мог отвести взгляда от искорёженной машины.
Он медленно повернулся к своим. Голос сорвался — хриплый, словно рваный:— Каглай... сука... Каглай...
Он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть всё происходящее, но пальцы
дрожали. Взгляд метнулся к Катюхиной сумке в траве, к осколкам стекла, и в глазах
мелькнула дикая боль.
— Мы хороним друзей, — выдохнул он, уже тише. — Не бойцов, не «людей». Друзей.
Молчание повисло, тяжёлое, гнетущее. Даже Волк и Боец, обычно каменные, отвели
глаза. Женя стояла, вцепившись в Пашу, слёзы катились по щекам, но она даже не
пыталась их вытереть.
Дима выпрямился.
Глаза его — покрасневшие, но холодные, как сталь. Голос стал низким, ровным, но в каждой ноте звенела ярость:
— Завтра... все в офисе. И пока мы не узнаем, кто это сделал — ни шагу в сторону.
Никто не действует сам.
Он на секунду замолчал, глядя на машину, и тихо, почти себе под нос добавил:
— Они думают, что нагнут нас. Пусть думают. А потом я нагну их всех.
Дима развернулся, шагнул к своей машине. Остальные молча пошли за ним.
Женя, обернувшись напоследок на разбитый мерседес, сжала Пашину руку так, что её
ногти впились ему в кожу.
Дорога, по которой дул пронизывающий ветер, казалась
бесконечно тёмной.
И Женя внезапно ощутила — эта ночь не просто про смерть.
Она про то, что скоро придёт ещё больше.
Двор, в который они въехали, был тише обычного. Даже ветер, что всегда шевелил
листву у подъезда, будто стих. Фары машин выхватили из темноты знакомый фасад
дома, и бетонные стены, обычно безразличные, казались давящими.
Женя шла между Димой и Пашей, она не смотрела по сторонам — только прямо, как будто боялась, что
любое лишнее движение заставит её сорваться.
У двери их встретила Ира, в широкой кофте, волосы растрёпаны, глаза —
красные, блестящие, отёкшие от слёз. Она металась по прихожей, словно зверёк в
клетке, то хватаясь за стену, то обхватывая руками живот, будто пытаясь защитить
ребёнка от мира.
— Что там... — голос сорвался на хрип. — Скажите хоть что-то...
Дима шагнул к ней, обнял, прижал к себе, уткнувшись носом в её волосы.
— Тише, родная... Тише... — его голос был глухим, словно слова давались через боль.
— Пойдём. Тебе нельзя нервничать...
Ира дрожала, как лист, но дала себя увести. Их шаги затихли в глубине квартиры,
дверь в спальню закрылась, оставив Женю и Пашу в полумраке прихожей.
Женя молча пошла в свою старую комнату. Здесь всё осталось, как было: её плед на
кровати, аккуратно расставленные книги на полке, фотография на столике — ещё
школьная, где она улыбается широко, искренне, так, как уже давно не умеет.
Она села на край кровати, провела ладонью по покрывалу, будто проверяя, что всё это реально.
Паша сел рядом. Долго молчал, потом тихо сказал:
— Каглай... всегда казался вечным. Вечно ржёт, вечно шумит... Как будто сама жизнь
в нём.
Женя опустила взгляд.
- А Катюха... никогда не сидела на месте. И... они всегда вместе. Даже сейчас. — Её голос
сорвался, но слёзы не шли. Только сухая боль в горле.
Тишина легла между ними, тяжёлая, вязкая. Слышался только отдалённый шум города
за окном и тихий стук веток о стекло.
Паша обнял её, притянул к себе.
- Хочешь, мы сегодня останемся здесь? — Его голос был твёрдым, хоть и хриплым.
Женя кивнула, молча, прижавшись к его плечу.
За стеной слышались едва различимые слова Димы — он что-то шептал Ире, успокаивая её. Дом был
погружён в полусон, и даже воздух, казалось, дышал осторожно, чтобы не потревожить их горе.
Ночь шла медленно, вязко, растягиваясь, как будто время само боялось наступить
на следующий день.
Никто не спал до конца.
Но никто и не был один.
Дома у Буйвола было тихо. Чересчур. Даже его младший сын, обычно носящийся по
комнатам, теперь спал крепко, сжав в руках плюшевого мишку. Маринка сидела на
диване, босыми ногами подтянувшись к себе, и беззвучно крутила в пальцах чётки —
её странная привычка в минуты тревоги. Буйвол стоял у окна, глядя в тёмный двор, где
под фонарём переливался мокрый асфальт. Огромный, с широкими плечами, он сейчас
казался чуть сгорбленным.
— Как же так а... — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Каглай...не верю...
Маринка вздрогнула.
— Может... надо свалить? На время? Куда-то...
— Некуда, — отрезал он. — Если хотят подавить, нас везде достанут.
Он помолчал, провёл ладонью по лицу.
— Но если думают, что мы Каглая забудем... хрен им. — Его голос стал глуже. — Я
этим падлам зубами глотки рвать буду.
Он повернулся к Маринке, и на секунду в его взгляде появилась мягкость:
— Иди спать. Утро будет тяжёлым.
У Ворона в квартире пахло кофе и сигаретами. Он сидел на полу, спиной к стене, и
раскладывал по ковру документы: паспорта, фальшивые справки, списки имён.
Настя спала на диване, завернувшись в одеяло, её волосы раскинулись, как светлый водопад.
Ворон смотрел на бумаги, но думал не о них.
В голове вертелся смех Каглая, громкий, хриплый, тот, что всегда выводил его из себя, но теперь... казался таким далеким.
Он закурил новую сигарету и тихо сказал в пустоту:
— Чёрт тебя дери, Каглай... даже помереть сумел громко.
Он перевёл взгляд на Настю. Она во сне шевельнулась, тихо пробормотав что-то, и
Ворон отвёл взгляд.
