Перерезать тьму
Перед ней — трое.
Тени в человеческом обличии.
Высокие, широкие, в чёрных куртках.
Лица — как будто из бетона: ни улыбки, ни злобы. Только пустая, тупая
уверенность силы.
Один шагнул вперёд. С бритым затылком и горой мышц под курткой.
Женя инстинктивно отступила, спиной наткнувшись на холодную стену. Грудь
сдавило. Лёгкие сжались, будто воздуха стало меньше.
— Ну что, попалась, куколка...
Он говорил тихо, почти ласково. И в этот миг, не дав ей сделать ни шага, — резко
взмахнул рукой.
Вспышка боли.
Будто кто-то ударил колокол у неё в голове.
Звон, растущий, пронизывающий, звенящий до рези в глазах.
Перед глазами всё закружилось, качнулось, потемнело.
Последнее, что она успела увидеть — это как стены поплыли.И чья-то рука снова
тянется к ней.
А потом — тьма.
Глухая, как под водой.
Без времени, без цвета, без выхода.
Мотор ревел, как зверь, набирая скорость. Машина мчалась по трассе,
фары выхватывали из тумана обочину, как лезвие фонаря — обрывки реальности.
Руль в руках Димы дрожал от ярости. Он бил по нему кулаками, как по чужому лицу, и с
каждым ударом кричал, будто не в силах больше держать внутри:
— Сука! Сука!! СУКА!!!
Сидевший рядом Паша дышал часто, как после драки. Скулы ходили ходуном.
Каглай на заднем сиденье молчал, но взгляд у него был такой, будто он готов ломать бетон
руками.
Тимур вытянулся, уставившись в окно, будто бы оттуда могло прийти
объяснение.
— Мразь... — выдохнул Паша, почти шепотом, но так, что воздух в салоне будто стал
тяжелее. — Гвоздь... сука... Он же рядом был, рядом! Жрал с нами, ходил с нами, мать его...
— Я его убью, — прошипел Дима, сжав руль до хруста пальцев. — Я лично. Голыми
руками.
Он не договорил. В горле пересохло. Глаза горели.
Машина подъехала прямо к воротам школы. Скрип тормозов, хлопки дверей, гул
шагов.
Они влетели в здание, как шторм — мимо вахтёрши, мимо учеников, не
оборачиваясь на крики. Всё вокруг казалось расплывчатым, будто на плёнке ускорили съёмку.
Только цель — одна.
Кабинет литературы, Ира у доски. Тёплый свет ламп, запах мела и тихий скрип ручки по бумаге.
Дверь распахнулась резко, с грохотом — как взрыв.
Ира вздрогнула, обернулась, и на миг даже не узнала их — в глазах мужчин было что-то, что не часто встречаешь у
живых.
— Что... случилось? — голос Иры дрогнул. Она бросилась к ним, сердце уже
провалилось в живот.
Дима обвёл глазами класс. Медленно, будто в бою.
— Где Женя? — голос хриплый, резкий.
Ира моргнула.
— Она... утром была со мной. Мы вместе пришли. Я думала... я думала, вы её
забрали. Или она сама ушла к вам?
Пауза.
Тишина в классе сгущается.
И тут, с середины класса, робкий голос, будто удар ножом в воздух:
— Вы про Дегтярёву? Я видел, как она с Оныпко выходила... на перемене со школы.
Секунда — и мир застыл.
Дима шагнул вперёд, будто получил пулю в грудь. Паша сжал кулаки. Каглай рванулся
к двери. Тимур уже звонил кому-то, не отрывая телефона от уха. Ира сжала рот, как
будто хотела закричать — но не могла.
Их лица были мраморными.
Словно на них легла тень чего-то необратимого.
Оныпко.
Гвоздь.Женя. Время пошло.
Что-то звенело. То ли в ушах, то ли где-то внутри — высоко, натужно, как если бы кто-
то тянул струну между висками. Женя пыталась вдохнуть, но воздух казался вязким. В
горле — пыль, железо и страх.
Сознание возвращалось, как через воду. Медленно. Судорожно. Сначала — потолок,
мутный, с трещинами. Потом — лампа, мигающая, будто моргала в унисон с её
пульсом. Потом — боль. Висок пульсировал, лицо горело, запястья сдавлены жгутами.
Она была связана.
