КАЖДОМУ СВОЁ

На улице снег летел в лицо. Дима шёл, не моргая. В голове уже - только ясная, тяжёлая решимость.

Всё. Теперь они не держат его за поводок. Он не выжидает. Он охотится.

Квартира была залита зимним светом — он пробивался сквозь старые окна, рассыпаясь
бледными бликами по полу. От батарей шёл ровный, тёплый жар, и всё в комнате
казалось застывшим — будто время решило сделать передышку.

Женя лежала на широкой кровати, уткнувшись лицом в сгиб Пашиной руки. Одеяло
было сброшено на пол, простыня — валялся где-то у ног. Они оба были голые,
расслабленные, с тем неповторимым спокойствием, которое наступает только тогда,
когда тебе больше никуда не надо.

Паша лениво провёл рукой по её спине, скользнул вниз, к талии, затем снова вверх, к
плечу.

— Знаешь, что самое страшное? — пробормотал он. — Что я могу вот так лежать с
тобой весь день и плевать на всё остальное.

Женя улыбнулась, не открывая глаз.

— Ага. Даже на бойню с Теменем?

— Ну... на полдня точно, — фыркнул Паша. — Потом, может, и приду в себя.

Она засмеялась тихо и свернулась ещё ближе. У неё было ощущение, будто кожа
впитывает Пашино тепло.

Как будто не хватало границ между ними. А в нутри, всё дрожало от счастья.

Женя приподнялась, провела ладонью по его груди и легла сверху, обняв его всем телом.

С их стороны окна падала светлая полоса. Она обвела пальцем его татуировку.

— Ты знаешь, Паш, мне иногда кажется, что я всё это придумала. Что это всё — не по-
настоящему. Что вот-вот кто-то откроет дверь, и всё снова станет, как раньше.

Холодно. Грязно. Одиноко.

— Не станет. — Паша взял её лицо в ладони. — Потому что если станет — я всех
порву. Всех. За тебя.

Они поцеловались. Медленно. Словно ничего не надо было объяснять. Потому что и
так было ясно: в этом мире, полном лжи, крови и страха, они вдвоём — это
единственное, что ещё можно было считать живым.

Они снова погрузились друг в друга. Без спешки, с нежностью, в которой было столько
страсти, сколько только могли вместить эти стены.

И день прошёл в этом молчаливом, ярком затишье. Они ели прямо в кровати —
варёные яйца, хлеб с маслом и солью, старые мандаринки. Слушали радио на кухне,
откуда доносился «Наутилус» . Потом снова засыпали, просыпались, говорили,
смеялись и снова исчезали друг в друге.

Никто не стучал.

Никто не звонил.

Мир давал им этот день.

Один.

Может и последний — но по-настоящему их.

Было уже за восемь, когда в дверь позвонили. Женя поднялась с дивана, накинула
кофту, босиком прошла в прихожую. Паша в это время размешивал сахар в чае, и из
кухни тянуло мятой и табаком — курили прямо у окна, с приоткрытой форточкой.

На пороге стоял Дима. Мрачный, вымотанный, с потемневшими глазами, будто за день
состарился лет на пять.

— Ну что? — спросила Женя, уже всё понимая по его взгляду.

— Поговорим, — коротко кивнул он.

Они уселись на кухне. Паша придвинул Диме чашку, налил чаю, поставил перед ним.

Тот не притронулся. Только смотрел в стол, будто собирался в нём найти ответы.

— Верхи дали добро, — наконец сказал он. — Официально. Без прикрытий, без
намёков. Я им вывалил всё: граната под твоим сидением, — он кивнул на Женю, —
Андрей, пацаны, больничка. Сказал, что мы держали себя, но дальше — всё. Или мы
начнём, или нас сметут.

Паша молча слушал. Он почти не дышал. Женя сжала руки на коленях.

— Сказали: «Делай. Но быстро». ХБК и рынок обещали за нами. Если выстоим. Если
выживем.

Дима усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли радости.

— Только... помощь? Забудьте. Им нужен порядок, а не война. Всё, что будет, — на
нас. Люди, оружие, логистика, инфа — всё сами.

— И что теперь? — тихо спросила Женя.

— У нас не хватит сил, чтобы развернуться сразу. Пока у нас преимущество — только
в башке. — Дима потер лоб. — Но есть один вариант. В столице есть человек. Зовут
Костя Автор. Когда-то я вытащил его из такого дерьма, что он до сих пор не может без
благодарности разговаривать. Не просто обязан — жизнью обязан. Связи, стволы,
схемы. Если он согласится — у нас будет шанс.

Он встал, медленно, будто на плечи легло что-то слишком тяжёлое.

— Я пойду звонить.

— Прямо сейчас? — удивилась Женя.

— Война уже идёт, Жень.