Эта ночь была бесконечной. Тёмные улицы, редкие огни фонарей, влажный
асфальт, отражающий небо, — всё казалось им чужим и глухим. Казалось, сам воздух
пропитался чем-то тяжёлым, словно город впервые за долгие годы вспомнил, что такое
смерть.
Где-то плакала женщина, где-то горели свечи, а кто-то молча сидел, глядя в пустоту, —
каждый по-своему переживал эту потерю. И никто не произнёс вслух, но все знали: эта
ночь не только про Каглая и Катюху.
Она про то, что мир, в котором они жили, начал трескаться.
Трещины шли тихо, изнутри, и каждый понимал — за ними больше не просто деньги и власть.
Там — пропасть.
А за окном, в глубокой тьме, город шумел своим обычным шумом: грузовики, лай
собак, редкие голоса пьяных.
Будто ему всё равно, что кто-то из его хозяев пал.
Будто смерть — всего лишь ещё один звук в этой бесконечной симфонии.
Но те, кто этой ночью не спал, знали: утро уже не будет прежним...
В кабинете стояла такая тишина, что было слышно, как за стенами гудит трансформатор.
Офис, который всегда дышал движением — звонками, переговорами, спорами, — теперь казался пустым, мёртвым.
Даже охрана в коридоре двигалась тише, чем обычно, будто боялась лишним шагом потревожить воздух.
На массивном столе — пустые стаканы, недопитая бутылка коньяка, в пепельнице —
чёрные, смятые бычки.
Всё это пахло горечью и скорбью.
Дима сидел в кресле, тяжело опустив локти на подлокотники. Он не говорил, не курил,
только смотрел в одну точку, словно пытался прожечь дыру в темноте. Лицо серое,
тени под глазами глубокие. Его не видели таким даже в самые тяжёлые замесы .
Женя сидела на диване, сутулясь, сжав ладони в замок. Глаза опухшие, ресницы
слиплись от слёз. Она не плакала больше — просто не было сил. Паша рядом, молча,
сжимал её руку, иногда бросая взгляд на Диму, будто ища в нём хоть какой-то знак...
Никто не пытался разорвать эту тишину. Часы на стене тикали будто били по нервам.
Первым заговорил Буйвол. Голос его прозвучал хрипло, срываясь:
— Как... так? Днём. В городе. Наш Каглай... как пацана. В мясо...
Он замолчал, сжал кулак, отвернулся к окну, чтоб никто не видел, как блеснули глаза.
Ворон медленно положил зажигалку на стол. Голос низкий, ровный, но глухой, словно
через землю:
— Слишком чисто всё. Слишком выверено. Камеры выключены, перекрёстки чистые,
следов нет. Будто... будто кто-то изнутри дал команду.
Тимур поднял взгляд, тяжёлый, с тенью злости, но не к ним:
— Может, и так. Может, просто сигнал. Но одно ясно — это не случайность.
Женя подняла голову :
— И что теперь? Мы сидим тут... а их уже нет. Каглая нет. Катюхи. А мы даже не
знаем, кто им это сделал.
Дима наконец поднял голову. Он выглядел, как человек, который за ночь постарел на
десять лет. Голос у него был глухой, срывающийся, но каждое слово будто пробивало
воздух:
— Мы похороним их как семью. А потом... найдём. Всех. Кто это сделал. Найдём,
даже если придётся поднять весь город с его поганым дном.
Он посмотрел на всех, задержав взгляд на каждом, и закончил тихо, но с таким весом,
что в комнате стало ещё тише:
— Это не бизнес больше. Это семья. И за своё... я глотки рву.
Женя прикрыла глаза и сжала руку Паши, будто держалась за единственное, что не
разваливается.
Никто больше не говорил. Только ветер за окном, хлопал выцветшей шторой.
В коридоре шаги отозвались гулко, как в пустом складе.
Дверь распахнулась, и в кабинет зашёл Левченко — их человек в следствии.
Плащ на нём был не застёгнут, воротник поднят, лицо бледное, будто его самого только что вытащили из морга. Он не стал снимать шапку, не поздоровался — просто опустил на стол перед Димой папку.
Папка толстая, новая, но по краям — отпечатки пальцев, потемневшие от нервного
пота.
— Дим... — голос его хрипел, ломался. — Всё оформлено. Официально — «дорожное
происшествие». Камеры на перекрёстках «не работали». Свидетелей — «нет», они просто исчезли.
Машина, что их подрезала... в сводке даже не числится.
Дима медленно поднял глаза. Он посмотрел так, что Левченко поёжился.
— Кто подписывал заключение?
Молчание.
Только ветер бился в окно, и где-то в коридоре щёлкнули шаги охраны.
Левченко сглотнул, облизал губы и тихо выдохнул:
— Иван Бахматюк.
В комнате повисла вязкая тишина. Всё будто замерло.
Женя подняла голову — глаза опухшие, но взгляд холодный, будто сквозь лёд.
— Сын... того самого Бахматюка? — в её голосе не было удивления. Только сухая
констатация.
Ворон откинулся на спинку кресла, крутанул в пальцах зажигалку и тихо сказал:
— Прокурорская крыша. Старый Бахматюк всю жизнь Теменя прикрывал... а теперь
сын в надзоре. Ну это...уж точно не совпадение.
Буйвол, стоявший у окна, сжал кулак. Голос его был низким, будто вырывался из
Груди:
— Сука...
Дима медленно встал, ладонями упершись в стол. Лицо его было каменным, тень от
лампы делила его пополам. Голос глухой, но каждое слово резало воздух:
— Я достану любого. Хоть самого чёрта, если он за этим стоит.
Он забрал папку, закинул её на край стола.
Дверь за Левченко закрылась мягко, едва слышно. В коридоре ещё секунду доносился
его тяжёлый шаг, а потом — тишина.
Та самая, густая, которая давит на уши.
