Первый кусок
Ночь была тихой, такой, какие бывают только в феврале, когда мороз держится
прочно, но ветер притих, и воздух застыл — прозрачный, как стекло.
Где-то вдали, под редким фонарным светом, пробежала тень — может, кот, может,
ветер, играющий с забытой газетой. Скрипнула дверь, захлопнулась калитка. Город не
спал — но и не шумел.
Он затаился. Он дышал. Он ждал.
Свет в комнате был нежным и сдержанным — словно сам утренний зимний день не
решался вторгаться без приглашения. За окном медленно опадал снег, крупный,
рыхлый, как клочья ваты. Он ложился на подоконник, и тишина казалась очень
плотной.
Женя первой открыла глаза. Потянулась медленно, как кошка, раскинув руки,
почувствовала, как одеяло соскальзывает по телу. На Пашином плече — лёгкая тень её
ладони.
Он спал глубоко, со спокойным лицом, чуть приоткрыв рот. У него были
длинные ресницы и чуть взъерошенные волосы. И в такие моменты он казался не
бандитом, не бойцом, а просто мальчишкой, которому наконец дали отдохнуть.
Она выскользнула из кровати на цыпочках, накинула рубашку Паши на голое тело—
большая, скомканная, пахнущая им — и прошла босиком на кухню.Холодный кафель
обжёг ступни, но ей было всё равно.
Душа пела.
На кухне пахло уютом. Здесь было всё знакомо — кастрюли, нож на магните, коробка
с чаем, чуть перекошенная штора, которую никак не вешали правильно.
Женя поставила воду, достала хлеб и яйца, села за стол, листая книгу рецептов, которую
когда-то притащила Ира.
Воздух наполнился ароматом жареных яиц, и в груди потеплело ещё сильнее.
Она вернулась в комнату с подносом, Паша уже проснулся, но глаза его были
прищурены.
— Чего это ты так рано, а? — голос хриплый, тёплый.
— Завтрак тебе несу, — ответила она, ставя поднос на край кровати. — Видишь, какая
я хозяйка.
— Хозяйка, говоришь? — Паша ухмыльнулся и рывком притянул её к себе. — А
рубашку мою вернуть не хочешь?
Она взвизгнула, засмеялась, но не вырывалась. Он прижал её к себе, уткнулся носом в
шею.
— Ты даже не представляешь, как ты выглядишь в ней... — прошептал он.
— А как?
— Как дом. Как то место, куда хочешь возвращаться. Всегда.
Женя замерла.
Эти слова пронзили её. Глубоко. До самого сердца. Она поцеловала его — не спеша.
Их губы нашли друг друга, и мир снова стал маленьким — только они двое, дыхание, тепло, кровь под кожей.
— Завтрак остынет, — прошептала она, пытаясь вспомнить, зачем пришла.
— Пусть, — выдохнул он. — У нас есть время. Как же хочется, чтоб оно просто...
остановилось.
И они позволили себе ещё немного этого утра. Тела сплелись, дыхания слились.
Это был не просто секс — это было что-то большее.
Тихое принятие, любовь без громких слов, доверие, отданное полностью.
Она чувствовала, как в ней растворяется тревога, как будто всё, что страшит снаружи, сюда не достанет.
Когда они всё же оторвались друг от друга и кое-как выбрались из-под одеяла,
смеясь и путая вещи.
— Нам же в Олимп, — сказала Женя, натягивая джинсы.
— А может, и не надо? — Паша почесал затылок. — Скажем, что пробки, метель,
наводнение...
— Или "домашняя буря", — добавила Женя, бросив в него подушкой.-Кстати, что-то
наш автор достаточно притих, пойду разбужу его.
Они вышли в коридор, Женя подошла к двери Диминой комнаты, постучала, заглянула — пусто.
— Его нету, — крикнула Паше. — Босс сбежал!
Паша, застёгивая куртку, ухмыльнулся:
— Ага. Видать, ночевал у Иры. Походу, все-таки добился своего.
— Ну и правильно, — сказала Женя, расправляя волосы перед зеркалом. — Если кто и
достоин быть счастливым, так это они.
Они обулись. Женя затянула шарф, Паша натянул капюшон. И вышли на улицу. Снег
лежал пушисто, воздух был чистым и морозным. Машина дожидалась их у подъезда.
Паша села за руль, Женя рядом.Скоро начнётся новый день. А пока — было утро. Их
утро.
В Олимпе уже вовсю шёл гул. Комната была наполнена голосами, лёгким ароматом
кофе и сигаретного дыма. Каглай стоял у карты, Буйвол с Вороном о чём-то спорили,
Тимур сидел чуть поодаль, откинувшись на спинку дивана с тем самым холодным
прищуром, в котором улавливалась сосредоточенность и... что-то ещё.
Дверь со скрипом отворилась — и в зал вошли Паша с Женей.
Они держались за руки.
Женя — в джинсах, короткой чёрной куртке, с растрёпанными после дороги волосами и ярким румянцем на щеках.
Паша — уверенный, спокойный, но в глазах уже сверкнуло что-то острое, едва взгляд Тимура снова упал на Женю.
Этот взгляд был долгим, хищным, но завуалированным — как будто просто оценивающим.
Но Паша-то чувствовал — это не просто интерес.