Телефон стоял в комнате, на старом подоконнике под кружевной салфеткой.
Он снял трубку. Поднёс к уху. Набрал номер, который не крутил уже пару лет — но пальцы помнили,
как будто записан он был не в памяти, а в костях.

Гудок.

Один.

Второй.

Длинный, тяжёлый, как шаги в подвал.

— Да... — голос был сдавленным, будто из-под воды.

— Костя. Это я.

На той стороне повисло молчание. Потом — медленный выдох, будто сквозь
кислородную маску:

— Дим... Бля, ты как есть привидение. Чую, если ты звонишь — значит, пиздец где-то
рядом?

— Прямо на пороге. Мне нужен ты. Не завтра. Не через неделю. Сейчас.

— Не получится.

Тишина.

Секунда.

Две.

Дима сжал трубку, будто мог вытрясти из неё ответ.

— Я по больничкам сейчас . — Голос стал тише. — Онкология. Всё, брат. Четвёртая.
По лёгким. Считай — израсходован. Жизнь тварь, добила. Дышу кислородом, сру под
капельницей. Осталось — месяц, может два. Это если сильно постараться.

Сердце Димы дернулось. Никак не ожидал. Он молчал. Костя тоже молчал. Потом
хрипло усмехнулся:

— Но я ведь обещал тебе, что если что — скину всё, что надо. У меня сын. Тимур. Не
мальчик уже — он в курсе всего. Я его готовил. Он знает, где что лежит, кому звонить,
с кем говорить, у кого стволы, у кого броня, у кого голова.

— Ты уверен, что он вытянет? — жёстко, но честно спросил Дима.

— Он не я. Он умнее. Жестче. Холоднее. Вы найдёте общий язык. — Костя сделал паузу.
Потом добавил почти шёпотом: — А ты мне жизнь спас, брат. И он это знает. Для него
ты — как старший. Он утром будет у тебя. В десять. Найдёт сам. Считай, что он уже
едет.

Дима закрыл глаза. Сердце грохотало. Он глубоко вдохнул, будто вдыхал не воздух —
а холод улицы, снаружи.

— Костя...

— Не надо, — перебил тот. — Я всё понимаю. Мне осталось только досмотреть
потолок. А вот тебе — выжить. И им всем морды сломать. За нас. За всех, кто уже не
выживет.

— Спасибо тебе, брат, — сказал Дима тихо. — До конца.

— Ты не понимаешь, — прошептал Костя. — Ты теперь и есть мой конец. И моё
продолжение. Всё, вырубай. Дышать тяжело. Встретитесь — сам поймёшь. Береги
себя, пёс ты уличный.

— Ты тоже, Костя.

Щелчок. Гудки.

Дима медленно положил трубку. Сидел в темноте.

А снег за окном валил, валил, будто заносил дорогу в прошлое.

Зал был в полумраке, пахло старыми батареями, табаком и тяжёлым воздухом,
которым дышали те, кто слишком много видел. Над головами — лампа, едва
освещающая стол, покрытый картой города, обведённой красными линиями, следами
кружек и пеплом. На стене висела старая карта дорог, под ней — полка с
радиоприёмником, из которого тихо шёл шорох частоты. Радио никто не слушал. Его
просто включали — для ритма.

Внутри были все: Дима — стоял у карты, сутулый, уставший, но взгляд — острый.
Рубашка с закатанными рукавами, под глазами — серые тени. Паша — прислонившись
к стене, задумчивый. Каглай — уселся в кресло, руки сцепил в замок, пальцы тихо трещали суставами. Ворон — у окна, курит, пепел
сыплется на подоконник.Буйвол — как всегда в углу, нависает, будто часть стены.

И тут — глухой стук шагов за дверью.

Сдержанный, уверенный. Металлическая ручка поворачивается.

Скрип.

Они вошли.

Трое.

Мир будто притих. Даже сигарета у Ворона остановилась в полпути.

Первый — Тимур. Он шёл вперёд — не быстро, не медленно. В длинном чёрном
пальто, сшитом явно на заказ. Без блеска, но ткань ложилась по фигуре идеально. Под
пальто — строгий, тонкий костюм угольно-серого цвета, с воротником-стойкой,
подчёркивающий выправку. Рубашка белоснежная, ворот расстёгнут на одну пуговицу
— как будто специально, чтобы показать: ему не надо играть в формальность, он —
власть сам по себе.

Тимуру было около двадцати пяти. Глаза — холодные, стальные, карие. Темные,
глубокие. Глядящие насквозь. Скулы высокие, лицо выточенное, без
единого лишнего движения. Волосы зачесаны назад, ни одной выбейшейся пряди.

Двигался плавно, точно, как человек, привыкший, что за ним следят. И не он должен
доказывать, а все вокруг.

Он был не похож на местных — в нём не было провинциальной грубости, только столичный холод и воспитанная угроза.