И воняло — сыростью, бензином, потом. И чем-то ещё.
Чужим.
Женя дернулась — попытка тщетна. Тело не слушалось. Грудь поднималась резко,
будто каждый вдох — через нож. И тогда она услышала голос.
— Ну, наконец-то...
Тихий. Протяжный. Словно кто-то шепчет над ухом. Словно гладит, а потом — резко
вцепляется ногтями в горло.
Она повернула голову.
Едва.
Он сидел напротив.
Ноги вразвалку. Пальцы сцеплены. Куртка чёрная, как смоль. На коленях — пыль.
Взгляд — бегающий, но при этом пристальный, как у хищника. Глаза
тёмные, глубоко посаженные, под ними — тени, синяки, как будто человек не спал
неделю. Щетина. Кожа землистая, болезненная. На скулах — напряжение. На губах —
полуулыбка, то исчезающая, то всплывающая снова, как пена на рту безумца.
— Здравствуй, Женечка, — сказал он и наклонил голову, будто общался с куклой. —
Ты не представляешь, как я ждал нашей встречи... Прямо считал дни. Или, может,
часы. А может... жизни.
Женя смотрела на него. Молча. Несколько секунд. Дыхание выровнялось. Она не
дрожала. В её взгляде — ни слёз, ни мольбы.Только холод.
— Темень... — сказала она тихо, но твердо.
Он замер.
Потом заулыбался шире, наклонился вперёд, почти радостно:
— Вот это да! Какая проницательная. Даже без представления. А я ведь думал
поиграть в загадки... но ты умная. Очень. Говорят, ты сильно любишь читать? По
глазам видно. Такие... ясные. До поры... До поры!
Женя посмотрела на него, словно сквозь.И произнесла:
— Ты уже труп. Дёготь и Брава прийдут за мной.
— Ох... Дёготь... — Темень протянул это имя, как леденец, рассасывая. — Деготь. Грозный, властный, любящий.
Браааааава.... Ну ты и ведьма, девка... растопила его сердце, которое ни одна пуля, ни нож не брали.
Наверное, он гладил твои волосы? Ах, не говори. Не хочу знать. Я сам всё придумаю. Мне так веселее.
Он встал. Медленно.
Тело у него двигалось странно: то с грацией кошки, то с рывками, как у сломанного манекена.
Подошёл вплотную. Присел на корточки. Женя не отводила взгляда.
Темень провёл пальцем по её щеке. Долго. Медленно. Потом сжал ей лицо в ладони —
грубо, резко, больно.
Она вздрогнула, но не отвела глаз.
— Знаешь, в чём твоя проблема, Женя? — прошептал он почти вкрадчиво. — Ты
думаешь, что мир — это шахматы. Ходы, логика, любовь, верность. Но это... это не
шахматы. Это мясорубка. А ты...
Он вдруг отстранился, а потом — ударил. Изо всей силы.
Лицо Жени мотнуло вбок, скулы взвыли от боли, в ушах снова зазвенело.
— ...а ты просто фарш. Поняла? Фарш.
И добавил тише, склоняясь к ней, почти ласково:
— Но ты будешь вкусным фаршем. Обещаю.
Темень выпрямился и отошёл в тень. Женя осталась одна. Со звоном в ушах, с болью в
лице. Но с верой...
Они вылетели на улицу, будто задыхаясь. Мороз ударил в лицо, воздух был колючим,
но никто не чувствовал. Дима шёл — быстро, порывисто, с той хищной злостью,
которая распирает изнутри, когда на кону — всё. Паша почти не отставал. Его взгляд
метался, руки дрожали. Он обернулся и крикнул:
— Куда он её повёл ?! Куда, блядь?! КАКОГО ХУЯ ОНА РЕШИЛА ИМЕННО СЕЙЧАС ПОПЕРЕТЬСЯ В ШКОЛУ!!!
МЕСЯЦ СУКА НЕ ХОДИЛА!!!!!!!!
— Надо думать! — рявкнул Дима, как выстрел. — Спокойно! Он же не будет её по
улице водить долго... рядом что-то!
— Сука... — Паша выругался, сжимая кулаки до белых костяшек. — Он же знал, когда
нас не будет. Он выждал! Всё просчитал, мразь!!!
— Блядь... — Дима остановился, хватаясь за голову. — Школа, перемена... Он не мог
далеко уйти... не мог! Слишком опасно.