Это тот самый момент, когда чужой мужик смотрит на твою женщину и уже в голове что-то примеряет.
— Ну, блядь, — тихо выдохнул Паша сквозь зубы, но Женя этого не заметила.
Она уже сорвалась с места.
— Дииииимка! — раздалось через весь зал.
Дима едва успел повернуться, как Женя уже подбежала, подпрыгнула и повисла у него
на шее, обвив руками, словно девчонка, сбежавшая с уроков.
— Как же я по тебе соскучилась, — сказала она с тихим смехом.
Дима застыл на долю секунды, потом крепко обнял её, прижал к себе, чуть потёрся
щекой об её висок и хрипло сказал:
— Ты, как всегда, с ноги в душу. Ещё чуть-чуть — и сердце выскочит.
— У тебя его нет, — хихикнула Женя. — Камень один.
— Камень тоже крошится иногда, — улыбнулся он. Глаза у него стали мягче. Потому
что это и была его семья. Единственная кровь, которая узнала его совсем
недавно, но которая стала всем.
Каглай, не отрываясь от карты, буркнул:
— Смотри, как она по тебе соскучилась. Завидуй, Паша!
Буйвол, вытянув ноги, развалился на диване и хмыкнул:
— Это не по нему она соскучилась, это по жизни без будильника.
— Да-да, — подтянул Ворон. — А ты, Дима, будь осторожней. Ещё чуть-чуть — и она
тебя утащит на дискотеку.
Смех прокатился по комнате, лёгкий, тёплый. Женя всё ещё висела у Димы на шее,
пока Паша, закатив глаза, не подошёл и не хлопнул её по попе:
— Ты либо слезай, либо я тебя прямо тут на плечо закину и понесу как невесту в
ЗАГС.
— А вот это уже угроза, — сказала Женя, слезая и хитро улыбаясь.
Тимур всё это время наблюдал молча. Он сидел с виду спокойно, но в руках его
перекатывалась зажигалка — без огня, просто по кругу, снова и снова. И взгляд — не
отрывался. В этом взгляде было больше, чем просто интерес. Это был взгляд волка,
который впервые увидел в лесу свет — и не знал, что с ним делать, но уже понимал,
что уйти не сможет.
Паша это чувствовал каждой жилой. Его рука снова нашла талию Жени. Крепко. Не
демонстративно, но достаточно, чтобы показать — «моя». А взгляд — стальной.
Напряжение между мужчинами висело в воздухе, как статическое электричество перед
грозой.
Но Женя будто бы не замечала. Или не хотела замечать. Её энергия заполнила зал. Она
пошла здороваться со всеми, перекинулась парой слов с Вороном, шутливо задела
Буйвола за плечо:
— Ну что, вы тут хоть без меня работать умеете? Или только карты и сигареты?
— Я уже предлагал поставить тебя на штабную должность. У нас для тебя табуретка есть. Удобная.
— Сбылась мечта идиота, — хмыкнула Женя.
Дима обернулся, провёл ладонью по лицу, и взгляд его снова стал сосредоточенным.
Всё. Тепло было. А теперь — пора к делу.
На коленях Тимура, лежала аккуратная кожаная папка.
Всё в нём — от взгляда до манеры держаться — дышало столичным хладнокровием,
но именно сейчас, когда наступила пауза, и все обернулись на него, в
нём появилось нечто большее. Чёткая, выверенная сосредоточенность.
Дима встал, подошёл ближе и, упершись ладонями в стол, глухо спросил:
— Ну что, Тимур... Что там по Теменю?
Тот молча раскрыл папку. Достал ещё одну, поменьше, бумажную папку с серой обложкой и выложил
несколько страниц на стол. Бумага была слегка пожелтевшая, кое-где — следы
копировального слоя. Всё пахло архивом. Старым, прокуренным временем.
Тимур перевёл взгляд на Диму и сказал с еле заметной усмешкой:
— Темновато, Дим. Михаил Семёнович Тёмин. Родился в пятьдесят пятом. Посёлок
Хурга, Зеленодольская область. Сама дыра, если честно. Один трактор, три барака,
одна больница и семнадцать повешенных за сто лет.
Все в зале замолкли.
— Мать... — продолжал Тимур, листая бумаги, — сбежала, когда ему было пять. По
рассказам соседей, ушла с каким-то водилой. Отец — лесоруб. Бухал. Пиздил пацана
ремнём, сапогом, тем, что попадалось. В девять лет Тёмин впервые попал в больницу с
сотрясением и переломом двух пальцев. Никаких дел тогда не заводили. Зашили — и
домой.
Буйвол зарычал:
— Ну ёб твою мать...
Тимур продолжал, спокойно, чётко, будто читал чужую исповедь:
— В тринадцать убежал из дома. Взял с собой нож и пса. Через две недели пса нашли
вспоротого в посадке. Его — нет. Появился в городке Солнечный через полгода.
Работал на рынке. С тех пор след теряется.
— А потом? — спросил Каглай, у которого в голосе прозвучал нерв.
— А потом, — Тимур вытащил ещё пару страниц, — началось весёлое. В восемьдесят
первом задерживался в Рудинске по делу об изнасиловании с особой жестокостью.
Потерпевшая, позже исчезла, свидетели замолчали, дело закрыли.
