КАЖДОМУ СВОЁ

Школьный коридор встретил Женю тишиной, гулкой и напряжённой. Как в пустой
церкви. Будто даже звонки звучали глуше. Даже двери закрывались мягче, осторожнее.

Она шла медленно, по серому полу, а взгляды — невидимые, колючие — уже
цеплялись за спину. Кто-то приоткрыл дверь в кабинет и тут же её прикрыл. Кто-то
стоял у окна и резко отвернулся, притворившись, будто смотрит на деревья за стеклом.

Женя чувствовала всё. Кожу будто обжигали.

С тех пор как убили Андрея, она не появлялась в школе. Ни на день. И теперь, войдя в
класс, она ощутила этот разрыв — будто прошёл целый год. Десять лет. Жизнь
назад.

Все замолчали.

Не просто замолчали — как в фильмах про смерть. Замолчали так, как будто кто-то
внёс гроб.

Женя остановилась у двери на долю секунды. И пошла к своему месту. Ее парта
осталась пустой. Она знала, что так и будет. Никто не сел туда. Ноги будто налились
свинцом. Сердце заколотилось неестественно быстро, отчего пальцы задрожали. Но
снаружи — лицо, как маска. Спокойное. Тихое. Она села. Положила руки на стол. И не
подняла глаз. Не хотела. Не могла. А потом... почувствовала.Прямо в центр груди.

Пустоту...

Будто мир чуть покачнулся, и сквозь него что-то ушло навсегда. Как будто рядом с ней
— не пустая парта, а чёрная дыра.

Женя медленно повернула голову.И посмотрела.На его место. На его стул.

На его угол, где он всегда чиркал на парте ручкой или
подкидывал монетку.И будто бы он только что вышел.
Буквально минуту назад, и сейчас вернётся.

Слёзы сами подступили. Горло сжалось. Перед глазами — будто рябь в воде.Она
уткнулась в тетрадь, но строки поплыли. Линии дрожали. «Андрей... ну почему ты...»

Она не услышала, как подошёл Гвоздь. Тот встал сбоку, держал в руке дневник, как
щит. Неловкий, долговязый, с этой вечной своей глупой чёлкой и глазами, в которых
теперь было меньше шутки и больше — боязни.

— Привет, — сказал он тихо. Почти шёпотом.

Женя подняла глаза. Медленно. Без эмоций. Просто — устало.

— Привет, — отозвалась. Голос — сухой. Глухой.

Гвоздь поёрзал, посмотрел на пустую парту рядом.Сделал шаг, будто собирался сесть.

— Можно?.. — нерешительно спросил он. — Ну, рядом сесть.

Она посмотрела на него прямо. Холодно. Жёстко. Словно не было ни подъездов, ни
смешков за школой.

Как будто он — просто кто-то, кто оказался не в том месте.

— Нет, — коротко ответила она.

Он замер. Словно получил пощёчину. Даже дёрнулся. Но не обиделся. Не
возразил.Просто... отступил.

И сел за парту дальше.

Женя снова уставилась в тетрадь. Руки всё ещё дрожали. В голове звенело.Сердце
разрывалось от чего-то такого, что нельзя было назвать. Ни словами, ни чувствами.

Снаружи — февральская оттепель. Снег, ещё вчера лежавший сугробами, теперь
съёжился, посерел, таял у обочин, превращаясь в тяжёлую жижу. Капли текли по
стеклу, как слёзы, не вытертые рукой. Тяжёлые, медленные, вязкие. И от этого было
ещё горше — будто сама зима, уставшая, плакала по тем, кого унесла.

День пошёл будто по замедленной перемотке.

Каждый урок — как испытание. Каждый взгляд — как лезвие.

Некоторые одноклассники старались вообще не смотреть в её сторону, будто боялись
случайно вызвать её на разговор. Другие — наоборот, косились украдкой, словно
искали в её лице ответ на что-то, чего не понимали. Что-то, чего боялись. Женя
старалась не реагировать. Сидела тихо, писала, читала, даже не всегда вслушивалась.

Только когда называли по имени — тогда кивала, коротко отвечала. Как будто бы
снова стала обычной ученицей. Как будто бы...

На большой перемене пошла в буфет. Там тоже — пауза. Молча пропустили вперёд.

Даже баба Лида с выдачей не спросила ничего, просто молча подала чай. Женя села за
уголком, одна. И допив, медленно вернулась в класс.Её внутренний мир напоминал
замёрзшую лужу — снаружи ровная, гладкая, а под ней — мутная глубина и трещины.

Дышать в этом было тяжело, но она держалась.

Последним уроком была литература. Когда прозвенел звонок, класс привычно замер.
Некоторые раскрывали учебники, другие переписывали у соседей.

Ира вошла почти бесшумно. В строгой белой блузке и мягкой тёмно-синей юбке, с
аккуратно заколотыми волосами и очками, которые она редко надевала. У неё всегда
был тот особый запах — лёгкий, холодный, как пергамент и ваниль. И походка —
спокойная, уверенная, сдержанная.

Она зашла, привычно оглядела класс, как всегда — взглядом, не задерживаясь. Но
когда глаза её остановились на последнем ряду — на Жене — Ира словно замерла на
полшага. Губы чуть приоткрылись, руки сжали папку.

Женя смотрела прямо.С выражением, которое трудно было назвать улыбкой, но и без
него она светилась.

Немного растерянно, немного упрямо.

— Женя... — сказала Ира сдержанно, но в голосе дрогнуло. — Я очень рада тебя
видеть.

— Спасибо, — коротко кивнула Женя, глядя ей прямо в глаза.

Ира глубоко вдохнула, медленно подошла к учительскому столу. Раскрыла журнал,
чуть тронула пальцами страницы. Но что-то в её движениях стало другим — как будто
весь урок теперь крутился только вокруг одной точки в классе.

Урок закончился, в этот раз казалось быстрее чем обычно.Слова Иры где-то ещё
витали в воздухе, но в голове у Жени они не задерживались. Она просто сидела —
будто бы отрешённая, чуть покачивая ногой, уставившись в край парты.

Одноклассники один за другим поднимались и выходили из класса.Когда хлопнула
дверь за последним, в классе будто стало тише, чем обычно. Ни скрипа стульев, ни
шелеста страниц. Только их дыхание. Женя подняла глаза — и в тот же миг
встретилась взглядом с Ирой.

Они обе вскочили почти одновременно.Женя первой сделала шаг, Ира — второй. И всё, они обнялись.
Без слов, без театра, без лишних движений. Просто обнялись, крепко, с силой, с
дрожью. Женя вцепилась в плечо Иры, уткнувшись носом в её ключицу, словно хотела
туда провалиться и исчезнуть. А Ира держала её обеими руками — нежно, как-то по-
сестрински.

— Я так рада... — выдохнула Ира в её волосы. — Очень рада, что ты пришла.

Женя отстранилась чуть, не до конца, только чтобы увидеть её лицо. Глаза у неё были
влажные, но взгляд — упрямо живой.

— А я не знаю, чего я ждала... — сказала она. — Хотела прийти. Но когда зашла,
поняла, что чужая здесь.— Здесь всё какое-то... не моё. Понимаешь?

— Тяжело?

Женя кивнула. Губы сжались в нитку.