Вторым шёл Волк. Его серое пальто сидело мягко, почти невесомо. Под ним —
сдержанный, графитовый свитер, чёрные джинсы, тонкие кожаные перчатки. Волк был
младше, но выглядел как человек, прошедший несколько тюрем, хотя на нём не было
ни одной наколки. Бледное лицо, тонкий нос, челюсть напряжена. Волк двигался так,
будто слышал все звуки на квартал вокруг. Он был тенью. Не спрашивал, не смотрел
— просто отмечал. Всё. Всех. Без слов.

Третьим был Боец. Массивный. Темно-синее пальто, подчёркивающее ширину плеч,
руки в карманах. Под пальто — бордовая водолазка, штаны свободного кроя, тёмные
ботинки.

Боец был похож на человека, который мог снести дверь без разгона. Сбитый, крепкий,
но двигается — как охотник. Без грубости. Его лицо было суровым, но не глупым. Лоб
— рассечён старым шрамом, нос — сломан когда-то, и плохо вправлен.Но в глазах —
порядок. Такой, каким пугают даже своих.

Тишина.

Они остановились. Встроились в комнату так, будто всегда здесь стояли. И в
этом не было ни дерзости, ни подыгрывания. Только спокойная, почти военная
дисциплина, рождённая из привычки к риску.

Тимур первым посмотрел на Диму.

— Деготь. — негромко, но не спросил — подтвердил.

— Я, — кивнул Дима.

Он сразу понял: перед ним не просто связной. Это — наследие.
Человек, которому передали всё, что не прописано в бумагах.

Тимур подошёл ближе, протянул руку.

— Тимур. От Автора. Как договаривались.

— Дима, — ответил тот, коротко. — Рад видеть.

Пожали крепко. Без улыбок. Но по взгляду — уважают. Не играют.

Тимур обвёл взглядом зал. Остановился на карте. Потом на Буйволе. Потом — на
Паше. Всё — без суеты. И только тогда представил своих.

— Волк. Боец. Со мной.

Глаза — не переводились ни на секунду. Он будто уже считывал: кто на что способен,
кто нервничает, кто — нет.

— У вас, вижу, жарко, — добавил он, кивая на доску с маршрутами.

Все расселись по местам — кто на стулья, кто на подоконники, кто просто остался
стоять. Свет от лампы качался чуть-чуть — будто нервы в комнате дрожали.

Дима стоял у карты. На миг замолчал, будто собирался с мыслями. Он не смотрел на
Тимура, просто говорил — будто выкладывал карты на стол. Открыто. До кости.

— Месяц назад всё было ровно. Ну, относительно. Теменские жались, но не лезли. Мы
держали район, свои точки. Город делили по понятиям — чётко. Без подстав, без
левых. Даже если резались — то по правилам.

Он сделал паузу. Тишина.

— А потом... пошло. Первым убили Техника. Мой человек, молодняк. Был как брат.
Горло перерезали,прямо под школой.Потом — граната под сиденьем у Жени. Моя
племянница.Дальше — засада в старом гараже. Трое из молодняка. Ёж — сразу в
мясо,Шестого и Серого добили в больничке. Мы думали, живы останутся.
А их порезали прямо в палате. Хирурги наткнулись утром, когда обход шли.

Голос Димы не дрожал. Но в нём было то напряжение, от которого щёлкает в зубах.

— Мы начали рыть. Кто передал адрес, кто послал. Им якобы дали задание —
проверить точку. От кого — непонятно. Через кого — тоже.Но Шестой, пацан ровный,
он с девяти лет с нами. Без доверия он бы не пошел. Крыса внутри.

Тимур слушал молча. Локтем опёрся о спинку стула, подбородок — на кулак. Ни
одного вопроса. Ни одной эмоции. Только взгляд — всё глубже, всё холоднее. Он
впитывал, не перебивая.

Дима продолжил:

— Мы шевелим связи, давим на больницы, ставим своих у моргов. Пашка с Женей на
больничке сидят.

Ворон с Буйволом отрабатывали, кто знал маршрут. Пока — пусто.Следов — нихрена.

Молодняк шепчется.

Тут Дима поднял взгляд на Тимура.

— И я, — сказал он глухо, — не верю, что это кончится переговорами -Они не давят —
они методично сносят всё, что у нас есть. Сначала — слабых. Потом — близких.
Потом — нас. Это не борьба за территорию. Это расчистка.Или мы — или они.

Тимур медленно выдохнул.

— Верхи в курсе?

— Были, — кивнул Дима. — Мы ездили. Раз — предупредили. Два — запросили
разрешение.Теперь — дали добро. Сказали: делайте, но быстро. И без лишнего
шума.ХБК и рынок — если зачистим — наши. До тех пор — нейтрал. Помощи от них
не будет. Никакой. Только наблюдение.