Через два года всплыл в Каменнограде — под другой фамилией Домов. Снова
охрана. Снова связи. Уже начал собирать свою первую бригаду. Тогда же начал
фигурировать с человеком по фамилии Бахматюк — прокурорская крыша. Очень
старая крыша, с зубами. С тех пор за ним никто не мог подкопаться.
Ворон выругался вполголоса:
— Сука. И никто не снял его?
— Никто и не пытался, — пожал плечами Тимур. — Этот Бахматюк до сих пор жив.
На пенсии, но жив. А у Теменя теперь на руках его сын. А сын работает, угадай где?
— Прокуратура, — мрачно сказал Дима.
— Уголовный надзор, — подтвердил Тимур. — Вся инфа закрыта, Дим. Даже мои
люди там копались как вслепую. Только намёки. Только слухи. Он как крыса — в
подвале. Видно уши, видно хвост, но тело спрятано.
— Что про психику? — спросил Паша, почесывая затылок.
Тимур резко вытащил ещё один лист. Это была ксерокопия: справка психиатра, почти
выцветшая.
— Это из одной спецшколы. Он туда попал в Солнечном , ещё до того как начал
работать на рынке. Сбежал через месяц. Врачи писали:
"Социально опасен, склонен к садизму, не признаёт авторитетов, патологическая тяга к контролю и доминированию.
Реакции нестабильны. Речь избирательна. Умеет подстраиваться. Потенциально опасен
для окружающих. Внушаем только страхом."
Наступила тишина.
Глухая.
Застывшая.
Даже смеха не было. Никаких шуточек, приколов.
Дима смотрел в бумаги, как в бездну. Потом отодвинул их, прошёлся по комнате,
снова уткнулся в стену, зажмурился и прошептал:
— Это ж не человек. Это волк в обносках. Мы с такими на ножах уже не первый год...
но такого... сука...
Тимур, глядя в окно, спокойно сказал:
— Такого не берут в лоб. Такого надо травить. Медленно. Через окружение. Через
информацию. Через его страхи. У него нет эмоций, кроме одной — страха потерять
власть. Власть — это всё. Она держит его мозги в узде. Отними — и он сам себя
разорвёт.
Дима сжал кулаки. Плечи — каменные. Глаза — без белков.
— Значит, копаем. Каждую тварь, кто рядом. Вытаскиваем их семьи, связи, прошлое,
пристрастия. Если есть кто-то, кого он любит — он мёртв. Если есть, кого боится —
мы найдём.
На столе — разложенные схемы, обрывки адресов, движения фур, фотки,
ксерокопии, обведённые красным маркером лица. Пахло табаком, кофе и какой-то
сгоревшей проводкой — вчера отрубало свет, и видимо что-то перегорело.
Тимур стоял у доски, чертил стрелки и пометки. На нём — чёрная рубашка с
засученными рукавами, волосы чуть растрёпаны, но глаза ясные, острые, будто стекло.
— У Теменя две ноги. Держится он на них прочно. Первая — это финансы. Вторая —
силовой блок. Вырежем одну — покачнётся. Вырежем обе — упадёт.
Дима молча кивнул. Он сидел, опершись на локти, и водил пальцем по фотографии
человека с залысинами и ухмылкой, одетого в кожаную куртку.
— Это его правая рука? — спросил Паша.
— Левая, — подтвердил Тимур. — Но, значимая. Геннадий Литвин. Кличка Литой. С
ним всё решается — от раздачи стрел до оплаты ментов. Его надо выбить первым. Без
него Темень ослепнет.
Буйвол подошёл, посмотрел на фотографию и хрипло сказал:
— Видел его в подвале «Три Тополя». Там у них перевалка. Ни слежки, ни сигналки.
Но охрана — как на зоне.
— Значит, туда и пойдём, — бросил Дима. — Сегодня ночью. Без стрельбы. Без шума.
Только те, кто умеет работать ножами. Бойца, Волка — возьмём. Ты, Паш, тоже идёшь.
Тимур, ты координируешь снаружи. Мне нужны машины и отход.
— Будет, — кивнул Тимур.
Женя в углу молча слушала. Ее глаза почти не моргали. Когда Дима поднял взгляд, он
увидел: она вся в напряжении. Сгорбленная, сжата внутри, как пружина.
— Ты не идёшь, — сказал он ей, твёрдо, без паузы. — Не этот раз.
— Почему? — голос тихий, но в нём — лезвие.
— Потому что мы не знаем, что там. Ты мне нужна не просто с ножом.
— Это не ты решаешь, — сказала она. Но спорить не стала.
Каглай наливал себе кофе, усмехаясь:
— Чую, будет весело. Я бы тоже пошёл, но у меня рожа запалена. Меня там все в лицо
знают. Лучше я снаружи — на прикрытии.
Ворон тихо, почти незаметно сказал:
— Я тоже там светился, с тобой буду.
Дима поднялся, оттолкнув стул:
— Всё. Встречаемся в 22:30. Машины глушим за квартал. Переходим дворами. Вынос
— бесшумный. Взять Литого. Не убивать. Пока.
Он обвёл всех взглядом. Каждый, на секунду задержавшись, кивнул. В комнате было
плотное, вязкое молчание. Воздух дрожал.