— Все на меня смотрят, как на... как на собаку, которая не туда забежала. Как на
прокажённую.
Все знают, с кем я, кто я. И никто не скажет это в лицо, но видно по глазам — страх,
осуждение... И вот это пустое место за партой.
Где сидел Андрей... — она вскинула глаза, и там, за ресницами, уже блестело. — Я смотрю туда — и будто он ещё здесь. А потом понимаю
— нет. Не вернётся...никогда.

— Женя... — Ира взяла её за руку, тёпло, живо. — Люди думают, что знают, кто ты.
Но никто из них не видел тебя настоящую. Не знал, какой ты была, когда у тебя
тряслись руки после смерти Андрея. Или как ты молчала всю ночь, сидя на кровати,
потому что не могла дышать. Они видят фасад, Женя. Только фасад.

Женя покачала головой.

— Просто... сегодня я даже домой не хочу. Я поссорилась с ними. И с Пашей, и с
Димой. Они что-то замышляют, план какой-то. И, конечно же, «Женя, сиди дома», «Женя, жди
нас». Знаешь, как будто... они мной пользуются, когда удобно. А когда неудобно,
Сразу — «дома сиди».

— Это из-за сегодняшнего? — Ира внимательно посмотрела в глаза. — Дима мне с
утра звонил, сказал, что не сможет заехать... Я сразу поняла — что-то готовят. Он
был... таким, как перед бурей.

Женя молча кивнула. Потом резко смахнула волосы со лба.

— Меня просто... бесит, что они решают за меня. Все и всегда. Я для них либо
ребёнок, либо... зверь, которого выпускают, когда надо.Но не человек.

Ира смотрела на неё с тихой, доброй усталостью. Взрослой, женской.

— Пошли ко мне, а?

Женя подняла бровь:

— В смысле?

— В смысле — у меня есть бутылка вина. Даже две. Моя дурацкая свеча в виде головы
Афродиты, плед, который пахнет порошком, и я сегодня готова просто быть с тобой.
Без учительства. Без «молчи» и «сиди». Просто — ты и я.

Женя на секунду замерла, а потом будто бы оттаяла.

— А можно?

— Да нужно!

— Я боюсь, что заплачу. Или напьюсь и вырублюсь.

— А я боюсь, что мы с тобой не допьём вторую бутылку. — Ира улыбнулась.

Женя вдруг первый раз за сегодня рассмеялась. Легко, свободно. Как будто в ней
только что открыли форточку.

— Пошли. Пока я не передумала.

Они вышли из класса, шагая рядом, как будто всё вокруг исчезло — и остались только
эти два мира.

Слишком разные, но в каком-то важном смысле — одинаково сильные.

Ирина квартира встретила Женю запахом — тёплым, домашним, с привкусом ванили,
апельсиновой корки и лёгкой пыли на книгах. Было ощущение, будто дом выдохнул от
одиночества, когда девушки вошли. Маленький холл, полки с книгами, плед, неловко
брошенный на кресло. Абажур тёплого света лениво расплывался по комнате, заливая
её мягким янтарём. Из проигрывателя негромко играла пластинка — какой-то
французский джаз, кажется, Сезария Эвора.

— Ну вот, — Ира сняла пальто и пошла к кухне. — Устраивайся. Ботинки бросай где
хочешь, плед — твой. Я принесу бокалы.

— А свечи? — поддразнила Женя, скидывая обувь и плюхаясь в кресло. — Где твоя
Афродита?

— Стоит на полке, не сомневайся. Её нельзя зажигать без повода. Но ты — мой
важнейший повод.

Когда Ира вернулась с бутылкой и двумя тонкими бокалами, Женя уже обернулась
пледом и выглядела как подросток, которая забралась в гнездо. Волосы растрепались,
румянец вспыхнул на щеках, и от усталости в ней осталась только ранимая, почти
детская нежность.

— Держи, — Ира протянула бокал. — За то, что пришла.

— Нет, давай за тебя, — вдруг перебила Женя. — Я не знаю, как бы всё пережила... если бы не
ты.

Они чокнулись. Хруст тонких стеклянных краёв прозвенел так чисто, будто разбивал
между ними тишину.

Сначала они просто сидели, пили молча. Женя потягивала вино осторожно — как что-
то редкое, чего раньше не пробовала. Ира смотрела на неё и чувствовала странную
двойственность: перед ней — девочка, которой не исполнилось и восемнадцати, и в то
же время — женщина, пережившая уже больше, чем некоторые за всю жизнь.

— А ты правда каждый день ходишь в школу, как будто всё в порядке? — вдруг
спросила Женя.

— А куда деваться. Работа ведь. Тут либо быть, либо не быть.

— Угу... — Женя опустила глаза. — А если всё вокруг невыносимо? Ты
продолжаешь?

Ира молчала. Потом допила глоток.

— Иногда... нет. Иногда я просто ложусь в ванну и думаю: всё. Я больше не могу. А
потом сижу и улыбаюсь на собрании, как будто всё хорошо.

— Значит, этому... можно научиться?

— Чему?

Женя взглянула ей в глаза.

— Быть... нормальной. Когда всё внутри разрывает. Или притворяться? Чтобы хотя бы
немного было похоже на жизнь.

— Это не учится. Это проживается, — Ира провела пальцем по краю бокала. — Но с
годами... да. Немного легче. Или не легче, просто уже знаешь: не умрешь. Даже если
невыносимо больно.

Женя опустила голову.

— Я, походу, совсем сопливая сегодня.

— А я думала, только у меня сегодня такое меланхолическое настроение.

— Может, мы просто напьёмся?

— Отличная мысль.

— А ты не боишься, что твоя ученица сопьеться?

— Нет. Я боюсь, что моя ученица слишком давно не смеялась. А это гораздо хуже.

Они рассмеялись. И вот тогда — всё изменилось. Вино зашло легче. Музыку сменили
на магнитофон с кассетой . Женя залезла в старую коробку с украшениями
— и через час они уже пели в две глотки, Ира — держа расчёску как микрофон, Женя
— танцуя босиком в её кофте и с блестящими серьгами до плеч.

Они смеялись до слёз. В прямом смысле. И в какой-то момент просто рухнули на
диван, уткнувшись друг в друга.

— Знаешь... — прошептала Женя, почти засыпая. — Ты сделала этот день. Мне сейчас
так хорошо.

— Потому что ты разрешила себе не быть железной.

— И ты тоже.

— Ага. Но об этом никому.

— Никому.

За окном моросил тёплый дождь, снег с крыш падал глухими хлопками. Где-то вдалеке
проезжали машины, но всё это было неважно.Они просто лежали. Две живые
женщины.Две разные вселенные — но в этот вечер они совпали. И, может быть, в этом
был смысл.

Темнело рано. Над Ленинградской улицей висел влажный, сдавленный воздух. Ветер
тянул с промзоны, пахло мазутом, горячим асфальтом и гарью. Снег под ногами был
серым, грязным — от машин, пыли, обуви. Фонари жгли жёлтым светом, но будто бы
ничего не освещали — только подчёркивали, как здесь уныло, пусто, опасно.