— Пешком. Он вёл её ПЕШКОМ, — прошипел Паша, словно гвоздь между зубами.
Тимур шагал чуть сзади, не отрываясь от телефона, сказал:
— Пацаны видели, куда они сворачивали. За стадион пошли. Говорят там стройка ещё осталась, возле котельной.
Паша ударил кулаком по перилам, закричал в небо, не сдержав себя:
— Сука-а-а-а-а-а!!!!
— Там никого не бывает! — добавил Каглай. — Даже бичей выгнали осенью!
— Он туда её и завёл, — проговорил Дима, уже не глядя ни на кого. — Мразь. Проклятая гнида.
Его глаза были не просто тёмные — это был омут. Глубокий, страшный. В нём горело
что-то, что уже не спасти.
Он достал сигарету, поднёс к губам, но так и не закурил. Рука тряслась.
— Тимур, — повернулся он, голос — как нож по стеклу. — Собирай своих!
— Уже, — кивнул тот мгновенно. — Два бойца рядом. Остальные через десять минут подтянуться .
— Пусть берут стволы. Без них не лезем. Ни шагу туда без оружия. — Каглай, — обернулся Дима, — поднимай всех Вкладышей. Всех.
Каглай молча кивнул и вытащил из кармана блокнот с номерами. Листал быстро, как
по накатанной, но лицо у него было мрачнее ночи.
— Паша, ты со мной. — Дима посмотрел ему в глаза.
Паша молча кивнул. Слова были уже лишними. В нём пылала только одна мысль — Женя. Только бы успеть...
Они сели в машину — быстро, без слов. Мотор завёлся с первого раза, и сразу
взвыл.
Время пошло.
И кто-то в этом городе должен был сегодня умереть.
Шаги гулко катились по бетонным стенам, будто кто-то вёл счёт её страху. Сквозь
полумрак нависли двое — мясистые, вонючие, с уродливо довольными рожами.
Один — лысый, с золотой цепью, похожей на стянутую с убитого зэка. Второй — с тонкой
серёжкой и грязными пальцами, исписанными чернилами, как у школьника. Только эти
пальцы уже были в крови.
— Ну чё, принцесса... — протянул лысый, склонившись к ней и медленно втягивая
воздух сквозь зубы. — Босс, она — как огонь. Может, хватит театра?
Где-то в тени послышался сухой шаг. Один. Второй. И Темень вышел — как будто мир
сам отшатнулся назад.
Лицо — мрамор. Никаких эмоций. Только глаза, как две гнилые дыры, в которых
булькала бездна.
— Тише, — произнёс он, не глядя на громил. — Мы культурные. Сначала — разговор.
Женя и я... мы должны закончить начатое.
Он подошёл, сел рядом. Чересчур близко. Его присутствие давило — как пыль,
забивающая лёгкие.
— Ты знаешь, зачем ты здесь? — голос стал мягче, коварно почти ласковым. — Нет?
Ничего. Я объясню. Ты — ключ. Не королева, как ты о себе думаешь. Не даже ферзь. Пешка. Но такая,
которую мы... подорвём изнутри.
Он склонился к ней, дыша в лицо гнилым мясом и дымом. Его слова вонзались, как
занозы.
— Мы поставим тебя перед Дегтем. Перед Бравой. Грязная. Связанная. Распластанная.
А потом — пустим по кругу. Медленно. Методично. Пусть смотрят. Пусть рвутся,
корчатся, ползут... умоляют. А я буду смотреть на их лица. Особенно — на Димино.
Знаешь, Женя, я мечтаю увидеть, как из его ледяного спокойствия останется только
визг. И все ради тебя.
Он вдруг взревел и ударил кулаком в бетон рядом с её виском. Гул прокатился по
подвалу, с потолка посыпалась пыль.
— Ты думаешь, они тебя вытащат?! — зарычал он, схватив её за волосы и дёрнув голову
назад. — Думаешь, вытащат?! Они будут слушать, как ты орёшь, как мясо рвётся у
тебя между ног... и ничего не смогут. Ни-че-го.
Женя вся была в царапинах, губа распухла, на скуле — ссадина.
Он ждал слёз. Мольбы. Он ждал слом.
А она... просто смотрела.