— Это только начало, — тихо добавил Дима. — Первый укус. Маленький. Но он
должен быть ядовитым.
Позже, когда все начали расходиться — кто за оружием, кто на наблюдение, Женя
подошла к Паше.
— Паша, пожалуйста будь осторожен.
— Женька, ну не в первой же.
— Я боюсь за тебя.
Он прижал её к себе:
— А я — нет. Потому что я тебя люблю. И потому что, если мы не пойдём — Темень
сам придёт. И не постучит.
Она кивнула, и её глаза, несмотря на тревогу, засветились чем-то тёплым.
Пониманием. Верой. И чем-то, что невозможно было описать. Только ощутить.
Наступала ночь. Но не просто ночь. Ночь перед первым ударом. Город засыпал нервно.
По лужам, подстёгнутым февральской оттепелью, бежала тонкая корка воды. Мокрый
асфальт блестел, как облитый маслом. Воздух густой — пахло гарью, бензином,
чьими-то дешёвыми духами. Фонари мигали, как уставшие глаза пьющего.
Подвал "Три Тополя" стоял на углу, словно врос в землю — двухэтажное здание с
обшарпанной штукатуркой и красным неоном, который горел криво, как переломанная
буква. Вывеска трепыхалась на ржавом креплении. Внутри грохотала музыка —
Modern Talking, вперемешку с лаем охранника, который орал на кого-то у входа.
Снаружи — двое. Один курил «Приму» и ковырял ногтём зуб, другой просто стоял,
поигрывая резиновой дубинкой. Два охранника, с виду обычные, но в кабуре у одного
— явно не резинка.Они даже не поняли, что уже попрощались с жизнью.
За квартал, в подворотне, стояли четверо. Чёрные куртки. Вязаные шапки. Ни единого
слова. Только дыхание, паром в ночи. Боец проверял нож, поводил по ремню. Волк —
смотрел в сторону клуба, будто считал шаги. Паша стоял чуть в стороне,
прислонившись к стене. Его лицо — сосредоточенное, но спокойное. Он был в этом не
первый раз.
Дима застёгивал перчатку.
— Готовы? — тихо.
— Готовы, — отозвались враз.
Тимур подошёл с заднего двора, сухо:
— Сигналка только в подвале, где аппаратура. Вход — через подсобку.
Дежурный — один. Второй этаж — комната Литого. По графику — сейчас должен
быть там. У них сегодня закрытый вечер. Все свои. Нас ждут на улице, у капота, через
три минуты.
Дима кивнул:
— Без выстрелов. Только в случае если совсем прижмёт. На выходе работаем быстро.
Без вопросов.Они двинулись.
Охранники услышали шаги — поздно. Один даже не успел повернуться — Волк
перерезал горло так, что тот упал без звука. Второму Паша вломил под дых, и только
после — по затылку. Тот, рухнул, как мешок.
На фоне продолжала играть музыка. За дверью звучал женский смех, хриплый голос и
звон стекла.
Дима распахнул дверь подсобки.
Потянуло потом, дешёвой кожей и тухлым пивом.
Они проскользнули внутрь, как тени. Снизу вверх — по лестнице на второй этаж.
Комната Литого — последняя. У неё стоял один из его «псов» — крепкий, как шкаф,
парень в трениках. Но прежде чем он открыл рот, Боец уже метнул нож прямо в сердце. Парень
дёрнулся — и осел вдоль стены.
В комнате было тепло, парило. Литой лежал на тахте, в майке-алкоголичке, глядел в
телевизор, в руках бутылка «Русской».
Когда открылась дверь — он даже не успел встать.
— Ты кто, нахр...
Дима шагнул первым. Удар ножом под рёбра, точно, но не насмерть. Боль вырвала у
Литого хрип. Он закашлялся, кровь пошла изо рта.
— Мы не убивать, Генка, — спокойно, будто о погоде. — Мы просто поговорим.
Они ушли через три минуты. Литого унесли с собой — в мешке, положив его в
багажник.
В клубе всё так же играла музыка. Девки танцевали, выпивали, не зная, что в этом
здании сейчас началась резня.
Машины остановились возле старого гаража, куда они вывезли Литого,
начался первый допрос.
Дима присел напротив него. Тот был связан, с тряпкой во рту.
— Ну, Генка... — спокойно. — Пора рассказать, что ты знаешь про Теменя. Кто он, с
кем, сколько вас. Где его сердце.
— Первый кусок, — сказал Тимур тихо. — Игра началась.
Игра действительно началась.
Только теперь — по их правилам.
Без милосердия. Без пауз. И без шансов.
Холод бил в лицо. Внутри старого гаража было сыро и мрачно. В потолке зияли щели,
сквозь которые капала вода. Пол — бетон с впитавшейся в него кровью и мазутом. По
углам валялись железки, железный стол стоял как хирургический алтарь. Всё лишнее
— вынесено. Остались только инструменты.
Литой сидел на металлическом стуле. Руки за спиной, пальцы затянуты в жёсткую
проволоку, ноги — в железных скобах, кованых, со сварки. На груди — кровь, уже
засохшая, но пахнущая свежей болью. Лицо разбито. Один глаз заплыл, губы треснули.
Перед ним — Дима.
Без слов. Спокойно. Смотрел — как хирург перед вскрытием.