Женя стояла у окна, держась за подоконник . Глаза у неё блестели от какого-то рваного,
беспокойного огня.
— Он сам напросился прийти, — спросила она тихо, почти шёпотом, — или Дима, ты
его позвал?
Дима, сидевший за столом, чуть повернул голову. Он просто молча
смотрел на карту города, разложенную перед ним, словно пытался найти в этих линиях
ответ.
— Я, — наконец сказал он. Голос глухой, уставший. — Он наш человек. В
прокуратуре таких немного осталось. Левченко не болтун. Он сказал ровно то, что должен был. Бахматюк держит многих за загорло. И если он сунулся в наше болото — значит, ему мало просто пошуметь или кого-то припугнуть. Этот падла хочет влезть глубже. И ещё... Он в своё время, долго крутился рядом с Теменем. Слишком близко, чтобы это было случайностью. И мне надо понять — почему он здесь на самом деле и что они
замышляют. Потому что если не пробьём это сейчас, завтра уже поздно будет
Женя резко обернулась от окна.
— Над чем он хочет контроль? Над городом? Или над нами?
Тимур, до этого молча сидевший в тени, наконец заговорил, ровно, почти бесстрастно:
— У Бахматюка связи на верхах. Он играет не только в местные игры. Ему
Зеленодольск — как шахматная доска. Уберёт королей — и сам сядет на трон.
Женя провела ладонью по лицу, как будто пыталась стереть с себя холод.
— Значит... авария может быть только началом?
Дима встал. Высокий, тёмный силуэт против мутного окна. Его голос прозвучал глухо,
но так, что всем стало ясно: разговор окончен.
— Разберёмся. По своим каналам пробью всё про Бахматюка. Кто его люди, куда
тянутся нитки, чего он хочет на самом деле. А сейчас... — он посмотрел на часы, — у
нас похороны.
Машины медленно подкатывали к кладбищенским воротам. Моторы урчали глухо.
За коваными створками уже выстроилась толпа: родня, знакомые, братва, просто зеваки, которым было любопытно посмотреть, как хоронят тех, чьи имена в городе звучали шёпотом.
Над всем этим — низкое серое небо, тяжёлое, как мокрый бетон. В воздухе висел запах
сырой земли, бензина и свежего венка.
Первым вышел Дима. Чёрный плащ до колен, воротник поднят, взгляд каменный. За
ним — Паша и Женя. Она в длинном тёмно-сером пальто, лицо бледное, глаза скрыты
за большими чёрными очками. Пашина рука крепко держит её за плечо, словно не даёт
рухнуть.
Буйвол шагал чуть сзади, медленно, с хмурым лицом, которое ещё сильнее потемнело
на ветру.
Ворон, как всегда, бесшумный, в строгом костюме и длинном шарфе, стоял
особняком, взгляд устремлён куда-то поверх толпы.
Тимур, Волк и Боец держались чуть в стороне, как тени — молчаливые, собранные.
У ворот их встретили родители Катюхи — мать с красными глазами, лицо выжжено
слезами, и отец, седой, сжатый, будто каменный. Рядом два её брата — плечистые
парни, явно не из этого мира, но сейчас — растерянные, как дети.
Кто-то из толпы прошептал:
— Дегтярев приехал...— Они... все тут...
Гроб с телами Каглая и Катюхи уже стоял под чёрным шатром.
На крышке — венки: от семьи, от «своих», даже один от какой-то партийной шишки, который боялся появиться.
По периметру стояли ребята из охраны, все в чёрных куртках, лица закрыты
холодом.
Священник читал молитвы, его голос тонул в шорохе ветра. Люди стояли,
каждый в своём молчании. Кто-то шептал проклятия, кто-то крестился, кто-то просто
смотрел в землю.
Женя шагнула ближе к гробу. Дыхание сбилось, колени дрогнули, но она держалась.
Паша, чувствуя, как она едва стоит, тихо шепнул:
— Держись, красивая... ещё чуть-чуть.
Дима встал рядом с родителями Катюхи. Опустил голову, сказал тихо, ровно:
— Они — были нашей семьей. Теперь — земля им пухом. Мы всё сделаем, чтоб... -он
замолчал, сжал зубы и закончил коротко- ... чтоб не зря.
Мать Катюхи всхлипнула и прижала платок к губам. Отец кивнул, молча.
Когда священник закончил, Буйвол шагнул вперёд, бросил в могилу горсть земли.
Глухой звук ударил в тишину.
За ним — Ворон, Тимур, остальные. Каждый, кто бросал землю, будто оставлял кусок себя там, вместе сними...
Толпа стояла неподвижно, только ветер трепал чёрные ленты на венках.
Вдалеке завыл поезд — протяжно, будто тянул за собой всю эту скорбь.
Дима посмотрел на всех своих. Взглядом — коротким, жёстким.
— Поехали, — сказал он. — Дома поговорим.
Они двинулись к машинам, оставляя позади свежие холмы и низкое небо, которое
будто нависало, не давая вздохнуть.
Дом Димы встретил их теплом и тишиной, но не той, что успокаивает, а густой,
тягучей, будто стены впитали всё горе, принесённое с кладбища.
В прихожей пахло воском и едва уловимыми духами Иры — тонкий запах, который в этой тяжёлой
атмосфере казался почти чужим.
Ира встретила их у двери. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию, руки нервно
теребили подол тёплого вязаного платья. Она не пошла на кладбище — Дима настоял,
боялся, что ей станет плохо, и теперь в её взгляде было нечто среднее между виной и
облегчением.
— Всё...? — тихо спросила она, глядя на Диму.
— Всё, — коротко ответил он, не раздеваясь, только провёл ладонью по её плечу,
будто проверяя — на месте ли она, цела ли.
Они прошли в гостиную. Большой стол был уже накрыт: водка, закуска, чёрный хлеб,
кутья в глубокой керамической миске. В углу тихо горела лампа, мягкий свет которой
делал всё вокруг чуть теплее, но не легче.
