КАЖДОМУ СВОЁ

Начало сентября. Шесть месяцев спустя.

Осеннее утро было свежим, холоднее чем должно быть осенью. Воздух — резкий,
влажный, будто стеклянный, и пах чем-то тяжёлым — мокрым асфальтом, дымом из
чужих труб.Город просыпался медленно: трамваи звенели пустыми линиями, редкие
прохожие сутулились, кутаясь в пальто, а небо, низкое, свинцовое, давило на крыши
домов.

Женя стояла на балконе, босиком, с сигаретой, и глядела вниз. Город шумел уже иначе,
чем полгода назад.

Машины с тонированными стёклами скользили по проспекту, словно акулы.

Их вид никого не удивлял — люди научились не поднимать головы.

Куртка на её плечах была лёгкая, дорогая, но холод пробирался под ткань, будто
напоминая — сентябрь уже не шутит. Женя докуривала медленно, наблюдая, как
дым тянется тонкой струйкой и растворяется в сером воздухе.

Её жизнь за эти месяцы вывернулась наизнанку.

Школа — позади.

В марте, после всего, она просто встала и пошла дальше.

За прогулы никто не посмел наказать: кто рискнёт сказать хоть слово племяннице Дегтя?

Все знали: теперь он не просто пахан.

Он — хозяин, крестный отец, «человек-структура».

Дима больше не бегал по дворам. Он управлял. ХБК, рынок, автомойки, техника,
логистика — всё под ним.

Милиция и чиновники закрывали глаза на многое. Он тянул
за ниточки — и город двигался.

И Женя стала частью этого механизма.

Она не пошла в институт. Зачем?

У неё и так было больше власти, чем у половины мужиков, что сидели в кабинетах. Её называли
«фурия огня»: молодая, красивая, горячая. На переговорах её голос звучал
ровно, взгляд — как лезвие.

Её боялись. Уважали. И всегда знали:

«Если Женя сказала — значит, Дима уже подписал».

Но иногда, когда она гасила сигарету и ловила своё отражение в стекле, ей становилось
странно. Кто эта женщина? Где та девчонка, что ещё пол года назад спорила с Ирой о
том, куда поступать? В глазах теперь не осталось наивности — только сталь и
усталость.

Дима в это время жил уже другой жизнью.

Он и Ира поженились.

В их квартире пахло кофе и детскими книжками — Ира носила под сердцем ребёнка, уже четыре месяца.

Она ушла из школы, тихо, без объяснений. Иногда, в тишине, ей казалось, что стены их
квартиры слышат больше, чем надо: шёпоты, звонки, шаги Димы, когда он
возвращался поздно ночью. Мир вокруг стал слишком опасным, и даже дома тревога
не отпускала.

Женя с Пашей съехались в его квартиру.

Дима долго мялся, бурчал, что «семнадцать — ещё ребёнок», Ира каждый раз качала головой, глядя на Женю:

— Ты хоть понимаешь, что у тебя ещё вся жизнь впереди? Ты девочка, Женя...

Но Женя только пожимала плечами.

Она знала: если уйдёт от Паши — станет чужой самой себе.

С ним она дышала.

С ним всё остальное теряло вес.

И в их квартире всегда было тепло. Уютно по-настоящему, не показушно: мягкий свет
настольных ламп, запах кофе по утрам, шероховатый плед на диване, который они
делили вечерами.

На подоконнике — горшки с цветами, Паша вечно ворчал, что они
«как у бабки», но сам поливал их, когда Женя забывала. На кухне всегда стояла пара
бокалов — то под вино, то под коньяк, в зависимости от того, чем заканчивался день:
тишиной или долгими разговорами.

Паша — Брава — никогда не был мелким.

Его уважали ещё тогда, когда он просто держал район, и знали, что если он сказал слово — за ним стоит сила.

Но за последние полгода он вырос в полноценного игрока.

Теперь за ним — люди, склады, техника, своя территория. Он курирует весь силовой
блок Диминой структуры: от охраны и сопровождения грузов до зачисток, рейдов и
«неудобных» вопросов. Его слово решает, кто останется в городе, а кто исчезнет без
следа.

Браву боялись и уважали одинаково. Его кличка ходила по городу не тише, чем имя
Дегтя. Для своих он был опорой, для чужих — приговором. Он не кичился властью, не
кричал громко, но когда он входил в помещение — даже старшие авторитеты
замолкали.

Их любовь... она не исчезла.

Она стала другой.

Резкой.

Иногда ночи были тихими, и в темноте звучали признания, шёпотом, будто это могло что-то спасти.

Иногда ссоры сотрясали стены, соседи не выходили из квартир.

А потом всегда был мир. Жадный, жгучий, как в первый раз.

И каждый раз, когда Паша держал её в объятиях, Женя чувствовала, что она ещё жива.

Сегодня Женя проснулась раньше обычного.

Будильник не звонил — просто что-то внутри толкнуло открыть глаза.

Сегодняшний день был особенным.

Сегодня ей исполнялось восемнадцать.

В квартире стояла тишина.

Только лёгкий запах кофе тянулся из кухни, да за окном слышался шум проезжающих машин. Паши рядом не было.
Постель, ещё тёплая с его стороны, уже пустовала.

Город просыпался внизу, но Женя смотрела не на улицу. Она
думала, куда он мог уйти в такое утро.

И тут — тихий щелчок замка.

Дверь приоткрылась.

Паша вошёл — в кожаной куртке, с чуть взъерошенными волосами, в руках большой букет тёмных роз.

Он заметил Женю на балконе, остановился на пороге и, будто на мгновение растерявшись, тихо сказал:

— О... красивая, ты уже проснулась.

Женя улыбнулась, чуть прищурившись, тепло, по-настоящему:

— А я-то думаю, куда мой любимый запропастился в утро моего дня рождения.

Паша шагнул к ней, не спеша, будто хотел запомнить этот момент. Подошёл, обнял за
талию, поцеловал в висок — осторожно, с той мягкостью, которую позволял только ей.

— С днём рождения, любимая моя, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Моя
красивая, моя сильная... Пусть этот год будет только нашим, слышишь?

Он протянул ей цветы.

Женя взяла букет, вдохнула аромат и подняла глаза на Пашу.

— И это только начало, — Паша улыбнулся, чуть хитро. — Основной подарок ждёт
тебя вечером. Во Фрегате.

И в этот момент для Жени всё вокруг будто стало тише — день начинался с тепла, и это был их день.

Они стояли, обнявшись, когда по двери раздался громкий, уверенный стук. Женя
улыбнулась, отстранилась от Паши и бросила, чуть хрипло от смеха:

— Я даже знаю, кто это.

Она босиком, почти вприпрыжку, побежала к двери. Щёлкнул замок, и створка
распахнулась.

На пороге стояли Дима и Ира.