— Тебя знаешь, что спасло, тебя Генка? — спросил он негромко, будто между делом.
— Только то, что я не люблю торопиться. А так — уже бы лежал. Без глаз. Без языка. В
снегу.
Он подошёл ближе, в руке — разводной ключ. Тяжёлый. Старый, с ржавчиной на
краю. Подкинул его на ладони — и резко ударил в пол рядом с ногой Литого. Глухой
металлический грохот прошёлся эхом по помещению.
— Ну что. Начнём, как в сказке? — голос был почти добрый, но от него холод шёл под
ногти. — Я тебе сейчас задам пару вопросов. А ты или отвечаешь, или я тебя
развинчиваю по частям. Медленно. Вариантов нет.
Литой молчал. Зубы стиснуты. Он думал держаться. Думал, что выдержит.
Но он не знал, кто перед ним.
Дима не дал второго предупреждения. Просто размахнулся — и ударил ключом по
колену.
Хруст. Крик. Такой, что крысы заскреблись в стенах.
— Раз, — сказал Дима. — Осталось тридцать три. Если повезёт.
Он положил ключ на стол, взял тонкие плоскогубцы. Встал за спину. Зажал мочку уха
Литого — и выдернул серёжку. Та осталась на клещах, с куском мяса.
— Я быстро. И точно. Где крыса?
— Не знаю... — прошептал тот, захлёбываясь болью. — Я не...
— Не пизди. — Холодно. Как сталь.
Удар — снова в колено. На этот раз — по второму. Громко. С мясом. Литой завыл.
Слюна и кровь текли по подбородку.
— Говори. Кто?
— Пацан! Из молодняка! Он... ... тот...не знаю я... я не помню кличку! Я не знал! Он
только недавно начал под Теменем работать ! Местный! Я клянусь!
— Имя. — как выстрел.
— ... не помню точно... его Темень так и называл...крыса...уууууу...он его грохнуть
собирался после того как вас разгонит...
— Дальше. Кто дал задание на точку где на молодняк засаду устроили?
— Я не давал! Мне сказал адрес... сказал — мол просто идут проверить... свободна ли
точка... но я не думал даже что их там повалят по беспределу...Клянусь! Я сука не
знал ничего...
— А граната под сиденьем моей племянницы? — подошёл ближе. Смотрел в глаза.
— Не я... я... — Литой захныкал. — Я слышал, что ... Темень... У него крыша. В
прокуратуре кто-то. Он чистит всё за ним. У него есть список — кого убрать. Твоя
девка была в нём. И тот, кого сняли, пацан ваш из молодняка ... он тоже там был . Я видел
бумагу. Там фамилии.
— Где бумага?
— У Ушлого. Он с Теменем... все время...Молчит, как рыба. Но знает точно все.
Дима выпрямился.
— Значит, ты — никто. Ты просто срал рядом.
Он подошёл к Паше. Положил ключ на верстак. Паша смотрел, как на техническую
операцию.
— Ушлый, — сказал он.
— Найдём!
Дима вернулся к Литому.
— За крысу спасибо. А вот за остальных...
Он взял нож. Острый, армейский.
— За Женьку. За Техника. За пацанов наших.
— Пожалуйста! Не надо! Я всё сказал! Деготь, прошу....Умоляю....АААА....СУКААААА
— Сказал, — подтвердил Дима. — А теперь — отплатил.
И ударил.
Насмерть.
В грудь .
Литой захрипел, начал валиться.
Дима повернулся. Спокойно вытер руки.
— Паша, Каглаю, Ворону и Буйволу весточку дай. Завтра работаем по Ушлому.
— Понял, — кивнул Паша.
— Волк, Боец, оформите. Без шума.
А Дима вышел в ночь. На улице пахло снегом, металлом и смертью.Где-то в городе
Темень ещё дышал. Но теперь его дыхание кто-то услышал.
В квартире было полутемно. Горела только лампа в коридоре — тёплая, с жёлтым
светом, как в старом фильме.
Женя сидела на кухне, обняв колени, в Пашиной футболке. Ее чай в чашке давно остыл.
Как только щёлкнул замок, она подскочила, выскочила в прихожую.
— Ну где вы так долго были?! — в голосе дрожала тревога. — Четыри утра ... Я уже...
— Мы тут, красивая, — Паша зашёл первым.На лице — усталость, злая, как ночь.
— Всё нормально.
За ним шагнул Дима. Тяжёлый, молчаливый, с затянутыми в черноту глазами. Он
скинул куртку, не говоря ни слова, и прошёл к окну. Снял перчатки. Сжал подоконник
так, что побелели пальцы.
— Литого допрашивали, — сказал Паша. — Часа три, не меньше.
Женя молчала. Подошла ближе. Посмотрела на Диму — тот стоял, как из камня.
— Что он сказал?
— Он не видел крысу, — отозвался Дима глухо. — Он просто... кормил её. Получал
указки, передавал, организовывал. Падаль не призналась до конца.
— Кто это? — шёпотом.
— Кто-то из молодняка, — продолжил Паша. — Но не новичок. Старый. Тот, кто у
Теменя теперь. Под него пошёл недавно. Кто — Литой не знает. Клянётся. Говорит,
что пацан общался только через телефон. Типа не палится.