Сели молча. Первую рюмку поднял Дима. Голос его был глухим, но крепким:
— За Каглая. За Катюху. За то, что были с нами и такими останутся — своими.
Все выпили, кто-то — молча, кто-то с коротким выдохом, как будто
глоток прожёг горло.
Буйвол, сидевший напротив, взял кусок хлеба, помолчал, а потом пробормотал, глядя в
стол:
— Помню, как Каглай притащил свою Катюху первый раз... На стрелку, блядь.
Сказал: «Она у меня всё выдержит». И ведь правда... выдержала всё, кроме этого.
Ворон тихо отозвался, не поднимая глаз:
— Он всегда смеялся... даже там, где мы молчали. Говорил, что если нет веселья — всё
зря. Теперь... тишина.
Тимур налил себе ещё, посмотрел на Диму:
— Мы их не вернём. Но того, кто это сделал... найдём.
Дима не ответил сразу. Сидел, сжав рюмку в пальцах, будто решал, стоит ли говорить то, что вертится в голове.
Потом медленно произнёс:
—Найдем... будем копать. Я уже двигаю свои каналы. Бахматюк не просто так зашевелился в нашу сторону .
Женя при этих словах вздрогнула. Слёзы блеснули на ресницах, но голос её был ровный, хотя и тихий:
— Я не хочу, чтобы они просто... ушли, и всё. Чтобы про них потом только шёпотом.
Они же... они были нашей семьёй.
— И будут, — тихо сказал Паша, обняв её за плечи. — Пока мы живы.
Ира встала, разлила всем ещё по рюмке, несмотря на то что сама не пила. Её руки
дрожали, но она не разлила ни капли.
— Тогда... — голос её сорвался, но она выровнялась, — за то, чтобы это было
последнее такое прощание.
Все молча выпили. Никто не поверил в её слова, но никто и не стал возражать.
Только за окном ветер ударил в стекло, словно напоминая — спокойствие теперь осталось где-
то в прошлом.
Кто-то тихо шмыгнул носом, кто-то сжал кулаки, будто пытаясь зацепиться за
что-то осязаемое.
Дима поднялся . Не спеша, будто каждая мышца спорила с ним, сделал пару шагов и
остановился, глядя в окно, где в отражении виднелась вся эта сцена — стол, лица,
искажённые усталостью, и Ира, стоящая с чуть опущенной головой, будто боясь
поднять взгляд.
— Слушайте, — сказал он тихо, но так, что все повернулись. — Мы... не имеем права
сейчас развалиться. Кто-то на это и надеется. Кто-то хочет, чтобы мы погибли не
только с пулями, а сами, по кускам.
Буйвол вскинул глаза, нахмурился:
— Ты про Бахматюка?
Дима кивнул едва заметно.
— И про него. И не только. Тут вонь такая, что крысы со всех углов повылазили. Я не
хочу говорить много. Сейчас не время. Но, — он перевёл взгляд на каждого,
задерживаясь чуть дольше на Жене и Паше, — никто из нас не имеет права сломаться.
Даже если внутри всё орёт. Поняли?
Тимур откинулся на спинку стула, покачивая рюмку в руке:
— Поняли. Но это не отменяет того, что нам нужна кровь. Чтобы все видели — никто
не уйдёт чистым.
Ворон, до этого молчавший, поднял голову. Его голос был хриплым, как будто он
говорил после долгого молчания:
— Кровь будет. Но не сейчас. Если резко рыпнемся — нас сожрут.
Снаружи ветер всё ещё гнал по улицам сухие листья . И в этом
ветре, среди темноты за окнами, казалось, что чьи-то шаги уже идут к их дому — тихие, но неизбежные.
Звонок разорвал тишину так резко, что все вздрогнули. Звук старого стационарного
телефона, стоявшего на тумбе у стены, прозвучал как выстрел. Дима метнулся к
трубке, схватил её.
— Да. — Голос его был ровным, но только снаружи. Несколько секунд тишины, и с
каждым словом на другом конце у него лицо темнело.
— Кто?.. Где?.. — ещё пауза, потом глухо, как удар топора: — Я понял.
Он медленно повесил трубку. И вдруг — будто сорвался. Одним резким движением
смёл всё с тумбы: телефон, пепельницу, ключи — всё полетело на пол, с грохотом и
звоном. Звук стекла, удар металла. Дима стоял, стиснув кулаки, плечи ходили ходуном.
Ира прижала руки к груди, шагнула назад, почти спрятавшись за спинку кресла.
— Дима... — её голос дрогнул.
Женя, побледнев, вскочила. Голос её сорвался, пронзил комнату, как нож:
— Ты что творишь?!
Дима резко повернулся. Его взгляд — тяжёлый, как камень, и холодный. Он
проговорил почти шёпотом, но так, что у всех внутри похолодело:
— Левченко... нашли в подворотне.
Тишина стала мёртвой. Даже дыхание казалось громким. Буйвол опустил голову,
Ворон застыл с рюмкой в руке, так и не донеся её до губ. Тимур, сжав зубы, медленно
поставил стакан на стол.
Ира прижала ладонь к губам, будто пытаясь удержать крик. Женя села обратно, словно
ноги перестали держать, и только шёпотом повторила:
— Что... что теперь?
Дима резко вдохнул, будто заставил себя успокоиться, и обернулся к остальным:
— Всё. Едем в офис. Сейчас же. Нужно поднять всех и перекопать город.
Буйвол, Ворон и Тимур молча кивнули, поднимаясь из-за стола. Только стулья
заскрипели по полу. Воздух стал густым, будто в доме прибавилось холода.
Дима посмотрел на Женю и почти шёпотом:
— Жек, останешься с Ирой?
Женя хотела возразить, уже открыла рот, но заметила, как бледная Ира сидит, почти не
шевелясь, сжимая подол платья. Глаза её блуждали, дыхание сбилось. Женя вздохнула
и кивнула:
— Ладно. Останусь.