Тимур провёл пальцем по столу, как будто бы прочерчивал траекторию.

— Понял, — коротко сказал он.

Поднял глаза на Диму:

— Ты не поздно начал. Но теперь — нельзя медлить.Я не с разведкой, я — с работой.
Если начнём — должны закончить.Скажи, кто у них в поле главный?

Дима улыбнулся краем губ. Сухо. Без веселья.

— Темень.Тот самый, что молчит и режет.Молчит уже давно. Но резать — начал
всерьёз.

Тимур поднялся.

— Тогда начнём с него.Молчунов я люблю.У них всегда есть тайники и рычаги.

Тимур откинулся на спинку жёсткого советского стула, закинул ногу на ногу. Его
черное пальто лежало на подлокотнике. Сняв перчатки, он медленно провёл пальцами
по виску, будто включал некую внутреннюю передачу.

— Начинать войну с тенью — гиблое дело, — сказал он спокойно, обращаясь к Диме.
— Сначала нужно понять, кто он на самом деле, этот Темень. Чем дышит, где был, кто
рядом. Кто правая рука, кто на подхвате, кто бабки крутит, кто за него стреляет. Где
дыра.

Он посмотрел на Диму пристально, но без давления — как равный с равным.

— У меня есть связи. Сегодня — прозвоню. Завтра — будет информация. Надо —
подниму архивы, вытяну тех, кто с ним ещё в восьмидесятых пересекался. Я хочу
знать, с какой стороны у него мясо, а с какой — труха.

— Это правильно, — кивнул Дима. — Нам ещё пушки нужны.

Тимур усмехнулся.

— С пушками всё проще.

Он встал, прошёлся до окна, постоял, глядя в заснеженный двор, потом обернулся:

— Оружие я привёз. Всё, что смогли провести без шума.Четыре АКМС —
укороченные, чистые, в масле.
Шесть ПМ — из партий старых, без номеров.Один СКС, — для дальних.Два
охотничьих «Сайга» — перешитые под боевые.Плюс гранаты — Ф-1 и РГД. По паре
ящиков. И сухие патроны, с военного склада.

Он замолчал, как будто проверяя реакцию.

Паша присвистнул. Буйвол хмыкнул. Каглай выдал короткое «нормально».

— Всё это в машине? — уточнил Ворон.

— Не совсем. На улице — мои ребята, двадцать человек. Трое — с машинами, шестеро
— с багажом, остальные в охране. Надо их где-то разместить. Желательно сегодня.

Тимур обернулся к Дегтю:

— Решим?

Деготь махнул рукой:

— Да это вообще не вопрос. В Олимпе — половина пустая. Возьмем раскладушки,
разместим всех, пусть осваиваются. Домашнее, конечно, не дадим, но тепло, крыша, и
чай — обеспечим.

— Благодарю, — кивнул Тимур. — Ребятам многого не надо. Главное — чтоб было где
выдохнуть и оружие в руки не совали зря. Они обученные, но чужие стены — это
чужие стены.

Он снова сел, поправил ворот рубашки.

Дима вдруг предложил:

— Хочешь, оставайся у меня. Квартира просторная, гостевая свободна. Всё равно
ближе будем координироваться.

Тимур поднял глаза, чуть тепло улыбнулся — впервые за день:

— Спасибо, Дим. По-человечески — приятно. Но я остановился во "Фрегате". Вид из
окна — прямо на пристань. Люблю такое.Там и остаюсь. Пока что.

Все кивнули. Атмосфера чуть разрядилась, но не до конца.

Тимур поднялся:

— Кстати. Раз уж тут все свои, может вечером в «Фрегате» посидим? Там при
гостинице ресторан, свободен столик, договорился. Только свои, без суеты. Вспомним
всех, поговорим по делу.Ты как, Дим?

— Я — за, — отозвался Дима. — Только чтоб без шума. И чтоб каждый понял — это
перед бурей. И шутки здесь закончились.

— Шутки давно кончились, — хмуро сказал Каглай. — В городе больше не смеются.
Только ждут, кто первый выстрелит.

Тимур кивнул и коротко бросил:

— Тогда до вечера. Увидимся в «Фрегате».

Он взял пальто, неторопливо натянул перчатки, взглянул на Диму:

— Спасибо за доверие.

— Спасибо за помощь, — ответил тот.

Дверь захлопнулась. И снаружи уже скрипел снег — чужие следы на Вкладышевской земле.

Лёгкий гул голосов затих, только дверь ещё пару раз хлопнула, когда Ворон и Буйвол
выходили , что-то обсуждая между собой.

Дима с Пашей, переглянувшись, пошли домой — день вымотал обоих, но впереди был
ещё вечер.

И вечер особенный.