Старая прачечная стояла будто мёртвая. Заколоченные окна, прогнившие доски,
вывеска давно отвалилась. С одной стороны — железный забор, с другой — кособокая
лавка, заваленная мусором. Внутри — пыль, битое стекло, фанера на окнах. Идеальное
место.

На крыше через дорогу — Ворон. Уже час, как сидел, не шевелясь, — чёрная тень в
шапке с оптикой и длинным обрезом, похожим на снайперский. Он дышал размеренно,
не моргал. Глаза — внизу, в улицах.

У подворотни стояли Буйвол и Волк. Лица в тени, на руках — варежки с вырезами для
пальцев. В карманах — замотанные обрезанные арматуры. Команду знали: быстро,
тихо, без крови.

Каглай сидел в «Волге» за углом, пальцы сжимали руль так, будто держал чужую
глотку. Мотор урчал ровно. Свет выключен. Стёкла запотели изнутри — он дышал
тяжело. Был готов.

В глубине тени, со стороны запасного входа в прачечную, затаились трое: Дима, Тимур
и Паша.

Из рации Ворона прозвучало хрипло:

— Есть. Идёт. Один. Тёмная куртка. Проверяет карманы. Медленно, уверенно.

Тимур напрягся, взглядом сверил уличный угол.

Дима бросил:

— Пошли.

Они вышли из темноты, как будто растворились в воздухе.

Ушлый появился из-за угла. Идёт — как охотник. Не смотрит по сторонам, но слушает спиной.

Секунда — и всё завертелось.

Из тени вынырнули Буйвол и Волк. Один — в живот. Второй — по ногам. Быстро,
резко. Ушлый всхлипнул, даже не вскрик — просто выдох.

Паша и Тимур подхватили его одновременно.

Один — за локти, второй — за шею. Как
куклу. Он пытался рваться, но Паша резко, хладнокровно прижал его коленом к
асфальту.

Дима молча заклеил рот, накинул мешок на голову и затянул, и связал тело. Всё — как
по сценарию. Всё — за шестидесят секунд.

— Готов, — сказал Дима.

Дверь «Волги» уже была открыта.

Каглай резко нажал газ — и «Волга» сорвалась с места. Свет не включали. Никто не
видел.

Ворон на крыше отслеживал периметр. Всё чисто. Он спрыгнул во двор, растворился в
темноте.

Волк и Буйвол — переоделись в арке. Сняли куртки, натянули лыжные. На
улицу вышли как два прохожих. Камеры не заметили. Люди не успели понять. Всё
ушло в ночь.

В машине, сзади, между Тимуром и Пашей, лежал Ушлый. Он дёргался, как раненый
зверь. Тимур держал его за шею, чуть надавливая:

— Дыши ровно. Не бойся. Тебя пока не убивают. Но это пока.

Паша молчал, смотрел в окно. Его пальцы нервно играли складкой на колене. Он уже
думал — не о деле, о Жене. О том, что бы было, если б её схватили так, как этого —
сейчас. Внутри у него стучало зло.

Дима сидел впереди, рядом с Каглаем, молчал. В голове у него крутились имена,
факты, подозрения. Ему нужно было одно — сломать Ушлого. И если не сломается...

— Он скажет, — бросил Дима тихо. — Любой ломается. Даже этот.

И на его лице не было сомнения. Только лед.

Дом стоял на краю частного сектора, подпертый с боков голыми яблонями и глухим,
ссохшимся забором. Вокруг — снег, укатанный до земли, мутный след шин, крик
сороки на чердаке. Из трубы поднимался дым — редкий, едкий, с примесью гари.
Внутри было тепло. Но не от уюта — от печки, забитой обломками досок и старых
газет.

Комната без мебели. Только верстак, старый табурет, два складных стула. На полу —
следы ботинок, кое-где капли крови. Возле стены — мешок, натянутый на человека.
Руки связаны за спиной ремнём, рот заклеен скотчем. Грудь ходит — дышит, но почти
не шевелится. Только тень за ухом подрагивает — пульс.

Дима шагнул вперёд. Он снял куртку, закатал рукава.

— Давай, — бросил Паше. — Разматывай.

Паша подошёл, сорвал мешок.

Под мешком — лицо. Разбитое, в крови. Губы лопнули. Ушлый дышал тяжело, но
ровно. Он не трясся. Только смотрел — сквозь синяки, сквозь боль — с той
самой ненавистью, с которой приговорённый к смерти смотрит в глаза палачу.

Дима присел перед ним. Взгляд — холодный, ровный.

— Имя?

Молчание.

Дима взял молоток со стола. Взял не спеша. Поднял  на свет, повертел.

— Смотри. Это тебе не столица. Тут всё по-другому. Тут, если ты молчишь — ты
кричишь. Понимаешь?

Молчание.

— Он верит, что выстоит, — спокойно сказал Тимур. — Ему дали установку.
«Молчать до смерти». Так и делает. Старые школы. Но это работает, если тебя убьют.
А если не убьют — ты гниёшь. Живым.

Дима кивнул, присел снова. Медленно вытащил из ящика шило. Поставил его на грудь
Ушлого. Тот — дёрнулся, но не вскрикнул.

— Мне не нужна твоя боль, — прошептал Дима. — Мне нужна правда. Один человек.
Один. Кто в молодняке, старый, стучит Теменю. Кто?

Тишина.

Дима не стал говорить. Просто воткнул шило в мышцу между пальцами —
так, чтобы не задеть кость. Чисто, хладнокровно. Брызнула капля крови.

Ушлый зашипел. Но не закричал.

Потом была нога Паши в колено — хруст, треск, и уже хриплый крик в пол.

— Говори, — тихо сказал Дима.

— Не... знаю... имени... — прохрипел Ушлый. — Только... что... пацан. Не новичок.
Местный. Старый. Звонит  нам... под видом поручений...

Дима прищурился.

— Имя. Внешность. Слово.

— Нет... Не видел. Через других... — дыхание сбилось. — ...Просто слышал. Он
местный. И давно... Темень его... сам выбрал...

Пауза.

Дима встал.

Его лицо — пустое, белое, с обугленными чертами.

— Слышь, — повернулся он к Тимуру, — он ещё не скоро сдохнет.

Тот покачал головой:
— Нет. Но можно ускорить.

— Не надо, — сказал Дима. — Пока.

Он подошёл ближе. Склонился к уху Ушлого.

— Ты всё равно заговоришь. Не сегодня — так завтра. Но лучше бы тебе это сделать
до того, как я приду с лезвием, а не с вопросом. Ты понял меня?

Ушлый дышал прерывисто.

— Слышишь?

— ...да...

Дима выпрямился. Скинул перчатки, вытер руки о тряпку.

— Завязать. И в подвал.

Тимур кивнул своим — Волк и Боец подняли Ушлого, как мешок, небрежно.
Потащили вниз, в старый, сырой подвал, где стоял гвоздями укреплённый стул и цепь
от какого-то старого пса.

Хлопнула дверь подвала. Металл скрипнул — устало, будто сам чувствовал, что за ней
теперь закрыто не тело, а чья-то судьба.

Тимур вышел последним, стряхнул пыль с рукавов. На его лице — камень. Ни одной
эмоции. Взгляд лишь мельком скользнул по другим.