Паша встал, но задержался, глядя на Женю. Та поднялась и подошла к нему.
Она обняла его крепко, прижалась, будто запоминая тепло. Потом тихо, почти шёпотом, сказала:
— Береги себя. Понял?
Паша коснулся её щеки, коротко кивнул:
— Буду.
Дима уже стоял у двери, нетерпеливо проверяя часы.
— Паш, поехали. Ворон, ты за рулём.
Мужчины один за другим вышли, хлопнула входная дверь. Их шаги на лестнице
быстро стихли. Машина завелась и уехала, оставив в квартире только тишину и
далёкий шум ветра за окнами.
Женя повернулась к Ире. Та всё ещё сидела, глядя в одну точку на столе. Женя
медленно подошла, присела рядом, обняла её за плечи.
— Всё нормально... Ир...?
Ира с трудом кивнула, не отрывая взгляда от своих дрожащих рук.
Женя чуть сильнее обняла её, ощущая, как та вся дрожит, от того, что внутри всё
сыпется.
— Ира, — мягко позвала Женя, — скажи, что у тебя в голове. Только не молчи...
Ира медленно повернула к ней лицо. Губы побелели, глаза блестели от сдержанных
слёз. Она пыталась говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул:
— Женя... мне страшно. Я всё время думаю... что это не конец. Что эти... -она
сглотнула - ...смерти не остановятся. Андрей, Каглай, Катюха, теперь этот Левченко... А
если... — Ира обхватила себя за плечи, словно пытаясь удержать собственное тело, —
если следующий Дима? Или ты?
Женя взяла её руки в свои, сжала, заставив Иру посмотреть ей в глаза.
— Слушай. Дима не дурак. Он нас не бросит. Пока мы здесь, с ним, никто нас не тронет. Поняла?
— Но они... — Ира отвела взгляд, голос стал тише, будто признание самой себе, —
они знают, как бить. Я... я вижу, как Дима... -она вздохнула, закрыв глаза- ...он с
каждым днём становится всё жестче. Я боюсь, что однажды он просто не вернётся.
Женя крепче обняла её, прижимая к себе.
— Мы не развалимся. И с Димой всё будет хорошо. Он живёт ради нас, Ира. Если бы
не мы... он бы уже сгорел.
Несколько секунд они сидели молча. За окнами ветер завыл громче, будто что-то
скреблось по крыше. Ира вздрогнула, прижалась к Жене.
— Ты слышишь? — прошептала она.
Женя напряглась, прислушалась. Действительно — какой-то странный стук, словно
ветка или что-то тяжёлое задело стекло. Она погладила Иру по спине:
— Наверное, ветер. Дом старый, тут всё гудит. Не накручивай.
Ира кивнула, Женя поднялась:
— Давай я поставлю чай. Нам обеим надо хоть что-то тёплое.
Ира осталась сидеть на диване, пока Женя ушла на кухню. Квартира казалась слишком
большой. И каждый звук за стенами теперь казался чужим.
Машина плавно остановилась у офиса. Осень дышала в лицо сыростью: по асфальту,
блестевшему в свете фонарей, тянулись редкие жёлтые листья, ветер шуршал в кронах,
доносился запах мокрой земли. Город спал, но казалось — за этим сном кто-то
наблюдает.
Внутри горел мягкий, тёплый свет. Ни крика, ни суматохи — охрана знала, что эту
ночь нельзя тревожить шумом. Один из парней подошёл, кивнул к Диме:
— Всё готово. Люди на связи.
Дима только кивнул, даже не замедлив шаг. Они прошли в главный зал, где длинный
стол из тёмного дерева тянулся почти через всю комнату. В углу потрескивал камин.
Атмосфера была странно спокойной, но от этого напряжение чувствовалось сильнее.
Дима встал у торца стола. Остальные расселись, кто-то налил себе кофе, но молчали —
ждали.Он посмотрел на них, голос прозвучал тихо, но каждое слово будто отсекало воздух:
— Левченко. Подворотня. Они знали, что делают. Они знали кого бьют.
Буйвол нахмурился, руки сжались в кулаки:
— Значит, хотят показать, что могут достать любого.
— Не просто любого, — продолжил Дима. — Они хотят, чтобы мы выглядели
слабыми. Чтобы наши партнёры, люди в банках, на складах, за границей — начали
сомневаться. Чтобы в этом городе мы стали пахнуть сомнением.
Он сделал паузу, давая словам осесть, и прошёлся вдоль стола, медленно, словно
собирая мысли в одну линию.
— Мы не будем отвечать шумом. Не будем бегать по подворотням, ломая двери. Это
— их стиль. Они хотят загнать нас в грязь, чтобы мы выглядели как обычная улица.
Дима остановился у окна, за которым ветер гнал листья по пустому проспекту.
— Мы ответим иначе. Завтра. На их глазах и на глазах всех, кто смотрит. Точечно.
Чисто. Так, чтобы никто не смог связать нас с их падением. Но чтобы каждый понял,
что это мы.
Он обернулся, взгляд холодный, уверенный.
— Тимур, ты берёшь людей и проходишь по нашим контрактам: кто мог колебаться,
кто мог дать им опору. Чтобы к вечеру каждый знал: шаг в их сторону — потеря всего.
— Понял, — коротко ответил Тимур, доставая блокнот.
— Ворон, — Дима перевёл взгляд, — завтра встреча с людьми из порта. Ты делаешь
так, чтобы их фуры больше не грузили чужие товары. Официально — из-за проблем с
документами. Неофициально — ты знаешь, что делать.
Ворон слегка кивнул, затягиваясь сигаретой.
— Буйвол, — голос Димы стал тише, но твёрже, — ты находишь тех, кто сейчас
дергает нитки. Деньги, связи, оружие — всё, что их держит. Если придётся — завтра же всё это сгорит. Без шума. Чисто.