Когда они открыли дверь квартиры, изнутри повеяло тёплым уютом — варёный буряк,
лавровый лист и что-то свежее, чуть уксусное, но аппетитное. В квартире было
идеально чисто, пыль вытерта, полы натёрты, шторы ровно развешены. Ни бумажки,
ни соринки.

— Ну вот, — Паша кивнул, — прямо музей, а не хата. Только таблички "экспонаты не
трогать" не хватает.

На кухне стояла Женя, с закатанными рукавами, в старой рубашке Димы, которую она
переделала себе под халат, и с огромной гулькой на голове, заколотой карандашом. В
руках — книга рецептов 1985 года, распахнутая на странице "Борщ  с косточкой".

Она, нахмурившись, стояла над кастрюлей и то мешала, то нюхала, то снова
заглядывала в книгу.

— Наш Феникс, значит, — сказал Дима, прислонившись к косяку, — не только
кровавые бойни может устраивать, но и хозяйка, каких поискать!

— Сейчас, подожди, — подхватил Паша, — только не говори, что ты сама это варишь!
Без заложников? Без угроз?

Женя, не оборачиваясь, фыркнула:

— Ага, ща как кину в вас половником, тоже мне гурманы. Понюхали — и уже
смеются.

Она повернулась, на носу — капля свекольного сока.

— Ну и вообще, это не борщ, это опыт. Смертельный, может быть, но опыт!

— Вот видишь, — рассмеялся Дима. — Умеет и души лечить, и желудки калечить.
Универсальный солдат.

Паша подошёл, обнял Женю сзади, наклонился и поцеловал её в висок, потом в губы.

Женя развернулась, прижалась лбом к его груди.

— Бля ребята , только не при мне! — застонал Дима. — Мне, конечно, всего тридцать
три, но я ж вам, блин, родной дядя, а не свадебный регистратор.

Они рассмеялись. Атмосфера была легкой, домашней — как будто все тени
сегодняшнего дня остались за порогом.

— Кстати, — сказал Дима, разминая плечо, — сегодня вечером идём в ресторан.
Знакомиться с Тимуром. Никаких дел, просто вечер. Иру я уже пригласил.

Женя застыла.

— Чтооооо? — пронеслось по квартире, как сирена. — Какой ресторан?! У меня ж
платья нету!!!

Она метнулась к телефону, начала нервно набирать.

— Ирочка, слушай, пожалуйста, срочно — у меня катастрофа! Платья нет, волосы как
у воробья, а нас зовут в ресторан. Ты мне поможешь? Скажи, что у тебя есть что-то
красивое! Да всё, что угодно! Мне нужно выглядеть как человек!

Через несколько минут, хлопнув трубкой, Женя влетела обратно на кухню — глаза
горят, щеки пылают, как у ребёнка перед праздником.

— Дима! Я беру твою машину! Мне к Ире!

— А я, значит, на оленях туда? — прищурился Дима.

— А ты с Пашей, — отрезала Женя. — А мы с Ирой подъедем, как леди. Увидите нас и
сразу ахнете!

Она уже наполовину натягивала пальто, впопыхах пыталась застегнуть сапоги,
схватила сумку, прижалась к Диме — коротко обняла, и чмокнула Пашу, уже на бегу.

— Всё! Люблю вас! Не скучайте! — и вылетела из квартиры, как порыв ветра, оставив
за собой запах духов и ощущение чего-то живого и очень родного.

Дверь хлопнула. Паша усмехнулся:

— Вот это — Женя.

Дима смотрел на неё, уже за окном, как она села в машину и завела двигатель.

— Ага, — ответил он тихо. —Живая.А ведь без неё всё бы давно разлетелось.

Комната у Иры была пропитана тишиной и запахом её парфюма — едва уловимого,
пудрового, с нотами ванили. Мягкий свет пробивался сквозь плотные занавеси,
окрашивая всё в серо-золотой полутон, как на старых портретах. На кровати лежали
аккуратно разложенные платья, туфли, застёжки, серьги. А посреди этой сцены, как на
репетиции жизни, стояла Женя.

Она только что вышла из ванной — с мокрыми, откинутыми назад волосами и с
румянцем, который не имел ничего общего с макияжем. Она стояла босиком, в лёгком
белье, и смотрела на чёрное платье, как на вызов.

Платье было взрослым.

Женственным.

Слишком... настоящим.

И одновременно — манящим.

— Оно... не по возрасту мне, — пробормотала Женя, не поворачиваясь. — Ты
уверена?

Ира сидела в кресле у зеркала, скрестив ноги. Она молчала. Смотрела на Женю — не
как на ученицу, не как на ту, кто ещё вчера писала ей диктанты, а как на человека, в
котором сейчас, прямо на глазах, ломался прежний силуэт и вырастало что-то новое.
Женщина. Женщина с ранами, с прошлым, с тенью в глазах. Женщина с огнём в
животе и нежностью, спрятанной под колючестью.