Дима стоял у крыльца, курил, не глядя в небо. Взгляд его был вниз, в землю. Будто где-
то под ней были корни всего этого: войны, грязи, крыс.

Паша рядом, у ступеней. Он прикрыл глаза, вслушиваясь в тишину. После допроса в
ушах всё ещё гудело от удара молотком, от хрипов Ушлого, от тишины, с которой тот
молчал.

— Оставим его, — выдохнул наконец Дима, словно приняв последнее решение. —
Пока. Связанным, под присмотром. Пусть он поживет еще ночь. Может, к утру сам
заорет.

Он обернулся к Тимуру:

— Нужно шестеро твоих на охрану. Только проверенные. Те, кому не надо объяснять,
что делать, если он рыпнется.

Тимур коротко кивнул. Всё было уже сделано. Люди выехали сразу.

— Возвращаемся завтра. Сейчас... — Дима затушил сигарету. — Сейчас надо просто
перегореть. Поехали ко мне. По рюмке, как люди.

— Как звери, — усмехнулся Буйвол, — только звери, блядь, после такого не пьют, они
воют.

— Ну, мы и не звери, — отозвался Ворон. — Нам ещё утром жить.

Каглай, Волк, Боец согласились без слов.

Паша молча встал, бросил последний взгляд в сторону дома, где под замком остался
Ушлый.

— Тварь он... — тихо сказал. — Но знает всё, даже слишком много.

И они тронулись.

Подъезд встретил их холодом. Сырая цементная ступенька хрустнула под ботинком
Паши. На стенах — облупленная краска, на полу — окурки. Лампочка над почтовыми
ящиками моргнула, потом погасла. Снова.

— Как всегда, — мрачно бросил Ворон. — Даже в подъезде — как в гробу.

Дима молча достал ключи. Пальцы сжимали металл так, будто тот мог проломить
страх.

Замок щёлкнул. Скрипнула дверь. Он толкнул её — в квартиру сразу ворвался запах
запертого воздуха и чего-то ещё... чего не было.

— Женя? — хрипло позвал Паша, заходя следом. Голос будто вылетел из него, без
контроля. — Это мы...

Тишина.

Коридор — пустой.

Тапки её — на месте.

Лампочка под потолком горела, но света было мало. Мёртвый, жёлтый полутон. Квартира казалась чужой. Как будто
выдохлась без неё.

— Она не приходила, — сказал Дима, почти шепотом. Он уже знал. Чувствовал это. — С утра.

Паша метнулся на кухню. Чайник — пуст. Кружка — сухая. Ни сахара, ни ложки —
ничего не тронуто. Даже газ не включался.

— Твою мать... — он уже шел по комнатам, хватаясь за дверные ручки, — Ни
куртки... Ни сумки... Ни ботинок её. Пусто.

Он резко выпрямился.

— Может она просто гуляет... — добавил Волк, сам в это не веря.

— В такую ночь? — зло бросил Паша. Он был не просто на взводе — он уже за
гранью. — Ты видел, что на улице?

— Может, она хотела передохнуть... — тихо сказал Тимур, осторожно.

— Передохнуть? — Паша сорвался, подошёл к стенке, ударил кулаком по ней — не с
яростью, а с болью. — Мы с ней поругались. Она тогда сказала, что она здесь никто и
ничто...

— Успокойся, — глухо сказал Дима. — Паника нам не поможет. Надо думать.
Холодно, ночь. Если не домой — значит, к кому-то. Единственный логичный вариант — Ира. Кто ещё?

Он прошёл в прихожую, снял трубку стационарного. Серый, с дисковым набором,
провод скручен.

Набрал, ждал : Один гудок, второй, третий, потом - тишина.

— Не берёт, — выдохнул он. — Может, спят уже. Поздно же.

— А если нет? — Паша уже стоял в дверях. Он был бледный, в глазах — металл. — Если с ней что-то не так? Если она не у Иры?

Дима поднял взгляд. Их глаза встретились.

— Едем, — сказал он.

Никто не возражал. Они снова вышли в ночь, тяжело, быстро. Словно из горящей
квартиры — потому что каждый знал: если Женя не у Иры, значит она пропала. А это
— уже не просто дело. Это — кровь.

Они лежали поперёк кровати, обняв подушки, головой к окну. Музыка доносилась из
видавшего виды кассетника — какой-то лирический рок, тёплый, чуть шершавый.

Песни перемешались треском ленты, но они не выключали — наоборот, смеялись,
дурачились под каждую строчку.

Одна бутылка вина уже ушла. Щёки разрумянились, глаза блестели, и Женя, прижав к
груди подушку, хихикала так, как не смеялась уже целую вечность.

— Слушай, а ты ведь правда классная, — пробормотала Ира, перевернувшись на
спину. — И плевать, что они там шепчут в школе. Все они — просто... ну, крысы.

— Ой, да ладно, — Женя рассмеялась. — Сейчас заплачешь мне тут.

— Заплачу. Я вообще сентиментальная. Особенно после второго бокала, — Ира
фыркнула и потянулась за бутылкой, промазала, задела локтем книгу на столе, и они
опять разразились смехом.

— Мы прорвёмся, — вдруг серьёзно сказала Женя, глядя в потолок. — Ты знаешь, как
бы нас ни швыряло... мы прорвёмся.

— А ты суровая. И сильная, как мужик. Нет, даже хуже — как женщина, которая давно
никому ничего не должна.

— Ой, давай, философ, — Женя ткнула её под рёбра. — Сама такая.

Ира снова захихикала, потом обняла подушку и закрыла глаза. Музыка затихала.

Квартира была уютной — пусть и скромной, с поломанным стулом на кухне, кипой
книг у стены и шерстяным пледом, сползающим с кровати.

Всё было хорошо. Спокойно. Мягко. И вдруг — резкий звонок в дверь.

— Боожее... — протянула Ира, не шевелясь. — Кто это в так поздно? Или уже рано ?

Стук. Громкий. Снова. И снова.

Женя приподнялась, напрягшись. У неё мигом прошла половина пьянки. Внутри
кольнуло: что-то случилось.

— Ты чего? — пробормотала Ира, встав с кровати. — Это соседи, отвечаю. Всё, всё...
теперь точно выгонят меня с работы. Учительница, блин, с ученицей, алкашки...

— Да не пугайся, прорвёмся.

Ира босиком прошлёпала в коридор. На ходу поправила волосы, оглянулась на Женю и
с кривой пьяной улыбкой прошептала:

— Если что — ты была у бабушки. Мы тут, значит, суп ели.

Она приоткрыла дверь. И тут — удар реальностью.

На пороге стоял Дима. Бледный, щёки ввалились. Глаза — как нож. Напряжён до
предела, но держался.

Рядом с ним — Паша. Озверевший. Покрасневший. Словно не ел, не спал, не дышал,
пока не нашёл.

За их спинами — Каглай, Волк, Тимур, Ворон. Все как один — тревожные,
молчаливые.

Как на войне.

Ира застыла.

— Ой, мальчики... вы... тоже пришли... — пробормотала она, хихикнув нервно, почти. — Проходите... у нас тут девичник...

— Женя здесь?! — рявкнул Паша, перешагнув порог. Голос — как плеть по стенам. У Иры дрогнула рука.

— А... угу, — кивнула она. — Тут она...