Буйвол хмуро усмехнулся:
— Сделаю.
Дима обвёл всех взглядом, задержался на Паше:
— А мы с тобой идём в банк. Они должны понять: если этот город качнётся, они падают первыми. И тогда не будет ни кредитов, ни бизнеса, ни крыши для тех, кто
решил играть против нас.
Он поставил ладони на стол, наклонился чуть вперёд.
— Завтра все будут думать, что мы скорбим. Что мы потеряли друзей и отступим. А
завтра вечером — весь город вспомнит, что в этом городе мы решаем, кто дышит, а кто
нет.
За окнами ветер сорвал с ветки последние листья и ударил ими в стекло, словно ставя
точку.
Ночь прошла тягуче, почти без сна. Женя не помнила, как задремала — то ли сидя на
диване рядом с Ирой, то ли уже в своей квартире, когда та наконец успокоилась. Дом
за ночь будто вымер: лишь ветер скрёбся в карнизы и потрескивали старые батареи.
Когда Женя открыла глаза, за окном уже серел рассвет. Тусклый свет пробивался
сквозь занавески, размывая очертания мебели.
В квартире было тихо — слишком тихо.
Она поднялась, накинула халат и прошла по коридору. Гостиная, кухня, прихожая —
пусто. Паши не было .
Женя остановилась у окна.
С улицы тянуло холодом, на асфальте лежали мокрые жёлтые листья, а по двору катился пустой пластиковый пакет,
шурша. Она вернулась в комнату, села на кровать и глубоко вдохнула. Парни не вернулись. И
это значило только одно — всё, что вчера говорил Дима, уже началось.
Женя поднялась, открыла шкаф и достала джинсы и тёплый свитер. Волосы собрала в
тугой хвост, лицо ополоснула ледяной водой, чтобы прогнать остатки сна. Пока
застёгивала куртку, бросила взгляд в зеркало: в отражении — всё та же она.
Она накинула лёгкий шарф, проверила, что в сумке паспорт и деньги — привычка, которая за
последние месяцы стала правилом. Перед выходом задержалась в коридоре,
прислушиваясь: дом был всё так же пуст и тих.
Дверь щёлкнула за спиной.
На улице пахло сыростью, как и полагается осенью. Женя глубоко
вдохнула холодный воздух, шагнула к припаркованной машине. Сегодня она поедет в
офис сама.
Офис в утреннем тумане казался чужим. Серое здание, обрамлённое сырыми
тополями, словно скрывало под собой собственный ритм, отличающийся от спящего города.
Она вышла из машины, запах мокрой листвы смешался с выхлопом редких
грузовиков, проезжавших мимо.
Внутри — тишина, но не пустота. В коридорах чувствовалось движение:
приглушённые голоса, звон телефонов за закрытыми дверями, гулкие шаги охраны.Никто не суетился, но в каждом движении чувствовалась собранность — как перед крупной сделкой, где цена ошибки слишком высока.
Женя поднялась на второй этаж. Из приоткрытой двери главного кабинета слышался
низкий, уверенный голос Димы.
Она остановилась на секунду, прежде чем войти.
В углу работал факс — тихо выдавливал свежие страницы. Никто не курил,
воздух пах только кофе и бумагой.
Дима стоял у карты, указывая маркером:
— ...здесь их склады. Официально — аренда, но вчера там засветились их машины.
Если эти точки не перекроем — они поднимут финансирование за два дня.
Тимур делал пометки в блокноте.
— Могу подключить «своих» на таможне. Если груз пойдёт через порт, он там и
останется.
— Действуй, — коротко ответил Дима, не отрывая взгляда от карты.
Женя вошла. Гул голосов на секунду стих. Дима обернулся, взгляд чуть смягчился, но
в нём всё ещё оставалась та холодная сосредоточенность, которую Женя заметила
вчера.
— Садись, — он кивнул на свободное кресло. — Сегодня будешь здесь.
Паша посмотрел на неё и чуть улыбнулся, словно ободряюще. Женя села рядом,
чувствуя, как в этом зале воздух стал словно плотнее, чем снаружи. Здесь никто не говорил
громко, не спорил — всё решалось короткими фразами и быстрыми решениями.
Дима снова повернулся к столу:
— Порт, банки, склады. Всё должно быть перекрыто до вечера. Чтобы их люди
остались без денег, без товара и без связи. И без паники. Мы делаем это чисто.
Ворон поднял глаза от бумаг:
— И что с «верхами»? Они же ждут, что мы пошатнёмся.
Дима на секунду задумался, потом усмехнулся холодно, без тени тепла:
— Сегодня вечером они получат сигнал, что в этом городе ничего не изменилось. Мы
потеряли друзей, но не влияние. И пусть каждый, кто сомневается, понимает — время
менять сторону у них закончилось.
Он посмотрел на Женю:
— Ты пока останешься здесь, в офисе. Никуда не выходи, пока мы всё не закроем. Кроме тебя бумажки никто не про шаманит так чисто.
Женя кивнула.
За окном туман начал редеть, открывая вид на просыпающийся город.
В офисе, всё продолжало работать как часы — холодно, точно, без лишних слов,
будто само здание стало штабом не ОПГ, а армии, где каждая секунда — шаг в
войне, которая не должна стать явной.
Через полчаса Дима и Паша вышли из офиса.
Утренний туман уже рассеивался, город оживал: шумели первые автобусы, по мокрым улицам тянулись редкие прохожие, спешащие на работу.
Дверь чёрной волги захлопнулась глухо. Водитель без слов завёл мотор, и машина
мягко тронулась, влившись в поток.
Внутри царила тишина — лишь слышалось приглушённое урчание двигателя. Дима сидел, глядя в окно, его пальцы едва заметно постукивали по колену. Паша молчал, но время от времени бросал на него короткие взгляды.