— Старый? — Женя медленно опустилась на диван. — Значит наши догадки
правильны были...это кто-то из своих...
— Из тех, кто был, — кивнул Дима. — Из тех, кто рос в скорлупе. Но потом куда-то
делся, выпал из обоймы. И теперь — у них.
Тишина повисла, как одеяло из свинца.
— Литой знает только, что крыса недавно следила за нами. Подсовывали её ещё до
гаража. Все движения передавались наверх.
— Он был напуган? — спросила Женя.
Дима посмотрел на неё. Тяжело. Глубоко. Без эмоций.
— Он был мёртв еще до того, как мы его взяли. Только не телом — внутри.
Паша присел рядом с Женей, положил руку ей на плечо.
— Мы выжали из него всё, что могли. Больше не даст. Он и так на нитке висел. Не
знал, кто крыса. Не знал даже, кому передавал — всё у них мразей через жопу!
— Значит, ни хрена мы пока не знаем... — прошептала Женя.
— Знаем, — резко сказал Дима. —Знаем, что крыса из старых. Он жил рядом. Он знал
всё...Круг сузился...
Женя долго смотрела в одну точку. Потом встала.
— Ложитесь спать. Нам рано вставать... Иначе рухнете...
Дима кивнул. Всё ещё сжав кулак, он подошёл и поцеловал Женю в макушку.
— Спасибо, что ждала.
— Куда бы я делась, — ответила она, глядя ему вслед.
Утро пахло крепким кофе и сжатыми нервами.Дима проснулся рано. За окном
клубился сизый туман, солнце даже не думало пробиваться — всё небо было как
старая простыня: серое, тяжёлое. Он вышел на кухню в футболке и тёплых штанах,
налил себе крепкого растворимого, закурил. Дым шёл ровной струёй, но внутри всё
кипело — мысли скакали, как ток по оголённым проводам.
Он обернулся. Из спальни показалась тень — Паша, с лохматыми волосами, в трениках
и с полусонным взглядом.
— Че, не спится? — зевнул он.
— Разговор есть, — тихо сказал Дима. — Только не в Олимпе. Там слишком много
ушей. Неизвестно, кто крыса.
Паша только кивнул. Тут не требовалось слов.
Минут через десять Дима уже набирал номера. Его голос был сухой,
безэмоциональный, но в нём звучал металл. И ровно через час в квартире было
людно.
Первым пришел Каглай — в куртке с мехом, с озабоченным взглядом и язвительной
ухмылкой.
— Ну что, утренний сбор? Где девчонка-то?
— Спит, — отозвался Дима. — И пусть спит.
Буйвол вошёл сразу за ним — массивный, как шкаф, в клетчатой рубашке и дублёнке.
Сел, хрустнув суставами.
— Если крыса и есть, то точно не я, — буркнул он, усаживаясь, — я слишком тупой,
чтоб сдать вас за пару рублей.
— Ну это ты не говори, пока не напился, — усмехнулся Каглай.
Появился Ворон — с задумчивыми глазами, в длинном пальто, с сигаретой в уголке
рта. Он был как всегда не от мира сего, но взгляд у него сегодня был острый, как нож.
И вот они — столичные. Тимур в графитовом пальто, в лакированных ботинках, будто
только со съёмок глянца. Волк — в сером шерстяном костюме, стильный, как юрист. И
Боец — в строгом чёрном, с руками, будто вылитыми из камня.
— Мужики, — кивнул Тимур. — Без формальностей. Садимся.
Они расселись по периметру стола. Взгляд у всех был одинаковый — тяжёлый,
собранный. Уже не компания, уже — штаб.
Дима стоял у окна, спиной к свету. Он бросил окурок в чашку, обернулся, прошёлся
взглядом по всем.
— Время поджимает, — сказал он тихо, но ясно.
Он сделал паузу. Паша сидел рядом, не отрывая взгляда от Тимура, будто всё ещё
обдумывал вчерашний день.
— Крыса ещё где-то здесь, — продолжил Дима. — И пока он жив — мы стоим
на мине.
— Это тактика. - Сказал Тимур.- Нас жмут грамотно. Либо Темень всё ещё зверь... либо кто-то над ним стал умнее его
самого.
— Поэтому вы здесь, — Дима подошёл ближе, сел за стол. — Здесь не будет много
слов. Здесь будет план.
Он посмотрел в глаза каждому.
— Если мы ошибёмся — всё. Олимп сгорит, и мы вместе с ним. Но если попадём
точно... конец будет только один.
Снова повисла тишина. Напряжённая, густая, как туман за окнами.
— Ну что, — хрипло выдохнул Каглай, подливая себе чаю. — Кто первый сдастся?
— Никто, — сказал Боец. — А кто сдохнет — тот просто не дожил.
Они переглянулись. И уже не было между ними разности в статусе, одежде, возрасте.
Были только мужчины — и война, в которую они уже вошли.
Комната была накурена, пахло кофе, табаком и холодом с балкона. Женя спала в соседней
комнате. Дима стоял у стола, держал в руках сигарету, и по нему видно: он сегодня не
в духе.
— Значит, слушайте, — начал он, сдавленно. — Литой дал наводку. Прямо он не знает,
кто стучит, но от кого всё идёт — тянется к одному псу. Ушлый. Правая рука Теменя.