— Если я и закричу, — прохрипела Женя сквозь разбитые губы, — то не потому что
боюсь. А потому что знаю, что ты сдохнешь первым. И я это увижу. Я запомню, как ты
будешь корчиться... и улыбнусь.
На секунду — короткую, как вспышка — его лицо перекосилось. Что-то сломалось
внутри. Ненадолго. И снова собралось в бездушную, мерзкую улыбку.
— А ты упорная, тварь... — сказал он уже хрипло. — Но это пока. Мы не спешим. Мы
не ломаем игрушку сразу. Сначала... гнём.
Он кивнул своим.
— Ребятки, давайте потихоньку. Красиво, без фанатизма. Чтобы дышала. Чтобы
стонала. Чтобы... просила.
Громилы ринулись к ней, как гончие. Один потянул за волосы, второй — схватил
за плечи. Женя извернулась, как могла, рывком освободила одну руку — врезала
локтем в переносицу ближайшему. Тот взвыл, зарычал. Темень смотрел, как режиссёр,
как садист...
— Ты будешь умолять, Женя, — прошептал он. — Не их, меня.
Моторы надрывались на последнем издыхании. Колонна из трёх машин неслась по
разбитым улицам — через частный сектор, где крыши склонились к земле, мимо
провалов асфальта, где ещё лежал подтаявший снег.
Резкий поворот — и вот он, пустырь. Ржавая сетка по периметру, облезшие бетонные плиты, скелет строящегося
здания, заброшенный ещё с восемьдесят пятого. Здесь пахло сыростью, гнилью и
старой злой кровью.
Машины влетали одна за другой — тормоза визжали, снег срывался из-под колёс,
брызгая по сторонам чёрной кашей. Воздух — как перед грозой, только вместо молнии
— злость, вместо грома — страх.
Дима вышел первым. Молча. Медленно. Глаза — пустые, но в глубине тлел огонь,
который вот-вот сорвётся в пламя. Даже Каглай, подбежавший сзади, замер — словно
испугался, что один взгляд этого человека может прожечь его насквозь.
— Здесь, — выдохнул Каглай. — Вон там вход, видишь? Через
железную дверь. Вниз. Подвальное помещение, типа угольной ямы. Мы там раньше
бухали... Чёртова нора.
— Сколько входов? — голос Димы был как удар — низкий, глухой, без эмоций.
— Один рабочий. Второй — в завале, там только крысы пролезут.
Дима кивнул. В это время подкатили ещё машины — Тимур и его люди.
Тимур вышел хладнокровно, не торопясь. Пальто расстёгнуто, рука проверяет затвор.
Его бойцы — без слов, без суеты — заняли позиции. Лица у всех одинаковые: серые,
спокойные, готовые к крови.
Вкладыши с Каглаем нервничали, переглядывались, но молчали. У каждого — что-то
под курткой: кто обрез, кто нож, кто кастет. Это не была разборка. Это была месть. И
каждый это понимал.
— Все по местам! — рявкнул Дима. — Замкнуть периметр. Никого не выпускать.
Собаки, крысы — никто, мать их, не выйдет отсюда!
— Если выбегут? — спросил Тимур спокойно.
— Выносим.
Паша дрожал. Его трясло. Он не мог стоять спокойно. Его разрывала ярость, паника и
чувство вины.
— Паша! — Дима резко повернулся к нему. — Со мной. Ни шагу в сторону.
Слышишь?
— Я... понял... — Паша сжал зубы. Лицо — белое, пот стекал по вискам.
Каглай сунул Диме обрез.
— В голову бей. Там не дети. Там шакалы. По слухам, у Теменя пара людей с
автоматами. Будь готов.
Дима молча взвёл курок. Ржавая железная дверь распахнулась с глухим грохотом.
Первым шагнул внутрь Он. За ним — Паша, и за ними тенью — вся боль этого дня.
Запах — вонючий, тяжёлый, будто весь воздух пропитан пылью, потом и страхом.
Лестница вниз. Бетонная. Узкая. Сырая.Голоса. Приглушённые, но близкие. И среди
них — Женин голос.
— ...пошёл на хрен... не трогай... я не боюсь... не боюсь вас, мрази...
Паша сжал кулаки. Он заскрипел зубами так, что один из клыков хрустнул. Глаза
налились кровью. Он рванул вперёд, но Дима схватил за воротник.
— Стой! Тихо! Мы сделаем это правильно.