- Чё думаешь, старая тема? Или у них свежая движуха?
Дима медленно повернул голову.
— Они не будут играть напрямую. Они будут ждать, пока все решат, что мы потеряли
хватку. И тогда начнут вкладывать всё. Бахматюк — не дурак. Он не войдёт в город через кровь, он зайдёт через мозг...Мозг и деньги.
Машина свернула на центральный проспект.
Деловой район уже гудел: светились вывески банков, за стеклянными фасадами суетились сотрудники.
Через минуту Волга плавно остановилась у высокого здания с зеркальными окнами.
На фасаде — логотип крупного банка, который, по слухам, был завязан и на Диму, и на
кого-то из органов.
Дима поправил пальто, обернулся к Паше:
— Здесь всё должно быть без шума. Они знают, кто мы,мы не должны напоминать.
Сегодня мы не братва. Мы — партнёры, от которых зависит их жизнь.
Они вышли.
Два охранника в дорогих костюмах встретили их у входа, открыл двери, не произнося ни слова.
Женщины на ресепшене отвели взгляд, когда их взгляды пересеклись с Диминым.
Их проводили в переговорную на верхнем этаже — просторный зал с панорамными
окнами, из которых открывался вид на весь город. За столом уже сидел управляющий
банка — мужчина лет пятидесяти, с гладко зачесанными волосами и натянутой
улыбкой. Он поднялся, вытянул руку:
— Дмитрий Викторович, Павел Алексеевич. Рад видеть, хотя... понимаю, время не из
лёгких.
Дима пожал руку, улыбка на его лице была вежливой, но холодной.
— Именно поэтому мы здесь. Чтобы убедиться, что в этом городе никто не решит, что
наши дела могут идти без нас.
Он сел, медленно снимая перчатки, взгляд его остановился на вид за окном.
— Сегодня нам нужно, чтобы ваш банк... сделал несколько точечных шагов.
Некоторые счета должны замерзнуть. Некоторые кредиты — должны быть
пересмотрены. И чтобы все знали: те, кто делает ставку не на нас, остаются без
финансового воздуха.
Управляющий выдохнул, слегка поёрзал на месте.
— Дмитрий Викторович, вы понимаете, что это... тонкие моменты. Есть надзор, есть
связи...
Дима посмотрел на него прямо, без улыбки. Голос его был спокоен, но за ним
слышался метал:
— Вы тоже понимаете, что без нас ваш банк теряет половину своих клиентов, свои
счета и свои гарантии. Я не прошу. Я напоминаю, почему вы всё ещё работаете в этом
городе.
Паша тихо откинулся на спинку кресла, скрестив руки. Его взгляд был равнодушным,
но в нём читалось: «Ты знаешь, что лучше согласиться».
Управляющий сжал губы, потом кивнул.
— Я понял. К обеду всё будет сделано.
Дима снова посмотрел в окно, на серый город под ними.
— Хорошо. Тогда к вечеру все узнают, что у нас ничего не изменилось. И что память о
наших людях будет стоить тем, кто решил рискнуть, очень дорого.
Он поднялся и вышел.
Паша последовал за ним. Их шаги по мраморному полу отдавались
ровно, уверенно, как будто всё это здание принадлежало им.
Женя сидела за длинным столом , слушая, как Ворон переговаривается с людьми по
рации. Телефоны звонили коротко и сухо, как выстрелы, кто-то в углу перебирал папки
с контрактами, кто-то проверял связи по складам.
Здесь всё двигалось тихо, без суеты, но чувствовалось, что за каждым действием стоит план, выстроенный на годы.
Стук в дверь был резким, но не громким.
— Войдите, — бросил Ворон, даже не подняв головы.
Зашла секретарь — строгая, сдержанная, но в её глазах читалось лёгкое беспокойство.
В руках — большой коричневый конверт.
— Для Дмитрия Викторовича. Оставили с утренней почтой. Без подписи.
Женя нахмурилась.
— Ты видела, кто это принёс?
— Нет. Просто появился у охраны.
Она положила конверт на стол и вышла, оставив за собой короткий шорох каблуков.
В комнате на мгновение стало особенно тихо.
Женя и Ворон переглянулись: в его взгляде мелькнуло что-то настороженное.
— Дима не любит, когда задерживают такие вещи, — сказала Женя, протягивая руку.
— И если его нет — я открою.
Она разорвала плотный край.
Изнутри выскользнула тяжёлая пачка документов: фотографии, ксерокопии справок, вырезки из газет, и на каждой обложке одно имя: «Бахматюк».
Они начали раскладывать бумаги на столе.
Сначала — привычное: схемы его бизнеса, связи в банках, офшоры, «крыши» в силовых структурах. Ничего нового.
Но дальше...
Женя замерла, держа в руках тонкую медицинскую карту, датированную ещё
шестидесятыми.
— Ворон... смотри сюда.
На пожелтевшей копии значилось: Бахматюк, Иван Игоревич. Мать: Бахматюк (в
девичестве) Темина Ольга Иосифовна.
Ворон поднял голову, его спокойствие треснуло.
— Темина?
Женя кивнула.
— Мать Темени...
Она опустила бумаги на стол, рядом с фотографией Бахматюка — дорогой костюм, улыбка на официальном приёме.
Всё выглядело респектабельно. И всё это вдруг стало казаться маской.
— Темень был его старший брат, — тихо сказала Женя. — А мы убили его.
Ворон закурил, выпуская дым в сторону окна, взгляд его потемнел.
— Тогда Бахматюк не просто двигает свои схемы. Он играет в игру,
пока все думают, что это конкуренция за контракты. А на самом деле он... — он
сделал паузу, — он пришёл за головой каждого, кто имел к этому отношение.
Женя сжала пальцы на столе.
В памяти вспыхнули сцены — та зима, та бойня, та ночь,когда Темень рухнул, а Дима стоял над ним, холодный и безжалостный.