— Примерь, — только и сказала Ира, мягко.

Женя осторожно взяла платье, прошлась пальцами по гладкой ткани. Оно холодило
кожу, когда она накинула его через голову. Потом — застёжка, шёлк по спине, и
длинная ткань ложится по телу.

Платье облегало её, как влитое. Простое, но с вырезом по ноге и чуть открытыми плечами.

Без наглости, но с вызовом. В нём Женя вдруг показалась себе не собой — другой. Глубже, опаснее. Не девчонкой, а кем-то, кого
трудно забыть после одного взгляда.

Она встала перед зеркалом. Сначала молча. Потом выдохнула:

— Пиздец...

Ира рассмеялась — с мягкой горчинкой:

— Именно.

Женя повернулась к ней.

— Ира... а я не... не похожа на взрослую женщину?

Ира не ответила сразу. Она встала. Подошла ближе. Посмотрела в зеркало, где
отражались они обе — одна высокая, сдержанная, в сером кашемире, вторая —
хрупкая, с бледными ключицами, со взглядом, в котором уже было слишком много
боли для семнадцати.

— Похожа, — сказала Ира. — Только я всё равно вижу ту, что стояла с подбитым
глазом в учительской, потому что лезла в драку заступаясь за друга, и просила не
звонить в милицию. И ту, что, зажав кулак, впервые плакала не от боли, а от любви.
Вижу и ту, что сейчас хочет, чтобы всё в жизни стало правильно... хоть на вечер.

Женя опустила глаза. Обняла Иру, уткнулась лбом в её плечо.

— Спасибо тебе, — шепнула.

Ира гладила её по спине, чувствуя, как под тонкой тканью вздрагивает дыхание. Она
не знала, что будет дальше. Не знала, как сберечь Женю от всего этого.

— Всё будет хорошо, — тихо сказала она. — Мы сделаем так, чтобы было.

— Сегодня... я хочу просто быть красивой, — сказала Женя. — Не сильной. Не
жесткой. Не опасной. Просто... красивой.

— Тогда ты надела правильное платье, — улыбнулась Ира. — Оно тебя понимает.

Они обе рассмеялись.

Женя... — тихо сказала Ира, когда та в последний раз оглядывала себя в зеркало,
проверяя вырез, тонкую линию ресниц и серьги. — А ты в школу когда последний раз
ходила?

Женя чуть вздрогнула. Как будто не ожидала услышать это от Иры сейчас, когда всё
вокруг казалось таким красивым и почти нормальным.

— Не знаю, — пробормотала она, не оборачиваясь. — Месяц назад... может, Я не помню точно.

— Ты же была хорошей ученицей. Не всегда прилежной, но умной. Я всегда это
видела.

Женя молчала. Она смотрела на своё отражение и вдруг почувствовала, как будто за
этим красивым платьем, под этим тонким макияжем и запахом духов, снова
просвечивает усталость. Не физическая — та самая, что копится внутри и делает
человека старше, чем он есть.

— Я не знаю, Ира, — тихо сказала она. — Что мне там делать? Кто я теперь? Ученица,
что ли? У меня подруг нет. Домашки нет. Жизни той нет. Всё... другое.

Ира подошла, встала рядом. В их отражении в зеркале — как два разных мира, но
связанных невидимой нитью: одна — взрослая, строгая, другая — будто взрослая по
принуждению.

— Всё изменилось, да, — кивнула Ира. — Но это не значит, что ты должна поставить
крест. Ты думаешь, что всё уже решено. Что дальше только этот путь. Но это не так.

Женя сжала губы. Взгляд упрямый, уязвлённый.

— А что, если это всё, что у меня теперь есть? Эти... Олимпы, разборки, письма с
угрозами. Это же не просто «фаза». Я вляпалась. Я... я не знаю, смогу ли вылезти. А
если и смогу — что будет дальше? Кто я буду?

Ира вздохнула. Присела рядом, положила руку на её плечо.

— Ты — это ты. Сильная. Упрямая. Честная, несмотря ни на что. Да, ты оказалась в
аду, в котором тебе не место. Но ты не одна. Дима, Паша... я... — она замялась, — мы
все хотим тебе не просто помочь. Мы хотим, чтобы ты выбралась и забыла всё это, как
страшный сон. И ты обязательно выберешься. Потому что не бывает вечных войн,Жень. Даже у них есть финал.

Женя опустила голову.

— А вдруг я не смогу жить по-другому?

— Сможешь, — твёрдо сказала Ира. — Но ты должна захотеть. Не ради меня, не ради
Димы. Ради себя.

Они сидели молча. Потом Женя кивнула:

— Ладно... Я подумаю. Только... не сейчас. Сегодня я просто хочу... просто быть. Просто собой. Можно?