Не язык, не лицо. А уши и руки. Кто, куда, зачем — все идет через него.Он не болтает.
Он молчит. Но знает, сука, всё.
Дима глянул на Тимура.
— Нам не только крыса нужна, — сказал он. — Нам нужен ещё кто-то, кто выложит всё, что знает.
Откуда ноги растут, кто координирует, где они прячутся, сколько их и кто крышует.
Без этого мы — слепые. Мы его берём. Живьём.
Ворон кивнул:
— Где он?
— Отследили. Ходит по району Южный. Есть старый фотосалон на Ленинградской,
там у них явка. Он туда заходит каждую среду и субботу. Сегодня — среда.
— Охрана? — спросил Боец.
— Не всегда. Иногда с ним пара молодых, но больше для фасаду. Сам он тенью идёт.
Мы его не у улицы берём. Слишком шумно. И не у фотосалона — там камеры могут
быть,Темень далеко смотрит.
Он выложил на стол скрученный план района, поверх положил спичку.
— Тут, через квартал — старая прачечная. Закрыта, внутри пусто, окна забиты.
Вечером туда загоняют транспорт, типа охраны. Он туда заходит минут на пятнадцать
перед тем как ехать дальше. Думаю, там он встречается с кем-то или докладывает.
— Значит, брать там? — уточнил Волк.
— Там, — подтвердил Дима. — Машина будет ждать сзади. Каглай — ты сядешь за
руль. Уход должен быть быстрый. Буйвол, Волк — вы в черном, в капюшонах, с
дубинами и арматурой. Удар — жёсткий, но не в голову. Он нам нужен целый.
Ворон — ты на крыше. Ствол с оптикой, если вдруг хвост или неожиданность. Тимур,
Паша — вы со мной. Мы его встречаем внизу, когда его заломают. Повезём не в
Олимп. Есть хата на краю частного сектора — старая , никем не занятая. Тихо,
безопасно.
Тимур молча кивнул. В его глазах было железо. Паша затушил сигарету:
— А если хвост?
— Не будет. Мы сменим номера, переоденемся. Всё продумано. Но даже если вылезет
— срежем. Нам нужен этот ублюдок, Паш. Он — ключ. Он даст нам всё.А дальше... мы все равно уже давно не молимся...
Разговор подходил к острому месту — план похищения обсуждали уже на грани
тишины, когда каждый взвешивал не только слова, но и дыхание. В комнате запотевшие чашки с кофе уже остыли, карты местности были
разложены по столу.
И вдруг — в тишине послышались мягкие, несмелые шаги.Один за другим.Скрипнула
доска в коридоре.Все обернулись.И из-за дверного косяка в гостиную заглянула она,
Женя.
Сонная, ещё не до конца проснувшаяся, с припухшими глазами, только что
отлипла от подушки. На ней — старая, немного растянутая, чёрная футболка Паши, до
середины бёдер.
Она постоянно носила его вещи дома. Не из-за удобства — из-за запаха.
Его вещи пахли им. Его его любовью, его защитой. И ей в них
было тепло — как под пледом, но из плоти и мускула.
Под футболкой, скорее всего, ничего не было. Об этом говорила посадка ткани, лёгкий
прогиб на груди, небрежный изгиб на бедре. Одна голая нога чуть вышла вперёд,
вторая осталась в полутени.
Её длинные, чуть вьющиеся каштановые волосы спадали волнами по плечам,
спускаясь на грудь. Она рассеянно их откинула, и на мгновение выглядела не
не уличной хищницей, а женщиной. Словно в ней — всё сразу: девочка,
огонь, дом, страсть и опасность.
— Ой, — только и выдохнула она, прикрываясь запястьем, когда увидела полный зал
мужчин, одетых в чёрное и серое. — Я... Я не знала, что вы...
Она сонно протёрла лицо, прищурилась, дернулась назад — но не успела.
Паша, как ошпаренный, вскочил со стула, схватил первую попавшуюся куртку и
накинул на неё, чуть не уронив чашку на пол. Его лицо побагровело.
— Женя, ну ты чё творишь, а?
Она в ответ — виновато :
— Так я не знала... Я проснулась, тебя нет рядом... Думала ты кофе варишь.
Тимур сидел как вкопанный. Его челюсть будто на секунду отвисла. Он моргнул —
раз, второй. Весь его лоск, столичная сдержанность — стерлись с лица, как пыль с
зеркала.
Глаза — в одну точку. Он просто смотрел, и не мог отвести взгляда. Его
дыхание перехватило, и только шевеление губ выдало, что он всё ещё живой.
Дима чуть кашлянул, прикрыв улыбку кулаком.Каглай скосил взгляд на Буйвола, и тот
еле сдержал смешок.
Ворон и вовсе хмыкнул — всё, что живое, на таком моменте еще больше оживает.
А Паша... Паша кипел. Он шагнул вперёд, обнял Женю за плечи и, прижимая к себе,
повернул её спиной к комнате:
— Иди. Спать. Мы щас закончим.
— Я просто воды...
— Я тебе налью, — жёстко. Но сдержанно.
Женя послушно кивнула, всё ещё полусонная, но взгляд её скользнул по Тимуру.