— Они её бьют, Дим... Они её...
— Да. Но если мы вломимся не вовремя — её же и убьют. Ты хочешь этого?
Паша мотнул головой. Нет, но сердце рвалось на части. Оно было уже там, внутри, с
ней.
Они спустились. Подвал был просторный, но мрачный. По углам — бетонные
колонны, старые стеллажи. И в центре — она. Женя. С ног сбитая. Лицо в крови.
Колени дрожат, руки — в царапинах, один глаз уже заплыл.
Темень стоял над ней. Прямой, как гвоздь. Его взгляд был пустым. Из тех, кто видит
человека — как сломанную куклу. Рядом — трое амбалов. За ними — люди с оружием. Автоматы.
Пистолеты.
Он нагнулся к ней, ухмыльнулся.
— Мы отдадим вашу плоть псам!
Женя плюнула ему в лицо.
Он медленно вытер щёку. Улыбка не пропала.
— Смелая....
Он поднял руку. Амбал подошёл ближе. Резко — удар. Женя отлетела в сторону, глухо
стукнувшись об стену. Стон. Больше — ничего.
Дима только кивнул — и всё началось.
Дверь вылетела с треском, как кость под сапогом. Почти одновременно раздался
выстрел. Потом второй. Внутри — вспышки, крик, перекрытый грохотом. Кто-то упал.
Кто-то заорал. Кто-то выстрелил в ответ, но поздно. Слишком поздно.
— Работаем! — рявкнул Тимур, и его люди хлынули внутрь, как чёрная вода.
Бой начался. Первый, кто ворвался — Ворон. Тихий, быстрый, как смерть. Он
двинулся по флангу, вырубал по двое, почти не тратя патроны. Только выстрелы в
упор, только голова — хладнокровно, будто по учебнику. Позади — Волк, в кедах и с
ножом. Скалился. Плевать на пули. Его рвало вперёд, как зверя.
— Лежать, сука!!! — орал Буйвол, разнося стену прикладом. Он шёл напролом, без
укрытий, с обрезом в руках и лицом, которое обещало смерть каждому, кто не успеет
сказать "мама".
Кто-то из Теменевых попытался выбежать — и тут же схлопотал пулю от Бойца. Тот
был с глушителем, и каждый его выстрел звучал, как приговор: пх! пх! — и готово.
Два тела — и снова тишина.
Дима сжимал в руках обрез, прижав его к груди, как костыль ярости.
Он не кричал. Не дышал почти. Просто шёл вперёд, целясь, стреляя — точно,
методично.
Паша — совсем другое дело. Он влетел, как огонь. Он не видел лиц — только руки,
которые могли тронуть её. Только силуэты, которые могли её держать. И каждый из
этих силуэтов — должен был исчезнуть. Он бил, стрелял, кричал, кусался, как
бешеный. Его не могли остановить.
— Женя!! — заорал он.
И тут — время будто встало.
В углу, за разбитыми ящиками, в грязи и пыли, Женя. Глаза в шоке, губы в крови. А за
её спиной — Темень. Хмурый, злой, как зверь. Обнял её за шею, как куклу, нож плотно
к горлу, прижал, как щит. И шаг за шагом отступал вверх по металлической лестнице,
пятясь, волоча её за собой.
— Назад!! — рявкнул он, утыкаясь щекой в её волосы. — Назад, суки!! Или я ей
глотку перережу!!!
Паша замер.
Всё его нутро взревело.
Он видел только одно: кожа её шеи и блеск лезвия.
— Пусти её... — выдавил он. — Я тебя разорву...
— Да? Подходи. Только сыпнешь — и она кончилась, — Темень пялился вниз, глаза
бегали. Он дышал тяжело, испуганно. Он чувствовал, как всё летит в тартарары. Как
всё, что он строил, тонет в крови.
Тем временем началась настоящая резня.
Тимур шёл как тень. Он метнул нож — прямо в одного из ублюдков, что выскочил с
дробовиком. Прямо в шею. Парень рухнул, захлёбываясь. Следом — Ворон, с хриплым
криком, ударил в грудь другого, впечатывая его в стену. Хруст рёбер. Писк. Тишина.
Буйвол хохотал, как псих. Шёл напролом. Прямо грудью на пули, не останавливаясь.
Обрез грохотал, как молот. Он снёс одному полголовы. Второму — пробил живот.