В этот момент из комнаты вышла Женя.

В Ириной футболке, с размытым макияжем, с растрёпанными волосами и не ясными глазами.

— Добрый вечер, — сказала она, чуть присев в неловком реверансе. — Вашу даму,
простите, похитили.

Паша бросился к ней. Не сразу обнял — сначала просто смотрел. Пульс гудел у висков.
Он сжимал кулаки — не знал, на кого злиться: на неё, на себя или на то, что в его
жизни так легко становится страшно.

— Ты... ты в порядке?.. — хрипло выговорил он.

— Я живая, Паш. Всё нормально.

— Твою мать... — Он обнял её резко, грубо, сильно. И она вжалась в него, чуть
качнувшись.

Дима прошёл внутрь, и вся мужская бригада протиснулась следом. Квартира стала
тесной, как вагон в давке. Он Смотрел сначала на Иру — устало, чуть кивнув, словно сверяясь. Потом — на Женю. Она
встретила его взгляд, и он медленно выдохнул, будто сдерживал в себе бурю.

— Дурында ты, — сказал он тихо, почти ласково, но с таким надрывом, что у Иры
задрожала рука на косяке. — Мы тут, блядь, чуть с ума не сошли.

Женя чуть дёрнулась.

А потом — шаг в сторону от Паши, резко, будто вырываясь.

— Ага. Конечно. Я ж — дурында. Кто бы сомневался.

Она шатнулась, оперлась о стену, но глаза её были цепкие. Пьяные, но колючие.

— Вы что, ебанулись совсем? — бросила она. — Я ушла в школу. Учусь, блядь. Учусь,
как вы сами мне сказали. Всё по плану. А потом пошла к Ире. Да, не зашла домой. Ну
и?

Она кивнула на Пашу:

— Этот, вон, — чуть не в истерике, как будто я девочка с бантиками. А ты, Дим, ты...

Она сделала шаг ближе. Почти нависла над ним, будто выплёскивая всё, что
накопилось.

— Сколько раз мы с тобой говорили? Сколько раз я тебе в глаза говорила — я с вами.
Я, не игрушка, не «пришлёпыш» возле вас. Я в этом всерьёз. От рынка до подвалов, я
всё видела. Боялась — да. Но осталась. И выжила. И с вами.

Паша хотел шагнуть к ней, но она отдёрнула плечо. Дима всё ещё молчал, но пальцы у
него подрагивали. Он курил, затягивался часто, будто только дым держал его от
взрыва.

— Ты же сам говорил: «Либо с нами, либо нет». Так вот — я с вами. Я доказала. Но
знаешь что? Что бы я ни делала — всё равно одна и та же хрень. Как будто я тут
случайно. Как будто я только мешаюсь, только дайте повод — и я снова маленькая
девочка, за которой надо бегать.

Голос её дрожал, хоть она и пыталась держать гордо подбородок. Внутри кипело. Там
всё скручивало — обида, усталость, алкоголь, страх.

— Женя... — тихо начал Паша, но она махнула рукой:

— А ты вообще молчи. Ну конечно, КОНЕЕЕЕЕЧНО... Ты , самый добрый. Самый заботливый. Только...
только ты тоже никогда не слушаешь, что я говорю. Ты всё время что-то делаешь за
меня, решаешь, толкаешь — как будто я сама не в состоянии. Да ты такой же! Прячешь
за «заботой» своё неумение мне просто поверить. Ты тоже не веришь, что я могу.
Сама!

И тут Дима сорвался.

— Хватит!

Голос хлестнул, как пощёчина.

— Просто заткнись, Женя! Ты сейчас заливаешь нам душу какой-то хуйнёй, а сама
хоть понимаешь, что натворила? Тебя не было дома! Вечером. В грёбаном 91-м году!
Когда улицы кишат теменскими, когда крыса в Вкладышах, когда под ноги падают
люди, которых мы вчера видели живыми! А ты исчезаешь!!!Просто как воздух нахуй!

Паша шагнул вперёд, заслоняя Женю собой. Голос у него был глухой:

— Деготь. Полегче.

— НЕ ЛЕЗЬ, — буркнул Дима. — Она нас всех чуть не довела до инфаркта, а теперь ещё
и выступает.

— ООООО страшный и Великий Дёготь, — Женя снова встала охмелевшая, пошатываясь но с вызовом. — А может, вам бы и легче
было, если бы я исчезла? А? Меньше хлопот, да? А я — взяла, и ушла. Как дура. А вы
— как звери, примчались. Глаза красные, злые... но не потому что я важна, а потому
что срыв плана. Потому что не по расписанию! Потому что контроль потеряли.

Она ударила ладонью по груди:

— А я не предмет! Я человек, слышите?! И я вам не мешок, который надо таскать. Я —
ваша, или нет. Но РЕШИТЕ СУКА ВЫ УЖЕ НАКОНЕЦ!!!!

Все замерли. Где-то далеко, на кухне, тикали старые Ирины часы. А в прихожей — молчание, натянутое, как жгут.

Ира стояла чуть в стороне, бледная. Уже совсем не весёлая.Паша сжал кулаки. Хотел
что-то сказать — и не смог. Дима опустил голову.

— Ладно, — выдохнул он. — Потом поговорим.

Он развернулся и вышел первым. За ним — парни. Паша задержался. Глянул на Женю.
И ушёл.

А Женя села прямо на пол. Обняла колени. Долго молчала. Ира присела
рядом. Не трогала.  Ночь опять накрыла их, теперь уже — по-настоящему.

Парни вышли молча. Пахло мокрым асфальтом и старым снегом, словно всё вокруг —
подъезд, двор, уставшие машины — выдохнули паром после долгого мороза.

Ветер был тёплым, почти весенним, но он только усиливал ощущение какого-то сдвига. Мир
будто отходил от простуды, медленно и тяжело.

Дима остановился у машины, резко развернулся, глядя куда-то в пустоту двора.

— Вот и поговорили, — бросил он глухо.

Паша швырнул взглядом в небо, как будто пытался проглотить крик, что рвался
наружу.

Тишину нарушил Буйвол, хлопая себя по куртке:

— Да не кукситесь вы, пацаны. Она ж бухая. Ну, Женя... — усмехнулся. — У неё и в
трезвом-то виде язык, как бритва, а под градусом — вообще зверь. Но она своя. Она
норм. Просто бешеная.

— Бешеная, — эхом буркнул Каглай. — Наш сброд вообще, блядь, сплошной цирк.

Все было бы в духе обычной разрядки. Шутка, нервный смешок, и дальше по домам.

Но тут вмешался Тимур.

Он стоял, глядя в сторону подъезда. Потом повернулся к остальным — спокойно, но
твёрдо.

— А она права, — сказал он негромко, но так, что каждый услышал. — Женя. Да, её
заносит. Но она — не просто девчонка рядом. В ней характер, сила. Умная. С глазами
не по возрасту. Мы в Олимпе с ней стояли — и я видел, как она соображает. Как
быстро просекает, кто чего стоит. Вы просто не даёте ей выдохнуть, держите под
стеклянным колпаком. А если бы дали ей чуть больше простора, дали ей самой ходить,
делать, решать — она бы акулой стала. Настоящей. Своей. И может, даже... лучше,
чем кто-то из нас.