Она сглотнула, чувствуя, как в груди нарастает тяжёлое, давящее ощущение.
— Значит, всё это... смерть Каглая, Катюхи, Левченко... это не просто давление. Это
месть. И месть такая, что он готов разорвать весь город ради того, чтобы нас
уничтожить.
Ворон откинулся на спинку стула, затянулся ещё раз.
— И Бахматюк — не Темень. Он не пойдёт в лоб. Он будет душить медленно —
деньгами,связями, сделками, ударами в спину. А когда мы останемся без опоры... вот тогда добьёт.
Женя сжала губы, глядя на ровные стопки бумаг.
— Дима должен это видеть, и сразу.
Они начали собирать досье в аккуратную пачку.
За окном ветер ударил в стекло, сорвав с тополя последние листья. Женя на секунду задержала взгляд на их падении — и ощутила настоящий холод, который не от погоды.
Двери офиса открылись резко, впустив порыв холодного воздуха и запах мокрой
листвы.
Тимур — пальто нараспашку, лицо напряжённое, в руке — телефон, который он сразу швырнул на стол. За ним — Волк и Боец, молча, как тени.
— Склады перекрыли, — бросил Тимур, даже не снимая перчаток. — Но у порта
движуха. Их люди суетятся, как будто знают, что мы дышим им в спину.
Ворон кивнул, не отрываясь от бумаг.
Женя молча наблюдала, как мужчины занимают свои места за столом, гулко сдвигая стулья.
В помещении стало теснее от напряжённого дыхания и тихого шума дождя за окнами.
Через несколько минут вернулся Буйвол. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и
он молча налил себе крепкого кофе, прежде чем заговорить:
— Их «связи» в мэрии зашевелились. Один наш человек подтвердил: кто-то давит
через городской совет. Деньги Бахматюка уже гуляют в кабинетах.
Воздух стал ещё тяжелее.
Ворон коротко выругался себе под нос, Женя почувствовала,
как её пальцы сами сжались в кулаки.
И только когда часы пробили два часа, дверь снова открылась.
На пороге появились Дима и Паша.
Они вошли медленно, но каждый их шаг отдавался в воздухе. Дима снял
пальто, бросил на вешалку и сразу направился к столу.
Паша, как всегда, его взгляд был цепким, холодным.Женя переглянулась с Вороном.
Сердце ударило сильнее. Она взяла со стола конверт и
поднялась.
— Дим... это пришло утром. Без подписи. Никто не знает, кто передал. Мы открыли.
Дима скользнул взглядом по её лицу, потом на конверт.
— И?
Она разложила бумаги на столе: фотографии, справки, вырезки. Ворон придвинул
медицинскую карту, ту самую, где значилось: Бахматюк Иван Игоревич. Мать —
Темина Ольга Иосифовна.
— Мать Бахматюка — мать Темени, — тихо сказала Женя. — Они родные братья.
В комнате повисла тишина.
Даже капли дождя за окнами показались громче.
Тимур присвистнул тихо, Буйвол сжал кружку так, что та едва не треснула.
Дима стоял, глядя на документы, не двигаясь. Лицо его стало каменным. Паша перевёл
взгляд с бумаг на него — напряжённо, будто готовый перехватить, если тот сорвётся.
И Дима сорвался.
Резко, как будто что-то внутри прорвало:
— ДА СУКА!!! ЕБАТЬ ЕГО В РОТ!!!... — он ударил ладонью по столу так, что папки сдвинулись.
Потом резко смахнул с тумбы в углу стопку телефонов и бумаги — те глухо ударились о пол.
—Всё это время... всё это, блядь, время он не просто связи двигал! Он играет на крови!
Женя дёрнулась от неожиданности...
Буйвол и Тимур переглянулись, но молчали — они знали, что сейчас лучше не
вмешиваться.
Голос Жени сорвался, но она смогла прикрикнуть :
— Дима! Хватит, остановись!
Дима обернулся, взгляд горящий, резкий, будто он готов был крушить весь офис:
— Теперь всё ясно. Бахматюк пришёл не только за городом. Он пришёл за каждым из
нас. За то, что мы сделали с его братом.
Он подошел к карте, сжимая маркер так, что тот едва не сломался. Голос его резал воздух, как нож:
— Всё. Никаких полумер. — Он ударил кулаком по столу ещё сильнее, заставив папки подпрыгнуть. — Бахматюк хочет крови? Он её получит. Сегодня же найдите мне его людей. Тех, кто ведёт для него все сделки. К
вечеру эти имена должны быть у меня на столе. А завтра они исчезнут. Насовсем.
Тимур поднял глаза:
— Если ударим сразу так жёстко, он поймёт, что мы знаем. Он может уйти в тень.
— Пусть уходит, — отрезал Дима. — Но каждый его шаг будет стоить ему людей и
денег. Мы не ждём удара. Мы сами становимся ударом.
Он швырнул маркер на карту, как нож, который вонзается в цель.
— И всем разослать сигнал: кто держит сторону Бахматюка — тот враг. Без
разговоров.
В этот момент, когда в комнате все были на взводе, даже никто не замети движения в дверях.
Ира стояла, прижавшись к косяку, бледная, как простыня.
На ней было тонкое домашнее платье, которое цеплялось за колени от сквозняка из коридора. Её глаза
были огромными, испуганными, дыхание сбивалось, будто она не могла вдохнуть.
Все заметили — почти одновременно.
Взгляд каждого упал вниз : по её бледным ногам стекали тонкие, тёмные капли, падая на пол с едва слышным звуком.
— Ира... — Женя первой сорвалась с места, но замерла, не зная, к чему прикоснуться.
Ира пошатнулась, пальцы вцепились в дверной косяк. Голос её сорвался на шёпот:
— Что-то... не так...Так же не должно быть...
Капли крови уже образовали тёмный след на полу, уходящий за её пятками.
Комната будто застыла. Даже дыхание стало слышно...