У Димы в руках — большой букет, охапка ярких цветов, стебли в каплях воды. Ира прижимала к груди аккуратный, домашний торт, покрытый
шоколадной глазурью и неровно выведенной кремовой цифрой «18».

— С днём рождения, Женька! — почти хором, громко, с настоящим теплом.

Женя засмеялась, шагнула к ним, обняла Иру осторожно, чтобы не задеть торт, потом
прижалась к плечу Димы, вдохнув запах цветов и прохлады улицы.

— Ну что, заходим? — сказала она, приподняв брови и глянув на Пашу, который уже
стоял у двери. — Завтракать будем тортом с кофе. Сегодня — никакой диеты, никаких
правил.

— А правила у нас вообще есть? — буркнул Дима, проходя в коридор. — Или только у
тех, кто испекла этот торт?

Ира хмыкнула, аккуратно ставя торт на стол в прихожей, чтобы снять кофту:

— Между прочим, я полночи на кухне провела. Если кто-то шутит про правила —
пусть потом моет посуду.

— Всё, всё, не ругайся, — усмехнулся Паша. — Давай лучше кофе.

Смех эхом прошёл по квартире, выгоняя остатки утренней тишины.

Вчетвером они прошли на кухню. Поставили четыре чашки, тёплый свет из окна и
торт, который пах детством и домом.

За окном тянулся мягкий, спокойный сентябрьский рассвет.

Все сидели тесно, плечо к плечу.

Паша резал торт, небрежно, слишком крупными кусками, будто торопился, а Дима подшучивал:

— Ты этот торт есть собрался или в окна кидать? Глянь, какой кусок себе отрезал.

— А тебе-то что? — буркнул Паша, швырнув нож на тарелку. — День рождения у неё,
а не у тебя.

Ира улыбнулась, качая головой:

— Господи, вы как дети... Дай сюда, я нормально разрежу.

Женя смотрела на них и едва заметно улыбалась. В этом было что-то редкое — момент, когда все близкие рядом, и никто не думает ни о складах, ни о
выстрелах за городом, ни о том, сколько за ночь «ушло по кассе».

— Вот, — Ира поставила перед всеми аккуратные куски, потянулась к чашкам. — Хотя бы сегодня без ругани, ладно?

— Сегодня... — тихо повторила Женя, проведя пальцем по краю кружки. Она допила
кофе, поднялась и сказала:

— Посиделки — это хорошо. Но работу никто не отменял.

Ира обернулась, нахмурившись:

— В смысле? Жень, ты что... работать сегодня собралась? В такой день?

Женя пожала плечами, как будто это было само собой разумеющееся:

— Конечно. Через полчаса заедет Тимур, и мы поедем на таможенный склад, проверим
партию из Ленинского. Там кое-что не сходится в документах, надо лично всё
отладить.

После этих слов в комнате что-то изменилось.

Лёгкий, тёплый утренний воздух стал чуть гуще, будто в нём повисло напряжение.

Паша, сидевший до этого расслабленно, вдруг перестал крутить вилку в руках. Его взгляд стал жёстким, каменным.

Дима заметил это краем глаза, но промолчал. Ира, нахмурившись, опустила взгляд в
чашку — она знала, что это не просто про работу.

Тимур.

Он не вернулся в столицу.

Теперь он вёл «чистую» сторону — финансы, отмыв, переговоры с банками, налаживал связи с Кавказом, с южными рынками,
договаривался с крупными силовиками.

Он стал стратегом.

Говорил всем, что остался в Зеленодольске потому, что «прикипел к городу» — да и отец умер, а здесь у него
почти семья.

Но все, кто был ближе, знали правду: он остался из-за неё.

Жени.

Треугольник — тихий, без слов, но ядовито ощутимый.

Паша не спрашивал.

Тимур не объяснял.

Женя делала вид, что не замечает.

Но каждый из троих понимал — это никуда не исчезло.

— Тимур, значит... — Паша сказал негромко, но так, что вилку в его руках слегка
выгнуло. — Ну, хоть кусок торта не забудь ему передать. А то, не дай бог, обидится.

Он усмехнулся, но в усмешке не было ни грамма веселья.

Женя посмотрела на него. Холодно. Ровно.

— Паш, не начинай. Это работа. А вечером... вечером я буду только с тобой.

Она наклонилась, провела пальцами по его плечу и тихо добавила:

— И ты это знаешь.

Между ними повисло напряжение — тонкое, как струна. Дима переглянулся с Ирой,
вздохнул, но не стал вмешиваться. Он знал, что их любовь всегда была, как огонь и
бензин — горячо, шумно, но живо. И вмешиваться — только хуже.

— Ладно, — Паша наконец отпустил вилку, сжав ладонь в кулак. — Только будь
аккуратней. Тимур — не всегда тот, кем кажется.

Женя кивнула, посмотрела в окно, на свет, который уже становился чуть резче.

— Не беспокойся. Я умею сама за себя постоять.

Ира тихо, как будто себе под нос, сказала:

— Иногда мне кажется, что в тебе уже нет девочки. Совсем.

Женя посмотрела на неё и мягко улыбнулась. Но в её глазах, отражающих утренний
свет, не было тепла.

— Девочка во мне закончилась ещё зимой, Ира. Остальное — просто роль.

Она допила кофе и встала из-за стола.

Двор был тихий, ещё сонный — утро буднего дня, когда даже голуби лениво сидели на
проводах.

Перед подъездом стояла чёрная БМВ с тонированными стёклами, мотор
гудел ровно, будто в полтона, готовый к движению в любую секунду.

Тимур опирался на капот, не спеша курил. На нём — светлое пальто, под которым
аккуратный костюм, явно не дешёвый, и туфли, на которых не было ни единого следа
грязи, хотя двор уже зарылся в осеннюю слякоть.

В руке — букет глубоких алых роз, таких, что их цвет будто впитывал утренний свет.

Дверь подъезда скрипнула. Женя вышла.

Деловая. Холодная. На ней — тёмно-синий костюм: приталенный пиджак с острыми плечами, узкая юбка чуть ниже колена,
чёрные чулки и лакированные лодочки. На шее — тонкая серебряная цепочка, волосы
аккуратно уложены. Лёгкий макияж подчёркивал строгость, а не нежность.

Она выглядела не как девушка, которой исполнилось восемнадцать. Она выглядела как
женщина, которая уже командует людьми.

Тимур, увидев её, медленно выдохнул дым, усмехнулся:

— Вот так да... Королева. Ты даже утро превращаешь в парад.

Женя остановилась на пару шагов от него, скользнув взглядом по розам, потом на него.
Холодно, деловито.

— Тимур, если хочешь мне что-то сказать, говори. Мы опаздываем.

Он чуть приподнял бровь, улыбнулся уголками губ. Подошёл, протянул букет.

— С днём рождения, Женя. Ты... выглядишь так, что любой бы забыл, зачем пришёл.