Он говорил спокойно, но с уважением, как будто называл имя командира. Не девчонки
– равноценного ему.

И в этот момент Паша резко развернулся.

Подошёл почти вплотную.

Лицо его перекосило.

— Тимур, — сказал он, тихо, но с нажимом. — Ты чего сейчас делаешь?

Тимур прищурился:

— А что?

— Ты лезешь не в своё. Совсем. Ты знаешь, с кем говоришь?

— Я знаю, — кивнул Тимур. — И ты тоже знаешь, с кем ты говоришь.

Они стояли почти нос к носу. Между ними — хрустящий от влаги воздух и осевший
пар дыхания. За спинами поскрипывал снег, тающий под подошвами.

Паша склонил голову, как волк, перед прыжком:

— Ты в мой огонь дрова кидаешь. Я тебе не друг. И не брат.

— Я и не просил, — отрезал Тимур. — Но про Женю сказал как думаю. Она не просто
«ваша». Она отдельная. И если ты не умеешь это принять — это твоя беда.

— Моя?

Паша вскинулся. Голос сорвался, стал резким:

— Моя беда в том, что ты, блядь, вдруг решил, что у тебя есть право её обсуждать.
Оцениваешь, блядь. «Красивая, умная» — ты кто ей, а? Ты кто, СУКА?

— Тот, кто хотя бы уважает её. Её позицию. Её силу. И если уж на то пошло — тот, кто
будет за неё стоять, если ты только ляпнешь не тем тоном.

Паше не нужно было больше ни слова.

Он двинулся вперёд резко, почти молнией, и кулак врезался Тимуру прямо в скулу — резко, чётко, с глухим звуком, как будто кто-
то ударил по мокрой доске.

Тимур качнулся назад, но устоял. Его глаза вспыхнули.

— Ну всё, — сказал он.

Дальше все сработали одновременно.

Каглай схватил Пашу за плечо. Волк — врезался в сторону Тимура, а Буйвол полез между ними:

— Хватит, блядь! Остыньте! Вам что, мало проблем?!

— Руки убери НАХУЙ! — Паша дёргался, как бешеный. — Я ему ща... СУКА!

— СУКА — ТЫ, если не можешь отличить защиту от рабства ! — отозвался Тимур,
вырываясь.

— Я ТЕБЯ УРОЮ МРАЗЬ!

— ДАВАЙ, ПОПРОБУЙ!

Голоса, пар, сдавленные звуки шагов и рывков. Всё слилось в мутную кучу. Какое-то
стекло упало где-то наверху — бабка, выглянувшая из окна, с руганью закрыла
створку.

Дима стоял у машины, с полупустым взглядом, словно смотрел сквозь всех.

Губы сжаты. Сердце — в бешеном ритме. Он знал: это только
начало.Февральская оттепель. Снег под ногами превращается в грязь. В воздухе запах
гари. Как перед пожарами. И вся эта история, казалось, начинала закипать.

Дима рванулся к ним только когда Волк едва не получил локтём, и Паша уже
вырывался из рук Каглая, готовый броситься снова. Он шагнул вперёд и рявкнул так,
что заглох даже приглушённый лай собаки в соседнем дворе.

— ДА ВЫ БЛЯДЬ,СОВСЕМ ЕБАНУЛИСЬ?! — выкрикнул он. — МЫ ЧЁ, ПО СУКАМ МЕРЯЕМСЯ?!
Вам что, делать нехуй?! Вы на себя посмотрите, уроды! Темень и так давит — а вы
друг друга в подворотне валите! Вам даже враги не нужны — сами себя положите,
дебилы!

Он окинул всех взглядом. Лицо было бледным, резким. Плечи ходили от дыхания. Он
держался — но внутри бурлило.

— Всё, нахуй. По тачкам. Кто не понял — поймёт позже. Кто не понял вообще —
пусть валит нахрен отсюда. Мне крысы не нужны.

На секунду повисла тишина, словно весь двор прислушался к его голосу. Даже Паша
замер, сжав челюсти, глаза пылали, но он не двигался.

— Поехали, — бросил Дима, уже холодно. И развернулся к своей машине.

Квартира Иры была полна полутеней. На кухне уже пахло липовым чаем, а в прихожей
до сих пор лежала Женина куртка — небрежно брошенная на тумбу, как и она сама. За
окном с крыш падали тяжёлые капли — февраль таял, гудел, дышал холодной
сыростью.

Женя сидела на подоконнике, в тёплых носках, закутавшись в Ирин плед. Волосы
растрёпаны, макияж смыт, глаза опухшие. Лицо всё ещё держало отпечатки ночного
взрыва: то, как кричала, как почти дрожала, сдерживая всё то, что копилось.

Ира заваривала чай, осторожно, в тишине. Всё, как всегда — фарфоровый чайник,
крышка с трещинкой, ложка на блюдце. Она была спокойна. Но глаза блестели
тревогой.

— Ты слишком на них взъелась, — тихо сказала она, подходя с чашкой. — Это было...
ну, слишком. Даже по твоим меркам.

Женя резко выдохнула, будто смеялась — но в этом не было веселья.

— Они меня чуть с ума не свели, — прошептала. — Сидят, сука, решают, куда меня
деть, как будто я вещь. Или... младшая сестра, которую надо отводить за руку.

Ира села рядом, ноги под себя, осторожно пригубила чай.

— Потому что переживают. — Она посмотрела на Женю, медленно. — Ты ушла
утром. А потом... ночью тебя нету дома. Ты должна понимать, что они чувствовали...

Женя прижала к себе плед, словно защищаясь.

— Понимать, — выдохнула. — Но ты же знаешь, Ир... Я же не просто обиделась. Они
меня втянули в это всё, а теперь делают вид, что я... ну, так, около. Сторонний
наблюдатель. А я уже давно не с краю. Я внутри, Ира. По горло. И они это знают.

Ира кивнула. Спокойно.

— Ты права. В чём-то — да. Они действительно тебя втянули. Может, не специально,
но... ты теперь часть всего этого. Хотят они того или нет.

Она сделала паузу, глядя в окно. С улицы донёсся гул — словно кто-то хлопнул
дверью машины. Женя напряглась. Ира, отвернулась к окну, и вдруг их
словно ударило общим током: с улицы донёсся мужской крик.

Потом ещё один.

Потом грохот.

— Что там... — Ира встала, отодвинула занавеску. — Это...

— Это Паша и Тимур, — Женя, чуть привстав, приложила ладони к стеклу. — Боже...
они что, дерутся?!

Во дворе, под фонарём, тела мелькали в яростной схватке. Чужие голоса,
сдерживающие руки, напряжение. Плечи, удары, и снова чей-то окрик.

— Он из-за меня... — выдохнула Женя. — Чёрт...

Ира смотрела на неё внимательно. Потом, тихо:

— Тимур. Он ведь... правда к тебе неравнодушен?

Женя молчала. Потом пожала плечами.

— Не знаю. Наверное. Он вёл себя странно. Особенно в ресторане. А потом — эти
взгляды... эти слова. С Пашей они как собаки друг на друга.