Ира слабо улыбнулась:

— Можно. А всё остальное — потом. Но ты обещай, что не бросишь себя.

Женя обняла её. Сильно. Горячо. Как ребёнок, вцепившийся в самое родное, что у него
осталось.

— Не брошу, — прошептала она.

За окном сгущались сумерки. Женя, отойдя, поправила волосы, глянула на себя в
зеркало и сказала уже почти уверенно:

— Ну что... поехали покорять «Фрегат»?

Ира с иронией отозвалась:

— Пусть только попробует не покориться.

И вместе они вышли, как будто оставив в той комнате все прошедшие месяцы — со
страхами, потерями и болью. Впереди была ночь. И чёрное платье с вырезом — как
знамя того, что всё начинается заново.

Ресторан «Фрегат» был одним из тех редких мест, где запах новой эпохи ещё не
перебил дух старой. Лёгкий налёт роскоши советского образца — стены, обтянутые
бордовым бархатом, позолоченные бра в виде свечей, матовое стекло над деревянными
столами. Скатерти — безупречно белые, из плотной ткани, с вышитыми углами. Чисто,
со вкусом, строго — будто для важных дел, а не для лёгких ужинов.

На столах — графины с «Столичной», рюмки кристальные, хруст под пальцами. За
спинами — мягкие диванчики с изогнутыми спинками, официанты в черных жилетах,
ненавязчиво парящие между столами. Где-то в углу негромко играл саксофон, живая
музыка, и всё в этом помещении будто говорило: здесь всё решается иначе. Без
автоматов. Без крови. Но тоже — всерьёз.

За длинным столом, ближе к окну, сидели свои.

Каглай — в костюме серого твида, рядом — Катюха в коротком красном платье, со
спущенными плечами, с начёсом и взглядом тигрицы.

Буйвол — здоровяк в полосатом пиджаке, взятом у спекулянта с «толкучки», но сидевшем как влитой. Его жена
— тонкая, сдержанная, в сине-золотистом, под цвет лака на ногтях.

Ворон — в бордовой рубашке с длинным тонким галстуком, с прищуром и сигаретой, которую
даже в ресторане не выпускал из пальцев.

Паша — чёрный гольф, строгий, тёмные брюки. Он казался спокойным , но
глаза бегали.

Он ждал.

Дима — в чёрной рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами. Без цепей, без
лишнего. Но сидел, как хозяин. В спине — сила. В лице — холод. Он беседовал тихо,
негромко, бросал короткие взгляды на двери.

А рядом — Тимур.

Тот самый столичный. Воротник — жёсткий, белоснежный, в свете люстр.Костюм с
едва уловимым синим отливом. Часы — простые, но дорогие. Волосы зачесаны назад,
кожа — светлая, безупречная. Голос — низкий, чуть глуховатый. Он смеялся редко,
говорил тихо, но от него пахло уверенностью, как от дорогого одеколона.

С ним — Волк и Боец. Один — в сером, строгом, будто только со встречи с
прокурором. Второй — в тёмно-коричневом, подтянутый, с гордым профилем.

Рядом стояли бутылки, закуски. И в воздухе витало напряжение — будто что-то должно
случиться.

И случилось.

Двери ресторана распахнулись.

Плавно.

Без шума.

Но все, кто сидел — подняли головы.

Первыми заметили женщины — Катюха даже не сдержала короткого «ого».

Затем — мужчины. Один за другим — будто что-то внутри щёлкнуло.

Ира — в длинном сером платье с открытой линией плеч, в простых серёжках.
Спокойная, уверенная, как преподавательница, которая пришла не на урок, а на
встречу с собственным прошлым. Лицо чуть напряжено, но глаза мягкие. Она
чувствовала взгляды, но не пугалась — шла легко, грациозно, как женщина, знающая
себе цену.

Но Женя... Женя была другой.

На ней — чёрное платье. Длинное, по фигуре, с длинным вырезом по ноге. Оно не
кричало — оно дышало. Её волосы были распущены, слегка завиты, губы — цвета
сухой розы, а взгляд... взгляд был взрослый. В нём не было ни кокетства, ни
наивности. В нём была опасная, тёплая, горькая красота. Та, что остаётся в памяти.

Паша вставал.

Медленно. Будто бы забыв, как дышать.

Дима смотрел не на Иру — на Женю. И в его взгляде было всё: прошлое, что не
случилось. Будущее, что ещё под вопросом. Настоящее — как тонкий лед под ногами.

Но один человек перестал быть собой.

Тимур.

Он не сдвинулся. Он просто сидел.

Глаза — расширились. Руки — сжались в кулаки.

Он смотрел на Женю и будто бы в нём что-то обрушилось.

Не похоть.

Не просто влечение.

Это было чувство, как обухом по голове.

Он даже не заметил, как перестал слышать разговор. Музыку. Всё.