Она взяла цветы, коротко кивнула.

— Спасибо. Поставлю вечером.

Тимур шагнул ближе, словно по привычке, потянулся, чтобы поцеловать её в щёку.

Женя чуть отстранилась, плавно, но ясно. Её взгляд остался ровным.

— Давай без лишнего, Тимур. У нас рабочий день.

Он замер на секунду, усмехнулся, отступил полшага, вскинул руки:

— Как скажешь, фурия огня. Садимся?

Женя обогнула его, села в машину, аккуратно положив букет на заднее сиденье. Тимур
затушил сигарету, сел за руль.

Мотор рыкнул громче, и БМВ плавно выехала со двора, оставив за собой лишь запах
выхлопа и шорох шин по мокрому асфальту.

Склад на окраине Зеленодольска стоял, будто крепость: серый бетон, металлические
ворота, вокруг — грязный асфальт и редкие фонари, свет которых тонул в утреннем
тумане. Воздух пах железом, дизелем и чем-то ещё — невидимой, холодной властью.

Ворота открылись с металлическим скрипом, БМВ плавно въехала на территорию. Уже
ждали: три фуры, ещё пара легковушек, и группа людей у входа. Мужики в кожанках, с сигаретами, короткие взгляды, напряжённое ожидание.

Женя вышла первой. Тот самый огненный образ, который стал её щитом. Она не
повышала голос, но в её интонации чувствовалось, что любая ошибка здесь будет
стоить дорого.

- Документы все готовы? — её голос прозвучал тихо, но каждое слово будто звенело в
воздухе. — Проверяли дважды?

— Всё чисто, Евгения Александровна, — ответил один из старших, протягивая папку.

— Партия через ХБК пойдёт без лишних глаз.

Женя листала бумаги быстро, механически.

— Если хоть одна машина пропадёт... виновного я найду сама. И мне всё равно, что он
будет рассказывать.

Мужик только кивнул, сглотнув. Никто не спорил.

Тимур стоял рядом, чуть в стороне, руки в карманах. Его голос прозвучал мягче, но не
менее уверенно:

— С югом всё согласовано. Деньги пойдут через тот же банк, что в Ленинском.
Никаких задержек. Но, Женя, скажи своим, чтоб не расслаблялись. Месяц будет
горячий.

Женя повернулась к нему, её взгляд был ровным, без эмоций:

— Ты сам им это скажешь. Я не повторяю дважды.

Тимур чуть усмехнулся, но спорить не стал. Он задержал взгляд на ней чуть дольше,
чем стоило бы.

И тут в её сумке зазвонил телефон. Звонок пронзил гул склада, заставив всех
обернуться. Женя достала трубку.

— Паша. — Она ответила сразу. — Да... всё по плану. Через полчаса выезжаем. Да, Тимур рядом.

Тимур стоял совсем близко и слышал каждое слово. Его взгляд чуть потемнел, хоть
губы продолжали сохранять лёгкую, безразличную улыбку.

— Передай ему, что я лично прослежу за этим, — тихо сказал Тимур, когда она убрала
трубку.

— Скажешь сам, — отрезала Женя. — Я не гонец.

Между ними на секунду повисло молчание, будто воздух сгустился. Потом один из
охранников, нервный, махнул рукой:

— Всё чисто, можем начинать.

Женя взглянула на часы.

— Погрузка за двадцать минут. И чтоб ни одна сука сюда не сунулась.

Она пошла к фурам, раздавая короткие указания, а Тимур смотрел ей вслед. На лице
его всё ещё была лёгкая усмешка, но глаза... выдавали, что мысли у него были совсем
не про груз и не про юг.

Офис Димы выглядел так, что любой, кто заходил сюда впервые, сразу понимал: это не
просто «контора». Это — место, где решается, кому жить, кому исчезнуть, кому
богатеть, а кому завтра искать новое имя.

Внутри пахло крепким табаком, дорогим коньяком и кожей.

Потолки — высокие, с тяжёлой люстрой. На полу — тёмный паркет, отполированный до блеска. За
массивным дубовым столом — карты, схемы маршрутов, накладные. В углу тихо гудел
сейф, рядом — телефонная линия, которая никогда не замолкала.

Дима сидел в массивном кресле. Локти на подлокотниках, взгляд тяжёлый, словно через каждого он
видел дальше — планы, улицы, схемы. Человек, у которого всё: связи, деньги, власть, страх
и уважение в каждом шёпоте.

По кругу сидели его люди — каждый на своём месте, каждый с делом:

Буйвол — громадный, в джемпере с закатанными рукавами. Он молчаливо листал
накладные. Всё, что везли в город — от стройматериалов до «серой» техники, шло
через него. Если Буйвол сказал, что товар дойдёт — он дойдёт. Если кто-то в цепочке
провалился — лучше было самому исчезнуть.

Ворон — худой, в тёмном костюме, с холодными глазами. Он не поднимал взгляда от
папки, но каждая бумага, что проходила через его руки, превращалась в «чистую».
Легализация, паспорта, схемы вывода людей за границу, фирмы-прокладки — его
вотчина. Он был бесстрастен, как нотариус, но все знали: если Ворон в деле, оно будет
сделано.

Каглай — шумный, нервный, но всё под контролем. Он сидел с телефоном, то и дело
звонил кому-то: барыги, валютчики, обменники, партийные «старички», которым всё
ещё нужно подкинуть на лапу. Он был проводником в мир теневого кэша, и без него
деньги просто не двигались.

Боец и Волк — крепкие, молчаливые, чуть в стороне. Работали с Тимуром, выполняли
всё, что касалось силовых задач за пределами города. Оружие, прикрытие, «чистые»
рейды. У них на лицах читалось: без приказа — ни слова.

Разговор был сухой, деловой: распределяли маршруты, обсуждали задержку партии на Ленинском, обговорили, что
Пашины люди будут вести охрану, а Тимур — крышевать через «верх».

Дверь открылась.Женя вошла первой.В руках — большой букет алых роз, свежих, с
каплями росы на лепестках. Её шаг был уверенный, ровный — в этой комнате она была
на равных с каждым.

Тимур шёл за ней, чуть в стороне, словно давая дорогу, но его взгляд...Он смотрел на
Женю не просто с интересом — в его глазах было неподдельное восхищение. Не
улыбка, не игра — а то тихое чувство, которое он редко позволял себе показать.

И это замечал Паша.

Он сидел в кресле чуть в тени, но когда увидел букет, его взгляд мгновенно стал
тяжёлым.

— Красиво, — сухо бросил он, не отрывая глаз от цветов.

Женя не обратила внимания на тон. Спокойно положила букет на край стола, открыла блокнот, словно вокруг —
только работа.

— По складам всё чисто, — ровно сказала она, глянув на Диму. — Груз проверен,
бумаги подписаны. Никаких проблем.