— Я это ещё тогда поняла, — кивнула Ира. — Он на тебя смотрел, как на что-то... не
просто красивое. Как на силу. И это, Жень... опасно. Ты должна понимать. Он ведь не
мальчик. Он умный, хищный. И если он выбрал тебя — то так просто не отступит.

Женя прикусила губу.

— А Паша... — тихо продолжила Ира. — Он... Ты сама видела. Его трясло. Его рвёт
от всего этого. Он не понимает, что с тобой делать. Потому что любит. А ты — как
огонь. Тебя либо обожать, либо бояться.

— Знаешь, что самое страшное? — Женя повернулась к ней. — Иногда мне кажется,
что я не могу остановиться. Что если не в это — то вообще никуда. Уйду с головой.
Или в смерть, или в славу, но... не останусь на обочине.

Ира долго молчала.

— Тогда просто... пообещай мне, что будешь думать. Не только чувствовать, но
думать. Потому что пока ты ещё можешь выбирать, ты — не пуля в чужом пистолете.

Женя кивнула. Потом вдруг тихо, почти по-детски:

— Спасибо, что приютила.

— Я тебя не приютила. Ты мне как сестра. — Ира обняла её, осторожно, сдержанно. —
А теперь давай спать. Утро — будет, всегда.

Они выключили свет. Комната сразу погрузилась в полумрак, разрезаемый отблесками
фонаря за окном. Трубы шумели теплом, где-то вдалеке закашлял подъезд. Улицы
затаились под мокрым, тяжёлым небом. Лужи отражали жёлтые пятна света, как
размытые глаза бессонницы.

Женя долго смотрела в потолок, чувствуя, как пульс всё ещё отдаётся в висках. Рядом
Ира уже почти дышала ровно, сквозь тонкий сон. А Женя всё не могла избавиться от
странного ощущения — будто где-то, в нескольких кварталах отсюда, решается нечто
важное.

Машины парней разошлись медленно, фары вырезали сырой воздух.Город молча
проплывал за окнами. Влажный снег скатывался по лобовому стеклу, таял на стёклах,
превращаясь в грязноватые струи. Улицы были пусты, редкие прохожие торопились,
прижимая воротники.

В «Волге» пахло сигаретами, кожей сидений и металлом. Никто не разговаривал.

Тишина не была мирной — она звенела.

Паша сидел, уставившись вперёд. Челюсть сжата, пальцы постукивают по колену. Он
явно до сих пор кипел внутри, как перегретый чайник.

Каглай на заднем сиденье курил, выпуская дым в приоткрытую щель окна. Дима за
рулём, с виду спокойный, но руки на руле будто вросли в обивку — напряжённые,
крепкие, как якорные цепи.

Прошло несколько минут. И тут Каглай откашлялся — специально, громко, как будто
этим звуком пытался отрезать тишину.

— Ты не кипятись, Паш... — начал он осторожно. — Тимур, может, и перегнул, но по
сути... он же не совсем не прав. Женя — умная. Я бы тоже не хотел, чтобы она всё
время была "девочка на подхвате". Она ведь уже не просто с нами, она одна из нас.

Паша резко обернулся:

— А ты тоже в клуб её поклонников вступил?

Каглай усмехнулся уголком губ, не глядя:

— Да я просто глаза открыл, не больше. Она за рынок тогда встала, не дрогнула. Не
каждой башкой такое выдержать можно, особенно бабьей.

— Не "бабьей", — бросил Дима. — Не путай. Женя — не "баба". Она — девушка.

На мгновение в салоне стало ещё тише. Только мотор гудел и дворники мерно скребли
по стеклу.

— Я за неё душу порву, — процедил Паша. — Но если кто-то будет её использовать
или "воспитывать" — сломаю. Не важно кто, кто угодно.

— Никто её не воспитывает, — сказал Дима. — Ты бы сам сначала понял, что тебе с
ней делать. А то у вас один день любовь, второй — бой насмерть.

Паша резко отвернулся к окну, стиснув зубы.

— А она, между прочим, сегодня пьяная была. И не в себе. Всё, что сказала —
наполовину из-за обиды, наполовину из-за градуса. — Дима выдохнул. — Но ведь и в
пьяном бреду человек говорит только то, что у него на сердце.

Каглай кивнул, стряхивая пепел:

— Вы ей не оставляете пространства. Хотите, чтоб была с вами, но чтоб не говорила,
не решала, не рисковала. Так не бывает, братцы.

Машина свернула к дому Димы. Никто больше не сказал ни слова.

Но воздух в салоне был густой — не от дыма, не от усталости, а от слишком большого,
что повисло между ними. И, казалось, вот-вот должно было прорваться наружу.

Под утро оттепель чуть отпустила . Они приехали без слов. Те же машины. Те же лица.

На губах — усталое молчание, в глазах — ожидание, натянутое, как тетива.

Подвал встречал спертым, ледяным воздухом. Ушлый сидел там, где его и оставили, —
руки затянуты бечёвкой к металлической трубе, лицо в ссадинах, губы лопнувшие,
глаза блуждали по стенам.

Дима не спешил. Подошёл, присел на корточки. Смотрел молча. Взял Ушлого за
подбородок, наклонил голову, как будто хотел разглядеть в его глазах что-то живое.

— Ну что, нахуй, — выдохнул он. — Будешь опять играть в молчанку?

Тот вскинулся, будто хотел плюнуть, но только закашлялся.

Дима вздохнул. Встал, взял с ящика деревянную биту. Самодельную, из ручки от лопаты. Обмотана изолентой. Протёр пальцами засохшую
кровь.

— Понимаешь, — начал Дима спокойно. — Я-то думал, мы всё разрулили. Я думал, у
нас все чётко, ровно, по-пацански. Кто нас предал — пусть сдохнет в канаве. Но чтоб
из своих?

Он ударил.

Один раз.

В живот.

Не со всей силы — так, чтобы сбить дыхание. Ушлый
согнулся, задышал сипло.

— Я тебя не убью, пока ты не скажешь. Не потому что жалко. Мне на тебя насрать.
Просто я хочу знать, кто сука. Кто изнутри гнилью пошёл. И ты скажешь. Я тебя
распутаю, по косточкам, по суставам. Понял?

В следующие полчаса в подвале слышались только удары, стоны, металлический лязг,
редкие фразы, которые Дима бросал между делом — как будто не человеку говорил, а
стене.

Он не кричал. Он не срывался. Он просто делал своё дело.

Тимур стоял в тени, молча, покуривал. Даже он в какой-то момент отвернулся.

Наконец, когда дыхание Ушлого стало похоже на хрип умирающего пса, он сам поднял
глаза. Шепнул, почти беззвучно:

— ...Хватит... Хватит...

Дима склонился над ним.

— Имя. Просто имя. Один раз.

И он заговорил.

— ...Молодняк... Он бы не пошёл просто так... Только за тем, кто... ну... кто из
своих. Как бы... Кто втирался, сигареты подкидывал, крышу подгонял,
хихикал с ними... Кто рядом всё время... — Он закашлялся.
— Кто рядом с твоей девахой и её дружком... всё это время...

Он поднял голову, еле дыша. В глазах — страх, но и облегчение. Как будто знал, что
после этого — конец.

Дима встал. Стоял, не двигаясь.

— ...Сука... — выдохнул он, как будто из лёгких вытянули воздух.