Они встретились глазами на одну секунду, но в ней уже был холод. Отрезанный. Женя не
подыгрывала. Она видела. И, возможно, чувствовала, что происходит.
— Доброе утро... — сухо бросила она.
И ушла.
Тимур провёл её взглядом. Вздохнул.
Паша медленно вернулся за стол. Но взглядом его было не оторвать. Даже Дима — и
тот молчал. Потому что видел в глазах Паши... тот самый огонь, что за секунду до того
был у него же под кожей, когда в дверь зашла Женя. Только теперь — это был огонь
ревности. И жёсткой, собачьей привязанности.
А Тимур молчал. Но внутри у него уже всё зашевелилось. И если раньше это была
война за город — то теперь, возможно, началась ешё одна...
За её сердце.
Тишина в комнате повисла вязко, как сигаретный дым. Все молчали, стараясь вернуть
себе лица, отвести взгляды, будто ничего не случилось. Но что-то в воздухе щёлкнуло.
Как запал. Как тонкая пружина, что вот-вот сорвётся.
Шаги.Те же самые. Женские, лёгкие, но на этот раз — не сонные.
Дверь снова приоткрылась, и появилась Женя. Уже одетая: джинсы, водолазка, волосы
стянуты в низкий хвост. Она вошла, слегка хмурясь, держа в руке кружку кофе.
— Ну и чего вы тут шепчетесь, как бабки на скамейке? — спросила она, уставившись
сначала на Диму, потом на Пашу.
Паша отвёл глаза. Тимур тут же сделал вид, что изучает карту. Волк и Боец чуть
придвинулись ближе, словно забыли, что здесь не только они.
— Обсуждаем, — спокойно ответил Дима. — Сегодня берём Ушлого.
Женя остановилась. В глазах мелькнуло: искра, интерес, напряжение.
— Сегодня? — уточнила она.
Дима кивнул.
— Да. Всё готово.
— Поняла, дайте мне две минуты, я выпью кофе и войду в курс дела. — голос был
тихий, но в нём уже звенел металл.
Нависла тяжелая, обжигающая пауза. Паша встал первым, будто принял удар на себя.
— Жень... Тебя не будет.
Она вскинула брови. Отставила чашку на край стола, резко.
— Не будет? А это вы на каком основании решили?
— На основании того, что это опасно, — жёстко сказал Паша. — Это не прогулка. Это
не подскочить, пушку дернуть и исчезнуть. Это похищение, блядь. И если что-то
пойдет не так...
— А когда у нас что-то шло «так»?! — выпалила она. — Я с вами была в дерьме по
уши, и теперь вы меня оставляете? Кто вообще выдумал, что мне надо сидеть дома и
вышивать крестиком?
Дима поднял глаза, тяжело выдохнул.
— Женёк... — голос был тихий, тёплый, не как у главаря, как у дяди. — Это потому что я тебя люблю. И
не могу рисковать тобой. Если мы сдохнем — хрен с нами. Но если ты...
— Не начинай, — перебила она. — Ты же сам меня втянул. Ты сам сказал, что я часть
семьи. Что я такая же, как вы. Так вот и не делай теперь вид, что я фарфоровая кукла.
— Не кукла. Но ты — моя. — Паша подошёл ближе, глаза его были полны тревоги. —
Женя, ну прошу. На этот раз — не надо. Мы справимся. Мы вернёмся.
Она смотрела на него секунду. Потом — ещё секунду. И что-то в ней сломалось. Или,
наоборот, встало на место.
— Вернётесь... — повторила она тихо. — А я буду сидеть и ждать, как дура. Сходить с
ума в четырех стенах. И слушать, не стрельнули ли где-то неподалёку. Это вы так семьей
дорожите ?
— Не преувеличивай , — устало сказал Дима. — Это решение — не навсегда. Это
сейчас. Этот раз. Мы должны всё сделать тихо, чётко. Без риска.
Женя отвела взгляд, потом снова вернула на Пашу:
— Ты не понимаешь... Мне не страшно. Мне страшно не быть нужной. Я не знаю, кто
я, Паша. Ни в школе — не своя, ни здесь — уже не своя. Ни с вами, ни без вас. А ты...
ты меня вычеркиваешь. Вместе с ним.
Паша шагнул вперёд, хотел взять её за руку, но она отступила.
— Женя...
— Всё. Не надо.
Она обернулась к выходу, схватила с вешалки пальто.
— Куда собралась? — спросил Дима, встав, но голос его был мягкий, почти
умоляющий.
— В школу, — бросила она, не оборачиваясь. — Может, хоть там кому-то я буду
сегодня нужна.
Тишина, она захлопнула за собой дверь. После тяжелого звука входной двери, Волк
вздохнул:
— Ну и девчонка у вас... Как в грозу зажигалку чиркнуть.
Каглай мотнул головой, полушёпотом:
— Не девчонка — огонь. Если загорится — хрен потушишь.
Буйвол нервно чесал бороду.
— Да не в этом дело... Она думает, что её выбросили. А на самом деле её берегут. Но
она ж ещё не умеет разницу ловить...
Дима остался стоять. Не двигался. Он смотрел в ту самую точку, где только что стояла
Женя.
— Это самое сложное, — сказал он. — Беречь того, кто не хочет, чтобы его берегли.