Пахло кишками. Пахло гарью.
— Всё!! — кто-то из теменевских выбежал, раскинув руки. — Не надо!!
Ответом был точный выстрел от Бойца — прямо в лоб. Ни суда, ни переговоров. Пуля — всё, что вы заслужили.
— Ты думаешь, я её отпущу?! — Темень кричал сверху. — Ты думаешь, я просто
уйду?!
Женя не плакала. Не кричала. Только дышала быстро, глядя вниз — туда, где Паша.
Где её спасение. Где ярость в его глазах. Где её конец — или её жизнь.
И тут грохот. Волк прорвался сбоку, как дикий зверь, размахивая арматурой, будто
мачете. Он заорал, ударил — и один из подручных Теменя вылетел в бетонную
колонну, оставив на ней кровавое пятно и зубы.
Дима шел молча. Через трупы. В каждом его шаге — приговор. Он поднял пистолет.
Темень заметил.
— Опусти, блядь!! Я сказал!!
— Ты тронешь её — и я тебя лично сожгу, — голос Димы был ровный, спокойный, но
холодный, как лёд.
— Ты слишком много веришь в себя! Думаешь, тебя не сломать?! Да я её перед тобой
пустить могу по кругу! Понял?!
— Паша, — тихо сказал Дима, не отрывая взгляда от Теменя. — Сейчас.
Паша сдвинулся на шаг. Ещё. Темень вжал нож сильнее. Капля крови. Женя тихо
зашипела от боли.
— Ещё шаг — и ей конец!
— Ты ошибся, — прорычал Паша, — ты не достоин даже дышать рядом с ней!
И тогда — вспышка. Выстрел. Гром. Всё перемешалось.
Ворон ударил сбоку, бросив нож — точно в плечо Теменю. Тот взвыл, выронил нож.
Женя упала, скатившись по ступеням. А Паша уже был там. На лестнице. Он взлетел
вверх, с ревом, с глазами зверя.
Он ударил. Один раз — по лицу. Второй — в живот. Третий — по ребрам. Темень
рухнул, задыхаясь. Но Паша не остановился.
— Это за неё! Это — за слёзы! Это — за каждую твою, сука, угрозу!!
Он бил, пока руки не заболели. Пока кровь не забрызгала перила. Пока Тимур не
подошёл и не оттащил его, сжав за плечи:
— Всё. Всё, брат. Она жива.
Женя сидела, обхватив себя руками. Паша метнулся к ней, упал на колени, обнял, не зная, как. Не зная, что сказать.
Она дышала, прерывисто. Смотрела на него — будто издалека.
— Ты пришёл... — прошептала.
— Я всегда приду, — ответил он, и голос его дрожал. — Всегда.
Темень лежал на полу, харкая кровью. Лицо — разбито. Плечо залито алым. Один глаз
напух, второй бегал по сторонам — как у крысы, которую загнали в угол.Гулкая
тишина — такая, что звенело в ушах.
Бойня закончилась. Стены были забрызганы кровью, по полу — тела.
Запах пороха, железа, страха. Густой воздух — как будто можно было его резать ножом.
Женю уже увели — Паша держал её в обнимку, прижав к себе, словно боялся, что её
могут снова вырвать. Его глаза были пустыми, вены на шее вздуты, кулаки в крови. Он
даже не слышал, как кто-то окликнул его.
Тимур молча стоял у стены, сжав челюсти до хруста. На его лице — не было
выражения. Только сжатая до белых костяшек рука, всё ещё сжимавшая пистолет. Он
опустил взгляд на ботинок — под ним хрустнул чей-то зуб.
Буйвол сидел, прислонившись к сломанной двери, разрывая окровавленную футболку,
чтобы перевязать руку. Он дышал медленно, глядя перед собой: взгляд не
фокусировался ни на чём — как будто он всё ещё бил. Всё ещё ломал.
Ворон курил, не глядя ни на кого. Его ладони дрожали. Но лицо было мраморно-
спокойным. Он втягивал дым и выдыхал его как пепел, не отрывая взгляда от стены, на
которой отпечаталась чья-то последняя кровь — пятно в форме ладони, словно крик.
Волк и Боец сидели рядом, покрытые чужой и своей кровью. Боец кашлял, стирая с
лица грязь. Волк держался за бок, где пуля прошла навылет, но молчал — ему повезло.