Тимур, опершись на спинку кресла, добавил:

— Кроме того, что Ленинский тормозит партию. Придётся гнать через дополнительный коридор, иначе всё встанет.

Паша поднял голову, глаза холодные:

— Гнать будем. Но моими людьми. Без чужих.

Тимур повернул к нему голову, взгляд всё такой же спокойный, но уже жёстче:

— Это не чужие. Это проверенные люди. Ты всегда всех под себя грести пытаешься?

— Я не гребу. Я делаю так, чтобы потом не разгребать, — Паша подался вперёд. — И да, доверять здесь мало кому можно.

— Мало кому... Может ты просто не привык, что кто-то кроме тебя может держать удар?

Воздух в кабинете стал густым. Даже Каглай перестал говорить в трубку и обернулся.
Ворон поднял глаза от бумаг, тихо поправив очки.

Дима медленно поднял взгляд от стола. Его голос был негромким, но прозвучал, как
выстрел.

— Хватит. Не на базаре. Партия идёт под Пашей. Тимур, финансы и верхушка — твои.
Все всё поняли?

Оба молча кивнули, но глаза не отвели друг от друга.

Женя закрыла блокнот и поднялась, нарушая тишину:

— А теперь, если вы не забыли... у нас не только день с бумагами. У меня сегодня
день рождения.— Она улыбнулась чуть теплее, чем обычно. — В девять вечера —
Фрегат. Жду всех. Даже тебя, Ворон.

Ворон, не моргнув:

— Постараюсь явиться без паспорта и печатей.

Каглай ухмыльнулся:

— Ради такого даже костюм выгуляю...

Женя шагнула к Паше.

Он поднялся, обнял её за талию. Она легко оперлась на него, и они направились к двери.

Но прежде чем выйти, Паша резко обернулся к Тимуру.

— И да... Букеты можешь оставлять у себя. Моей женщине подарки есть кому делать.

Тимур приподнял брови, медленно встал с кресла, сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал тихо, но в нём чувствовался металл:

— Это ты ей так доверяешь? Или боишься, что один букет может её увести?

Паша едва заметно усмехнулся.

— Если кто и уйдёт, Тимур, то не она.

Их взгляды столкнулись.

Долгий момент — ни один не отвёл глаз. В этой тишине даже Буйвол и Боец сдвинулись, готовые вмешаться, если дело пойдёт не на слова.

Дима снова поднял голос:

— Всё. Хватит. Не здесь. Не сегодня.

Паша молча развернулся, положил руку на талию Жени и вывел её из кабинета.Дверь закрылась за ними с глухим звуком.

Тимур остался стоять, глядя на дверь. Взгляд его стал ещё холоднее, но внутри, за
маской — что-то шевелилось.В кабинете снова воцарилась тишина,Но напряжение, что
осталось после них, будто въелось в стены.

Паша сидел за рулём, руки сжимали руль так, что побелели костяшки. Он молчал,
взгляд вперёд — как будто на дороге перед ним было нечто, что можно раздавить.

Женя сидела рядом. Букет, который она не оставила в офисе, лежал на заднем сиденье, и его запах, сладкий и густой, будто раздражал Пашу ещё сильнее.

Она повернула голову, глядя на него:

— Хочешь сказать что-то?

— А ты хочешь, чтобы я сказал? — его голос был низкий, ровный, но от этого только
опаснее.

— Если ты собираешься устраивать сцену из-за букета, — Женя скрестила руки, — то
зря. Тимур — это просто Тимур. Мы с ним работаем.

— Просто Тимур... — Паша хрипло усмехнулся, не глядя на неё. — А он смотрит на
тебя так, как будто завтра готов всё бросить. И дарить тебе розы, каждый ебучий день.

— А что мне теперь? Запрещать всем людям вокруг смотреть в мою сторону? — её
голос стал холоднее. — Ты, Паша, сам-то понимаешь, что ты мне предъявляешь ?

Он резко ударил ладонью по рулю. Машина чуть дёрнулась.

— Я всё прекрасно понимаю. — Он обернулся на секунду, его глаза были
тёмные, резкие. — Но я не собираюсь делить тебя ни с кем. Даже взглядами.

Женя смотрела на него в упор. В её взгляде было и раздражение, и что-то ещё — искра,
от которой напряжение только крепло.

— Может, ты просто ревнуешь, потому что Тимур не боится ТЕБЕ в глаза прямо смотреть?

Паша сжал челюсть, но ничего не ответил.

Машина мчалась по полупустым улицам. Солнце уже клонилось к горизонту, оставляя за домами длинные тени. Фонари
вспыхивали один за другим, но свет ещё не успел вытеснить медный отблеск заката.
Ветер гнал по асфальту сухие листья, цепляя их за колёса. В салоне стояла тишина —
густая, вязкая, словно каждый чувствовал, что вечер ещё не успокоится сам по себе.

Они поднялись в тишине. Паша захлопнул дверь чуть сильнее, чем нужно. Женя
прошла в комнату, скинула пиджак на кресло, обернулась.

— Да что такое, блядь ? — её голос звучал холодно, но в глазах уже блеск вызова.

Паша шагнул к ней.

Медленно.

Но в его взгляде уже не было слов.

Он схватил её за талию, притянул к себе. Их дыхания смешались.

Женя хотела что-то сказать, но не успела — его губы накрыли её. Поцелуй —
жадный, злой, но сдержанный ровно настолько, чтобы не ранить. Она ответила, пальцы
вцепились в его рубашку.

Напряжение, что гудело весь день, вырвалось в одном движении. Это не было нежно
— это было остро, будто между ними снова разгорелся пожар, который они могли
погасить только так.

Все слова ушли — осталась только эта смесь злости, страсти и любви, которая всегда держала их вместе.

В комнате стоял мягкий полумрак — за окном вечерело, огни фонарей медленно
ложились на стены золотыми пятнами. На прикроватном столике дымилась сигарета,
оставленная в пепельнице, а рядом в бутылке ещё оставалось полбокала красного вина.

Женя лежала, раскинувшись на простынях, дыхание её было ровное, но в глазах ещё
теплился огонёк после того, что между ними только что произошло.

Паша сидел рядом, опершись спиной о спинку кровати, и смотрел на неё молча — чуть уставший,
но с той собственнической нежностью, которая всегда была в его взгляде, когда речь
шла о ней.

— Ты всё ещё злишься? — её голос был низким, чуть хриплым.

Паша скосил на неё глаза.

— Я злюсь не на тебя. — Он провёл ладонью по её колену, лениво, почти задумчиво.
— Просто этот Тимур... слишком близко держится.

Женя, не отводя взгляда, слегка усмехнулась.

— Он может держаться хоть за мою тень. Это не меняет того, что я — с тобой.

Паша не ответил, только наклонился, поцеловал её медленно, осторожно — чувствуя
каждую секунду.

Потом отстранился и вздохнул.