Плотные шторы ещё держали в комнате остатки ночи, и только мутный отсвет снега за
окном медленно, почти лениво расползался по потолку. Воздух был свежий, сухой,
пахнущий чем-то уютным — может, шерстью пледа, может, вчерашним вином. Где-то в
глубине квартиры щёлкнул чайник.

Женя лежала, свернувшись калачиком под серым пледом, как зверёк в норе. Её пальцы
холодили — она ночью скинула одеяло, и теперь кожа отдавала ледяным мурашками.

Но вставать не хотелось. Совсем.

Где-то за стеной послышались шаги. Лёгкие, но уверенные. Потом скрипнула дверь, и
до неё донёсся голос:

— Женя, — тихо, почти шепотом. — Время. Нам пора.

Женя медленно разлепила глаза. Её ресницы были тяжёлыми, как будто на них налип
снег.

— Угу, — выдохнула она.

— Если не встанешь сейчас — проспишь. Яйца остынут, а чай я пить и вовсе без тебя
не собираюсь.

— Я б осталась тут... — пробурчала Женя и зажмурилась.

— Останешься — точно двоек нагребёшь. И пыльной тряпкой от Архиповой по лбу
получишь. Вставай, кошка.

Женя сдавленно рассмеялась и кое-как поднялась с дивана. Ноги подкашивались,
мышцы ныло — будто тень вчерашнего вечера всё ещё сидела в теле.

На кухне пахло хлебом, горячей керамикой и мёдом. Завтрак был на двоих — просто,
но с заботой: яйца всмятку, бутерброды, чай в высоких чашках. Они ели молча, но не
из неловкости — скорее, из тихого уюта, как люди, которые за ночь стали ближе, чем
за год.

Школьный коридор встречал их привычным гомоном: хлопали двери, гремели шаги,
кто-то ругался, кто-то смеялся. Прозвенел звонок. Поток учеников разделялся на два
течения — влево и вправо. Как будто море.

Ира и Женя шли рядом, не торопясь. Почти синхронно. Кто-то из учеников махнул
Жене, кто-то скользнул взглядом по Ире — но никто не увидел между ними связи.

— Сегодня держи лицо, — тихо сказала Ира. — Никому не показывай, что внутри. Ты
умеешь.

— А если оно начнёт само прорываться?

— Тогда улыбайся, как будто тебе плевать. Даже если хочется кричать.

Женя хмыкнула.

— У тебя это хорошо получается.

— Нет. Просто я научилась делать вид.

У поворота на лестницу они остановились. Последний взгляд — быстрый, острый. Без
слов, но с весом.
— Всё, — сказала Ира уже другим голосом, учительским. — В класс.

— Угу.

И они разошлись. По своим траекториям.

Одна — преподавать, вторая — учиться. Обе — выживать.

Когда Ира свернула к учительской, Женя замедлила шаг и, чуть расправив плечи,
нырнула в шумный поток школьников. На лице — маска скуки, внутри — что-то
глухое, недоспавшее, тяжёлое.

Класс встретил её, как всегда — неохотно. Сквозняк из приоткрытого окна дёргал
уголки плакатов, кто-то хлопнул партой, кто-то уже ругался с соседом. Всё как обычно
— и всё раздражало. Женя прошла к своему месту, села, не раздеваясь, и уставилась в
окно.

На перемене класс шумел, как разбуженный улей. Кто-то трещал над математикой,
кто-то лузгал семечки прямо в тетрадку, двое парней гоняли друг за другом между
партами. Воздух был густой от духоты и мелкой школьной усталости.

Женя сидела у окна, ссутулившись над пустым листом, вяло обводя ручкой несуществующие узоры.
Глаза — тяжёлые после бессонной ночи. Мозг всё ещё варился в событиях последних
дней.

Хотелось только тишины и сигареты. Хотя бы на лестнице, чтобы не слышать этот гул.

— Женя! — Голос раздался резко, почти сорванно, и Женя подняла голову.

Перед ней стоял Гвоздь. Бледный, как вата. Взгляд — напряжённый, будто только что
вынырнул с глубины.

— Ты чё... — начала она, но он перебил:

— Там беда, — выдохнул Гвоздь. — Полнейшая.

Он оглянулся через плечо, понизил голос:

— С Димой. Его накрыли.

— ЧЕГО? — Женя резко выпрямилась.

Гвоздь замотал головой, нервно перебирая пальцами замок на куртке:

— Я сам только что оттуда. Он просил тебя. Только тебя. Сказал, срочно, если хочешь
его живым увидеть — беги.

У Жени подкосились колени, как от удара под дых. Сердце сжалось, и в голове сразу
пронеслось: «Засада? Напали? Менты? Темень?..»

— Где он? — глухо спросила она.

— На стройке у старой котельной, знаешь? За стадионом. Он сказал — не тяни, ни с
кем не говори. Быстро, по-тихому. Он там один, Женя. Один.

И он посмотрел на неё — в этот момент так, будто действительно боялся. Не играл. В
его взгляде было что-то, что ломало остатки сомнений.

Гвоздь, он свой — не мог же врать так... не в этом.

Она кивнула.Молча встала. Идти к Ире, сказать? Позвонить Паше? Нет. Если всё
правда — счёт на минуты.

А если нет — тогда уже ничего не важно.

Женя схватила куртку с крючка, натянула её прямо на школьную форму и вышла с ним
в коридор.

Они шли по школьному двору, не говоря ни слова. Снег под ногами хрустел глухо,
будто земля вздыхала при каждом шаге. Звук казался ненастоящим. Всё вокруг словно
накрыто плотным куполом : ни смеха, ни криков с улицы, ни машин. Только ветер
царапал щеки, и сквозь серое небо пробивалось редкое бледное солнце, будто тоже не
хотело быть здесь.

Гвоздь шёл чуть впереди. Напряжённый, сгорбленный, как будто нёс невидимый груз.

Женя догоняла, кутаясь в ворот куртки. Сердце стучало так громко, что заглушало все
мысли. Ужас подступал медленно — изнутри, из ребер, из шеи. Не паника, нет —
именно ужас. Холодный, предчувственный.

Что-то не так...

Но она гнала эту мысль прочь, как лошадь с глазами, зажатыми шорами.

Если Дима там , у неё нет права останавливаться.

Они миновали стадион, потом заросли старой сирени и разрушенную беседку —
вышли к стройке.

Заброшенная котельная высилась тенью, как призрак из прошлого.

Окна выбиты, кирпичи осыпались. Железные двери с облупленной краской зияли
чёрным проёмом.

Гвоздь остановился.

— Тут, — выдохнул он, — внутри. Он... там совсем плохо.

Женя молча кивнула.

Ощущение, что внутри всё сжалось в комок. Сердце уже не стучало — барабанило.

Она шагнула к двери, ладонь дрогнула на железной ручке.

— Женя... — позвал он сзади. Голос тихий, но дрожал.

Она обернулась.

Он стоял с опущенными глазами, руки сжаты в кулаки.

— ПРОСТИ...Они не дали мне выбора. Я должен был это сделать...

Щёлк.

Дверь за её спиной захлопнулась с глухим металлическим звоном.

Как крышка.

Женя развернулась — и замерла...