Им повезло. Но не всем.
На полу лежали пятеро из своих. Вкладыши. Мальчишки. Те, кто ещё вчера
рассказывал глупые байки у костра, кто спорил, чья "девятка" мощнее. Теперь —
молчали. Глаза открыты. Пустые. Один — с простреленной шеей, другой — с
пробитым животом, третий просто не успел увернуться.
Темень потерял всех.
Все его люди — пали. Как псы, окружённые волками. Они стреляли, кричали, бросались с ножами, но каждый пал. Кто-то с пулей в лбу. Кто-то с
шеей, перерезанной Вороном. Один — вообще отлетел с лестницы, когда Паша вышиб
ему грудную клетку ногой.
Место боя — теперь не место.
Это был морг без крышек.
Кровь — ручьями. Кровь — каплями на лицах. Кровь — в воздухе.
Но хуже всего была не кровь.Хуже — была тишина. Слишком полная. Слишком... окончательная.
Дима стоял в центре. Он смотрел на тела. На своих.На чужих.На Теменя — ещё живого, ползущего, захлёбывающегося в собственной крови.
А потом — двинулся вперёд, медленно.И все расступились. Потому что теперь — был его черёд.
Темень полз. Кровь текла из носа, из уха, по шее — горячая, вязкая. Одежда порвана.
Рука не слушалась. Он судорожно цеплялся пальцами за бетон, будто тот мог
вытащить его из бездны. Но бездна уже была внутри.
И шаги.Тяжёлые. Ровные.
Дима вышел из темноты, как из пекла. Не быстро — намеренно. Вся его фигура была
как вырублена из камня: плечи прямые, лицо мёртвое. В глазах — не злость, не месть,
не ярость. Там было что-то пострашнее. Покой. Решимость.
Темень поднял голову. Попытался сесть, захрипел, закашлялся. Кровь пошла
пузыристая — лёгкое было пробито. Он знал. Он уже знал.
— Думаешь... победил? — выдохнул он, судорожно. — Думаешь, это... конец?
Дима молчал.
— Ты же такой же... как я... — Темень закашлялся, склонился к полу, плюнул. — Просто тебя спасли. Увели. А меня — бросили.
Он поднял мутный взгляд:
— Я держал рынок. ХБК. Груз. Ты видел, как они смотрели на меня? Как дрожали. Я
построил это страхом. А ты? Ты построил Вкладышей на дружбе? Ха... Дружба — сдохнет первой.
Дима приблизился. Один шаг. Второй. Пистолет — в руке, опущен. Лицо мёртвое.
— А та... — хрипло продолжал Темень, — сучка... твоя. Мы почти начали. Прямо у
тебя на глазах хотели. Ты видел, как она дрожала? А знаешь, что было бы потом? Мы
бы связали тебя. И ты бы смотрел, как она...
Щелчок.Дима взвёл курок. Медленно.
Темень дернулся, замолк. Потом — усмехнулся.
— Вот и всё... да? Конец дерьмовой жизни. Давай. Сделай это. Стань мной.
Дима посмотрел на него, будто не слышал.
— Ты ошибся, — тихо сказал он. — Я не строил Вкладышей на дружбе. Я строил их —
на вере.
Пауза.
Темень дышал тяжело, судорожно.
— Но есть разница, — добавил Дима, — между теми, кто держит за горло... и теми,
кто держит за спину.
Темень понял. В последний момент. Увидел в глазах Димы не жестокость —
беспощадность. Без эмоций. Без игры.
Выстрел.
Пуля вошла ровно.
Лоб.
Центр.
Темень повалился на спину, и даже не застонал.
Просто — затих.
Словно всё это было не про него.
Дима ещё мгновение стоял, смотрел на тело. Потом — убрал оружие, выдохнул и
повернулся.
Снаружи было уже темно.
Где-то внутри уже трещал огонь — догорели остатки чужого мира.
Женя сидела на капоте машины, прижавшись к Паше. Он держал её крепко, обеими руками, как будто
боялся, что отпустит — и она исчезнет. Он шептал ей что-то у уха, целовал в висок,
прижимал ладонью к себе, будто грел.
Она уже не плакала. Только дрожала. Мелко, как от лихорадки. Её глаза были
пустыми, но в глубине — тлела искра. Она будто возвращалась из очень далёкого,
чёрного пространства. Потихоньку. По миллиметру.