— Нам скоро в Фрегат. Если не встанем сейчас, проспим собственный банкет.

Она села, позволив простыне соскользнуть на талию. На спинке кресла висело её
платье — длинное, бежевое, с глубоким вырезом на груди, которое ловило каждый
отблеск заходящего солнца.

Женя провела по нему взглядом, будто проверяя, готова ли к вечеру, который должен был быть её.

Паша поднялся , застёгивая рубашку. Его взгляд задержался на её спине, пока
она поднимала волосы, собирая их в небрежный пучок.

— Ты будешь самой красивой в зале, — сказал он тихо, почти без улыбки.

Женя встретилась с ним взглядом в зеркале, её глаза блеснули. Она ничего не ответила
— только провела ладонью по вырезу платья, проверяя посадку, и взяла с туалетного
столика серьги.

Их вечер только начинался.

Ночь ложилась на Зеленодольск густым бархатом. Город жил своей странной жизнью
девяностых: на улицах — редкие огни, редкие машины, вывески, которые то
горят, то моргают. И только на набережной, где стоял «Фрегат», всё светилось ярче.

Огромные окна ресторана, подсвеченные гирляндами, отражались в тёмной воде, а у
входа, словно в другом мире, стояли дорогие для того времени Волги и Мерседесы.

Швейцар в длинном пальто открывал двери, провожая гостей внутрь, где пахло
дорогим табаком, коньяком и кухней, которую могли себе позволить только немногие.

Внутри всё уже было готово. Зал — тёмное дерево, бархатные портьеры, низкие
люстры. По стенам — зеркала, в которых мерцал свет. Музыка — живая, тихий джаз,
чуть глухой, будто играет где-то из прошлого.

За большим столом — только свои.

Дима — в тёмно-сером костюме, простой, но дорогой, сидит во главе. Лицо спокойное,
но в глазах всё та же холодная уверенность, от которой даже официанты стараются
держаться подальше.

Рядом Ира — её животик уже заметен под платьем цвета молочного шоколада, волосы распущены, взгляд мягкий и счастливый.

Каглай, как всегда, в модном пиджаке с широкими плечами — серо-стальном, с
золотыми часами на запястье.

Катюха рядом, в красном платье и с сигаретой в руке, её смех звучит громче всех.

Буйвол — крупный, в белой рубашке и жилете, с Маринкой, худой и нервной, в узком
чёрном платье.

Ворон — в идеально сидящем чёрном костюме, с новой девушкой, Настей:
светловолосой, в бледно-голубом платье, которая всё время смотрит на него снизу
вверх, будто боится лишнего движения.

Волк и Боец — поодаль, каждый с рюмкой в руке. Без женщин, без лишних разговоров,
оба в кожаных куртках, будто и не для ресторана сюда пришли, а просто «заскочили»
из привычного мира ночных улиц.

И Тимур. Всегда без пары. Сегодня в идеально выглаженной белой рубашке и чёрных
брюках, сидит ближе к концу стола, чуть в стороне. Лицо спокойное, взгляд ровный.

Но стоит открыть дверь — и он сразу поднимает голову.

Появляются они.

Женя и Паша.

Они опоздали.

И сделали это так, будто специально.

Женя — в длинном бежевом платье, которое мягко струится по фигуре, с глубоким
вырезом, открывающим ключицы и линию груди. Волосы убраны в высокую укладку,
серьги — тонкие, золотые, макияж сдержанный, но каждая деталь кричит о том, что
она хозяйка вечера.

Паша — в тёмном костюме, без галстука, с расстёгнутым верхним пуговицем рубашки,
сдержанный, но с тем напряжением в плечах, которое всегда выдавало его характер.

Все взгляды — на них. Даже музыка будто становится тише.

Катюха первой, с усмешкой, говорит:

— Ну вот, наконец-то. А то думали, что вы уж и не придёте.

Дима улыбается едва заметно, встаёт из-за стола и подходит к племяннице.

— Ну что, именинница, опаздывать — твой новый стиль? — он протягивает руку,
чтобы приобнять её, и целует в висок.

— Сегодня можно, — мягко отвечает Женя, её голос звучит ровно, но в глазах — огонь.

Паша молча кивает всем, взгляд его скользит по Тимуру, задерживается на мгновение
— и становится ледяным. Тимур отвечает тем же. Ни слова. Только короткий, жёсткий
обмен взглядами, который замечают все.

Буйвол откашливается, чтобы разрядить воздух:

— Ну что, может, всё-таки нальём, пока тостов никто не начал?

Каглай хлопает в ладони:

— За именинницу! Пусть эти восемнадцать будут началом, а в переди только светлое будущее!

Стол оживает. Бокалы наполняются, звучат голоса, официанты приносят первые
блюда. Но каждый, кто сидит за этим столом, чувствует — вечер обещает быть долгим.

И не только из-за праздника.

Шум, звон бокалов, смех, разговоры — всё смешивалось в один тёплый гул, который
заполнял зал.

— Ну что, именинница, — Каглай, чуть покачиваясь, поднял бокал с коньяком, —
восемнадцать — это серьёзно. Уже не школьница, уже и в кабаках никто косо не
глянет. Так что... будь здорова, будь красивой и... не забывай старых друзей, даже
когда станешь президентом Зеленодольска! — Он усмехнулся, и все засмеялись.

Катюха толкнула его в бок, смеясь:

— Она уже президент, дурень. Ты просто этого не заметил.

— Президент — Дима, — вставил Ворон, ровным голосом, без улыбки, закуривая. —
Женя скорее — министр финансов и логистики. — Он посмотрел на неё чуть в упор,
но без лишнего тепла. — И, кстати, поздравляю. Ты — единственный человек в этом
городе, который подписывает бумаги без ошибок. Даже я иногда туплю.

— Ты тупишь всегда, — усмехнулся Буйвол, наливая себе ещё. — И перестань быть
занудой. Сегодня же праздник.

— А что, — встряла Маринка, поднимая глаза от сигареты, — может, кто-то скажет
тост не о том, что Женя — бизнес? Может, просто... за неё, как за человека?

— Это ты скажи, — ухмыльнулся Волк, лениво крутнув в руках рюмку. — Ты у нас по
чувствам эксперт.

— За чувства в таком месте тосты не пьют, — буркнул Боец, и оба засмеялись, звякнув
рюмками.

Дима встал, все сразу замолчали. Его слова всегда звучали не громко, но резали
воздух.

— За неё, — он поднял бокал, посмотрел на племянницу. — За мою Женьку. За то, что,
несмотря на то, как этот мир нас гнёт, она осталась человеком. И за то, чтобы этот мир,
каким бы он ни был, её больше не касался.

Женя слегка улыбнулась, глядя на него. Ира, сидевшая рядом, сжала руку Димы и тоже
подняла бокал.

— Ладно, — Каглай хлопнул по столу, — а теперь подарки!