— Всё, всё, красивая, я тут... — Паша гладил её по спине, по спутанным волосам. — Я
с тобой. Всё уже позади. Они тебя не тронут больше, слышишь? Никогда.
Женя не отвечала. Только стиснула его куртку, как будто держалась за единственную
ниточку реальности. Ветер прошелестел по земле, задев сухую листву, и откуда-то
изнутри, глухо, она сказала:
— Паша...
Он чуть отстранился, посмотрел ей в глаза. В них не было слёз. Только бескрайняя,
всепоглощающая любовь и истощение.
— Я так... люблю тебя...
Паша закрыл глаза. Его лицо, испачканное кровью и сажей, дрогнуло. Он ничего не
сказал — просто взял её за лицо обеими руками и стал целовать. Осторожно, едва
касаясь губ — в уголок рта, в щёку, в лоб, в каждый порез, в каждую царапину.
Его губы прошли по ней, как по святыне.
— Я тоже тебя люблю, — выдохнул он. — И буду любить всегда. Даже когда всё
сгорит. Даже если сам исчезну. Всегда.
Они поцеловались — легко, трепетно. Как будто боялись разбудить боль. Она
прижалась к нему, уткнулась носом в шею. Он обнял её крепче.
Мир исчез.
Остались только двое.
Сзади хлопнула дверь. Из здания, окутанного копотью и теменью, вышли остальные.
Они замерли на пороге и на секунду уставились на Пашу и Женю. Потом Буйвол
хлопнул Ворона по плечу:
— Ну, бля... кино.
— «Любовь и пули», — усмехнулся Ворон, выпуская дым.
Все переглянулись — тяжело, по-своему умильно. У каждого внутри горело, но в этой
минуте было хоть что-то, что давало выдохнуть.
А Тимур стоял в стороне. Он не пошутил. Не улыбнулся. Только смотрел. На Женю. Как она прижалась к Паше, как
тот гладил её.
Он понимал: не имеет права.
Она не его.
Но чёрт возьми, как же больно было сейчас быть им.
Он бы отдал многое, всё — чтобы быть на месте Паши.
Хоть на секунду.
Из дома вышел Дима.
Он шёл медленно, в полумраке, в тишине.
Его ботинки оставляли кровавые следы на ступенях. Он прошёл мимо тел, не оглядываясь. Лицо
было каменное. Глаза — потемневшие. Руки ещё сжимались в кулаки.
Женя подняла голову. Увидела его. На секунду — только его. И встала. С трудом.
Колени дрожали, тело протестовало. Щёки болели от побоев, губы — трескались при
каждом вдохе. Но она встала. Шатаясь. И пошла к нему.
Неуверенно.
Как будто сквозь лёд.
Дима бросился к ней. Подхватил. Обнял. Уткнулся в макушку, прижал к себе так, что
едва дышал.
— Прости, прости, моя красивая, прости меня... — шептал он. — Это я... всё это я... Всё из-за меня...
Женя схватилась за него, как за отца, как за последнюю опору. И расплакалась.
Беззвучно, но судорожно. Он гладил её по волосам, по голове, целовал макушку, снова
и снова.
— Я не спас тебя... Я не уберёг. Я...
— Нет... — прошептала она. — Ты прости меня, Дим... За всё. За то, что была
глупой... За то, что не слушалась. За то, что не поняла, как ты меня любишь.
Она прижалась к его груди.
— Ты же моя семья. Ты же мой родной. Ты у меня... как небо. Как корни. Ты — мой дом. Я в тебя, как в
землю. Пусть всё сгорит — но если ты есть, значит, и я есть.
Он сжал её крепче.
— Я всё исправлю. Я тебе клянусь, Женя. Клянусь всем, что есть.
— Мне ничего не надо... — прошептала она. — Только чтобы ты жил. И Паша. Вы —
моё всё.
Вокруг всё стихло.
На обугленной, усыпанной пеплом земле стояли люди — избитые,
уставшие, с пятнами крови на лицах, с отбитыми руками.
Но в этой тишине... вдруг стало светло.
Хоть и без солнца.
Женя стояла между двумя самыми родными мужчинами. И даже слёзы, даже боль —
не могли затушить в ней эту жизнь, что горела теперь ещё сильнее.