Пошли подарки. Катюха вручила Жене золотую цепочку, Буйвол — новый
швейцарский «Тиссот», Ворон — маленький кожаный блокнот с гравировкой «чтобы
не забывала, кто ты», даже Волк с Бойцом от себя подарили редкий французский
парфюм, доставшийся по их каналам. Тимур протянул небольшой конверт —
аккуратный, без лишних слов. Женя, взглянув, только кивнула.

Когда все подарки были подарены, Паша, до этого молчавший, вдруг встал.

Его взгляд скользнул по столу, по всем лицам, потом остановился на Жене.

— Всё подарки — подарки, — Его голос был глухим, но таким тяжёлым, что смех и
разговоры моментально стихли. Он стоял прямо, плечи напряжены, взгляд — на Жене,
и только на ней.

Он медленно достал из внутреннего кармана небольшую бархатную коробочку —
тёмно-синюю, новую, блестящую в свете ламп и свечей. Казалось, в тишине даже
щёлчок замка прозвучал громче музыки.

Паша обошёл стол и опустился перед Женей на одно колено.

Весь «Фрегат» будто застыл — музыка стихла, даже официанты в углу замерли.

— Женя, — голос Паши дрогнул, но он не отводил взгляда. — Я никогда не умел
говорить красиво. Я умею одно — держать слово. И держать тебя. Ты — моё всё. Моя
жизнь, мой воздух. Если ты скажешь «да»... — он раскрыл коробочку.

Внутри блеснуло кольцо: золотое, тонкое, но с чистым камнем, переливающимся в мягком
свете. — ...я обещаю, что ни один человек, ни этот город, ни весь мир не смогут нас
разлучить. Никогда.

Женя смотрела на него — неподвижно, глаза блестели. В её взгляде было что-то, что невозможно назвать словами: доверие, любовь и та странная сила, что
всегда отличала её от других.

— Да, — её голос был тихим, но ясным. — Да, Паша, ДА!!!

Шум, будто взрыв, вернулся в зал. Буйвол рявкнул первым, хлопнув ладонью по столу:

— Вот это по-нашему! Вот так!

Маринка прыснула от смеха, прикрывая рот ладонью, Каглай привстал и, растянув
улыбку, выдал:

— Ну, теперь ты, Женёк, не только Дегтя племянница, а хозяйка самой настоящей
династии!

Ира не сдержалась: вскочила с места, глаза у неё сверкали, щёки порозовели. Она
подбежала к Жене, обняла её, а потом Пашу:

— Господи, да что ж это такое...

Дима поднял бокал, глядя на них со своей тихой, редкой улыбкой. Голос его был
ровным, но тёплым:

— За них. За то, чтобы никто никогда не посмел разрушить то, что они строят.

— Горько! — загремел Буйвол, подхваченный Каглаем и остальными.

Паша поднял Женю, обнял её за талию, поцеловал — осторожно, мягко, будто боялся
сломать этот момент. В этом поцелуе было всё: их любовь, обещания, и то, что они оба
знали — мир вокруг может рухнуть, но они будут вместе.

Все подняли бокалы, даже Ворон, который обычно лишь кивал. Волк с Бойцом
обменялись взглядами, усмехнулись:

— Ну что, теперь Паша не только хозяин кулаком, а и сердцем, — бросил Волк, и все
снова засмеялись.

Только Тимур пил молча. Его взгляд задержался на Жене чуть дольше, чем позволено,
и в нём было всё — восхищение, сожаление, боль.

Он поднял бокал, и голос его прозвучал чуть глуше, чем у других:

— За вас. Чтобы вы не потеряли то, что другие так и не нашли...

Они чокнулись. Женя держала Пашину руку, не отпуская, а он — её.

И в этот момент казалось, что весь мир — их.

Музыка заиграла — быстрее, будто весь Фрегат вздохнул и
ожил. Свет над столом стал мягче, заиграли огни гирлянд. За окнами тянулся тёмный
сентябрьский город, а внутри казалось — время остановилось.

Бокалы звенели, голоса то поднимались, то стихали в смехе. Каглай, уже слегка
навеселе, поднял рюмку и, криво усмехнувшись, выдал:

— Женёк, ну всё, теперь ты официально хозяйка половины города. Осторожно, а то
Буйвол ещё приревнует!

— Да иди ты, — рявкнул Буйвол, но без злобы. Маринка прыснула, уткнувшись ему в
плечо, шепнув что-то на ухо. Он только хмыкнул.

Ворон, сдержанный как всегда, аккуратно налил себе коньяка и сказал тихо, но так, что
все услышали:

— Я так понимаю, свадьба — это значит, что мне придётся готовить новые
документы? Чтоб у всех имена совпадали? — он поднял бровь, и даже Дима
усмехнулся.

— А тебе, Ворон, — подхватил Каглай, — придётся не только документы, но и, может,
новое гражданство им оформлять. Кто ж их потом удержит?

Женя лишь слегка улыбнулась, прижимаясь к Паше. Он сидел рядом, рука на её талии,
взгляд — тяжёлый, спокойный, но с тем огнём, который был только для неё.

Дима, держа Иру за руку, наблюдал за всеми. Он редко вмешивался в разговоры — но когда поднимал бокал, все стихали.

— За то, что мы живём не зря, — сказал он негромко. — За то, что у нас есть за что
держаться и ради кого держаться.

— За Женю и Пашу! — громыхнул Боец, подняв свой стакан. Волк подхватил:

— И за то, чтобы мы ещё дожили до их серебряной свадьбы.

— И не сдохли раньше, — мрачно хмыкнул Каглай, но тоже выпил.

Музыка сменилась на медленную. Паша поднялся, потянул Женю за руку:

— Пошли. Твоя песня.

Она встала. Каждый её шаг казался чуть замедленным, словно в кино.

Паша обнял её за талию, притянул ближе. Их движения были тихими, медленными, но в каждом касании
— уверенность и собственный мир, куда никто больше не допускался.

Тимур поглядывал чуть в стороне, делая вид, что смотрит в бокал. Но взгляд его то и дело
возвращался к ним. В этом взгляде было всё — зависть, боль, и та молчаливая любовь,
которую он не мог позволить себе выдать.

— Ну, Тимур, — вдруг тихо сказал Ворон, заметив, — твои шансы тают.

Тимур чуть усмехнулся уголком губ, не глядя на него:

— Они никогда не были моими.

Смех, музыка, гул. Но под всем этим — то напряжение, что каждый из них ощущал,
хоть и не признавался. В этот вечер все старались не думать о завтрашнем дне. О том,
что слишком часто такие ночи — последние светлые, перед тем, как рушится всё.

Когда часы в зале пробили полночь, Женя с Пашей встали.

— Спасибо всем. Это был лучший день, — Женя улыбнулась, её глаза блестели. — Но
теперь... мы поедем.

Каглай подмигнул:

— Главное, завтра не опоздайте на жизнь.

Буйвол поднял бокал в последний раз:

— За королеву вечера!

Они вышли из Фрегата вдвоём.

Ночь была прохладной, город светился неоном и огнями фар. Паша обнял Женю за плечи, они пошли к машине, не спеша.За спиной
остался смех, музыка, гул голосов.А впереди... никто из них не знал, что ждёт дальше.

Они вернулись домой ближе к часу ночи. Подъезд был тихим, свет тусклый, только на
лестничной клетке дежурил знакомый парень из охраны, кивнув им, как тень. Паша
открыл дверь, впустил Женю, тихо захлопнул за собой.

В квартире пахло лёгким ароматом её духов и тёплым деревом — Паша всегда любил
этот запах, он напоминал о доме, которого у него никогда не было.

Женя сбросила туфли, чуть развернулась, проводя пальцами по своему платью.

На коже ещё играли холодные блики от уличных фонарей.

Паша подошёл, обнял её за талию, опустив подбородок ей на плечо.

— Устала? — тихо.

— Нет, — едва слышно. — Просто... хочу, чтобы этот день не заканчивался.

Он развернул её к себе, ладонями обрамил её лицо. Их взгляды встретились. Она, всё
ещё деловая для других, рядом с ним была другой — мягкой, тёплой.

Он поцеловал её, медленно, бережно, будто боялся спугнуть момент.

Их близость этой ночью была не про страсть, а про что-то большее — про ощущение,
что, несмотря на весь этот мир, со всеми его деньгами, кровью и холодом, они были
живыми.

Они дышали одним дыханием, держались друг за друга, словно за единственную опору.

После — тишина.

Лежали в постели. За окном редкий шум машин, где-то вдалеке лай собак. Женя, уткнувшись носом в его плечо, вдруг тихо сказала:

— Знаешь... когда все сидят, пьют, шутят — я смотрю на них и понимаю: всё так
зыбко. Всё может закончиться в любой момент. Даже сейчас.

— Не закончится, — ответил он, сжимая её руку. — Пока я жив — не закончится.

— Вот именно, — Женя едва улыбнулась, — пока мы живы.

Пауза.

Их дыхание в темноте звучало громче, чем любые слова.

— Паша... — тихо, почти шёпотом. — Я тебя люблю. По-настоящему. Не за всё это.
Не за город, не за силу. За то, что ты — это ты.

— И я тебя, — его голос был низким, уверенным. — До самого конца.

Они ещё долго лежали так, молча, слушая, как за окном утихает город.

Утром, Женя проснулась от света, пробившегося сквозь шторы. На тумбочке рядом —
бокал с водой, её телефон маленькая коробочка с кольцом.

Он уже был на ногах, в подъезде слышались шаги и голоса охраны.

Она встала, босиком прошла к окну. Город за стеклом был серым, спокойным, будто
ничего не предвещало. Но внутри у неё было чувство — тяжёлое, вязкое, будто воздух
стал плотнее.

Паша вошёл в комнату, накинув рубашку на голое тело.

— Проснулась? — он улыбнулся, но в глазах мелькнула тень тревоги. — Завтрак
готов. И... Дима звонил. Просил всех к себе.

— Сегодня? — Женя чуть нахмурилась. — После ночи?

— Говорит, срочно. И все уже в курсе.

Она кивнула, не задавая вопросов.

В их мире «срочно» означало, что нужно ехать.

Даже если не хочешь. Даже если чувствуешь, что воздух сегодня другой.

Офис Димы в этот день будто жил собственной жизнью. Телефоны звонили
бесконечно — короткие, резкие гудки, голоса за дверью шептались и срывались на
шёпот, кто-то в коридоре спорил, хлопнула дверь, снова тишина... но не та, к которой
они привыкли. Воздух был плотным, с запахом табака и тревоги, как перед грозой.

Все сидели молча, каждый по-своему.

Буйвол, ссутулившись, вертел в руках огромный перстень, как будто хотел его сломать.

Каглай молча жевал жвачку, взгляд бегал по окну и обратно, но в телефоне, что лежал у него на коленях, не утихал,
звонки шли один за другим.

Ворон сидел прямо, не шелохнувшись, взгляд стеклянный, руки сложены, но зажигалка в пальцах двигалась медленно, по привычке.

Волк и Боец переглядывались, тихо, почти беззвучно переговаривались между собой
— привычный способ снимать напряжение, но их глаза бегали по комнате.

Паша сидел ближе к двери. Локти на коленях, руки сцеплены, спина прямая, взгляд
опущен в пол — но было видно, что он едва сдерживает злость.

Тимур — в другом углу, облокотившись на подлокотник кресла. На лице спокойствие, но глаза следили за
каждым движением Паши и Жени.

Женя же сидела ровно, холодная, будто из стекла, но пальцы вцепились в блокнот — и только это выдавало, что её тоже гложет тревога.

Дима стоял у окна, спиной к ним.Сигарета тлела между пальцами, пепел сгорал, но он
не стряхивал — будто не замечал. Он развернулся резко, сигарету затушил об пепельницу и сказал, не повышая голоса:

— Проверки. Налоговая, прокуратура, ОБХСС. Всё разом.

Он оглядел их, задержав взгляд на каждом.

— Это не просто так. Кто-то давит. Либо... готовят налёт.

Комната будто замкнулась. Даже телефоны в коридоре вдруг стихли. Каглай хрипло выругался:

— Кто? Сверху?

Дима медленно выдохнул:

— Пока не знаю. Но запах — нехороший. Мы для них уже — кость в горле.Он провёл
пальцами по столу, словно по карте, и добавил:
— Готовьтесь. День-два — и начнётся. Нам нужно решить, как встречаем гостей.

Женя подняла глаза:

— Думаешь, это не просто проверка?

Дима покачал головой.

— Нет. Проверка — это ширма. А за ней... кто-то... Кто-то, кто не хочет
говорить, а хочет давить.

Комната звенела тишиной. Даже стук секундной стрелки на массивных часах над
дверью звучал, как молоток по металлу. Дима не садился — он стоял, медленно
проходя вдоль стола, словно зверь, мерящий клетку шагами. Остальные следили за ним
краем глаза, каждый в своей тени.

Первым тишину разорвал Паша. Глухо, не поднимая головы:

— Я говорил, что тянуть эту крысиную «верхушку» за уши — себе дороже. Они нас за
людей не держат, только ждут, когда можно резануть.

Тимур лениво повернул голову, и в его голосе прозвучала сталь:

— Если бы не эти связи, Паш, ты бы сейчас не крышевал ни одного склада. Ты бы до
сих пор в подворотне бегал.

Паша поднял взгляд. Глаза — как два осколка, холодные.

— А ты, выходит, в этих связях купаться любишь? Пока других за горло берут?

Тимур медленно выдохнул, откинулся на спинку кресла.

— Я люблю жить. А не дохнуть, доказывая, кто громче рычит.

Воздух стал ещё плотнее.

Дима резко остановился. Голос был ровным, но в нём чувствовалось, что ещё слово — и кто-то полетит со
стулом.

— У нас не время меряться. Нам нужно пережить ближайшую неделю. И если кто-то
хочет устроить показуху — он может выйти и подождать на лестнице.

Молчание.

Тимур отвёл взгляд первым.

Паша остался сидеть, но пальцы сжались в кулаки.

Дима втянул воздух, коротко бросил окурок в пепельницу и снова сел за стол.

— Значит так. Для этой проверки — нам нужны три линии защиты.

Он загибал пальцы:

— Первая: документы. Ворон, всё должно быть чисто, чтобы даже ОБХСС не за что
было зацепиться. Если юбая мелочь будет упущена — ты сам полетишь за дверь
первым.

Ворон кивнул коротко, не споря.

— Вторая: склады. Паша, твои люди. Всё, что не должно лежать на месте — убирается
сегодня. Никто не пьёт, никто не гуляет. Полная готовность.

Паша лишь коротко мотнул головой.

— Третья: «сверху». Тимур, ты подключаешь всех своих. Узнаёшь, откуда ветер. Если
у нас не налёт, а удар, мы должны знать заранее.

Движения Димы было плавным, но весомым, как выдох перед бурей.

Он коротко кивнул, словно подтверждая невысказанную догму: «Действовать быстро и
без промедлений».

Без слов повернулся к двери и вышел.

Паша последовал за ним, ступая легко, но с той самой силой, что всегда выдавала в
нём хозяина положения.

Женя собрала папку с бумагами, сжимая её чуть крепче обычного, как будто это было
её оружие. Она внимательно посмотрела на всех, затем холодным деловым голосом
сказала:

— По складам всё чисто. Документы оформлены, маршруты утверждены.

Тимур, не спеша, сделал пару шагов к окну, словно ища ответ в уличном сумраке. Его
голос был ровен и сух, но внутри пряталась напряжённая энергия:

— Партнёры готовы, однако на южном направлении возникли вопросы. Придётся
удвоить внимание.

Каглай, привычно нервно теребя пальцами зажигалку, поднял голову, будто ощущая,
что кто-то наблюдает за ним:

— Значит у нас все под контролем.

Буйвол, не спеша поправляя рукав, глубоко вдохнул и сказал с привычным гулким
спокойствием:

— Машины ушли. Поставки идут по плану.

Ворон, с холодным вниманием изучавший бумаги, без особой эмоциональности
отметил:

— Документы в порядке. Легализация отработана.

Один за другим они покидали комнату, уходя в свои отдельные сражения — каждый со
своей тревогой, своей ответственностью, своим грузом. Когда дверь захлопнулась, в
кабинете осталась тишина — густая, почти осязаемая, словно предвестник
надвигающейся бури.

Каглай хлопнул дверцей мерседеса. Вечерный воздух пах мокрым асфальтом и
бензином — дождь только что стих, город блестел, как будто его покрыли тонкой
плёнкой стекла. Неоновые вывески «Гастронома» и «Видеопроката» отражались в
лужах.

Он закурил, прислушиваясь к гулу улицы, и заметил её.

Чёрный Ниссан . Стоял на противоположной стороне, чуть дальше, в тени, мотор —
тихий, фары погашены. На первый взгляд — просто машина, но нутро подсказало: не
просто. Он втянул дым и медленно выдохнул, глядя, как туманный пар смешивается с
сигаретным.

Поехал.

Сначала — плавно, без суеты. Мерс катит, радио бубнит «Алису», город
течёт мимо. Зеркало заднего вида показывало ровный свет фар.

Не близко.

Но и не отстают.

Воротит на проспект — они там. Свернул на узкую улочку — те же фары,
чуть в стороне.

Он сжал зубы.

Дым сигареты обжёг пальцы — он и не заметил, как она догорела.

У офиса, где работала Катюха, Ниссан снова встал в тени. Словно затаился.

Катюха вышла — волосы слегка растрёпаны, плащ не застёгнут, в руках кожаная
сумка. Она улыбнулась, увидев его, и села в машину, щёлкнув дверцей.

— Ты чего такой? — спросила, склонив голову. — Вид у тебя... будто сам чёрт за
тобой бежит.

— Не бежит, — сухо бросил он, выжимая сцепление.

Они поехали.

Радио он выключил.

Только мотор и редкие всплески шин по лужам.

Катюха обняла его за руку.

— Может, заедем куда-то ? Расслабимся...Ты нервный какой-то...

— Потом. — Его глаза не отрывались от зеркала.

Ниссан всё ещё там.

Держит дистанцию.

Не обгоняет, не отстаёт.

— Слушай... — Катюха заметила взгляд. — Они что, за нами едут?

— Заткнись, — отрезал он. — Держись крепче.

Он резко свернул на боковую улицу.

Узкие дворы, серые пятиэтажки, редкие прохожие, которые шарахались, когда Мерс пролетел мимо.

Ниссан пошел следом, чуть прибавив газу.

Каглай чувствовал, как пот стекает по спине.

Сердце колотилось в рёбра, а за окном город казался бесконечным лабиринтом.

— Может в милицию? — Катюха сжала его руку. — Давай хотя бы...

— В какую, мать их, милицию... — зарычал Каглай.

Он рванул на объездную.

Мокрый асфальт блестел, как зеркало.

Линии разметки прыгали, стрелка спидометра ползла в верх.

Фары позади теперь были ближе — слишком близко.

Впереди — грузовик без габаритов, выехавший из тёмного переулка.

Как тень.

Дорога перекрыта наполовину.

— Держись! — рявкнул Каглай, дёрнув руль.

Мерс занесло.

Визг шин. Лязг металла. Машину развернуло, и она боком влетела в бетонный отбойник.

Мир рассыпался на куски — стёкла, искры, крик Катюхи, удар, тьма.

Последнее, что он успел почувствовать — как её пальцы вцепились в его руку, а мир рухнул.

Чёрный Ниссан тихо проехал мимо. Его фары моргнули коротко — как будто кто-то
внутри поставил точку.

На кухне горела мягкая, жёлтая лампа.

Ира сидела за столом, в руках — чашка чая, пар тонкой струйкой тянулся вверх.

Она слегка поглаживала живот, тихо улыбалась — редкий момент покоя.

Дима стоял у окна, курил, глядя в тёмный двор.

Телефонный звонок разорвал тишину.

Звонок был резким, неприятным, будто резал воздух.

Дима поднял трубку.

— Деготь, — коротко бросил он.

На другом конце голос.

Тихий, срывающийся, как будто человек сам не верил в то, что
говорит:

— Дима... Каглая сняли... Авария... С Катюхой... Всё...Насмерть...