Только она. В этом платье. С этим лицом.

И ещё не зная ее голоса, он уже знал: она останется.

В нём.

В памяти.

В теле.

В шрамах.

Он пригладил рукав, поднялся, как воспитанный человек — но внутри у него будто что-то сорвалось с цепи.

Женя и Ира подошли к столу. Неспешно, красиво, как будто знали, что каждый шаг их
сейчас оценивается под лупой.

Паша подхватил Женю за талию, бережно, словно она была фарфоровой статуэткой.

Поцеловал в губы — не громко, но с такой любовью, что у тех, кто сидел рядом, что-то
дрогнуло внутри.

— Ты с ума меня сведёшь, — прошептал он, оглядывая её с головы до пят. — Такая
красивая, что хоть в икону пиши. Кто тебе разрешил так выглядеть, а?

— Ты, — хмыкнула Женя и наклонилась ближе. — Кажется, ты сам сегодня говорил,
что я у тебя и хозяйка, и стихия.

Паша усмехнулся, глаза его сияли. Он провёл ладонью по её спине и, не отводя
взгляда, подвёл к её креслу.

— Ну вы гляньте на них, — с хрипотцой сказал Каглай, откинувшись на спинку. —
Младшие, блин, уже как киногерои. Катюха, ты на меня так глянь, как она на него, — я
тебе бриллиант куплю.

Катюха прыснула, кивнула Жене и подмигнула.

— Женёк, я тебе потом расскажу, как он на кухне горох подогревает. Вся романтика
исчезнет сразу.

— Да не исчезнет, — вмешался Буйвол. — Эта если полюбила — то хоть в казарму
веди. Но ты, Паш, не зарывайся. Такая леди — это не только красота, это ещё и... — он
помахал пальцем. — Это ещё и вызов.

— Я её вызов давно принял, — кивнул Паша, а потом чуть насторожился: взгляд его
зацепился за Тимура.

Тимур стоял.

Он ещё не сел.

Его глаза — чёрные, как весенний лёд — не отрывались от Жени.

Не нагло, не вульгарно. Но слишком внимательно. Слишком пристально.

Он словно видел не просто внешность — а считывал что-то внутри неё. Лицо его было
непроницаемым, но зрачки дрожали.

Ира это заметила.

Женя — почувствовала.

А Паша — понял сразу.

Он напрягся.

В лице — ни мускул, но плечи застыли, как у бойца на ринге.

— Тимур, — ровно сказал Дима. — Познакомься.

Тот моргнул, как будто вынырнул из чужого сна. Подошёл ближе, не поднимая рук, не
хватая, а просто... стоя. Как человек, знающий цену молчанию.

— Тимур. — Его голос был мягким, низким. — Рад познакомиться. Вы...потрясающе выглядите.

— Женя, — спокойно сказала она, чуть кивнув. — Взаимно.

Тимур ещё секунду стоял, потом — шаг в сторону. Грациозный, почти кошачий. Сел.

Но Паша его уже не выпускал из поля зрения.

Следом поднялись Волк и Боец.

— Волк. — Он поклонил голову чуть ниже, чем надо. — Коллега Тимура, так сказать.
Рад знакомству.

— Боец, — сказал второй, в синем пиджаке, без улыбки, но с уважением. — Здесь по
делу, но рад быть за одним столом.

— Ира, — отозвалась та, мягко. — Очень приятно. Надеюсь, вечер всё-таки будет не о
делах, а просто... хороший вечер.

Дима, чуть отступивший в сторону, наблюдал. Потом подсел к Ире, обнял за плечи
— неторопливо, как будто это не жест, а подтверждение всему, что у них было.

— Ты... волшебная, — сказал он. — Я, конечно, ожидал, что ты будешь красива... но
ты сейчас как учительница в фильме про любовь. Только вместо указки — разносишь
сердца.

Ира хихикнула и, не отпуская его руки, глянула в сторону Жени.

— А твоя девочка... уже совсем взрослой стала.

— И мы это все видим, — отозвался Ворон, потягивая вино. — И я скажу одно: раньше
она была как нож. А сейчас — как лезвие в бархатной оправе. Красиво, страшно и
точно по цели.

— Чего это все поэты, — пробурчал Буйвол. — Раньше по роже давали — никто не
сравнивал с мрамором.

— А теперь — выросли, — усмехнулся Каглай. — И даже если драка — то со вкусом.
Сначала фужер, потом кулак.

Все рассмеялись.

Вечер только начинался. Но жара уже поднималась от земли. И не от водки или вина.

А от того, что между этими людьми завязывалось что-то важное.Что- то большее, чем просто знакомства. Что-то, что изменит всё.

В полумраке ресторана, где теплый свет свечей играл на деревянных панелях и
отражался в бокалах с вином, компания медленно втягивалась в разговор. За столом
пахло жареным мясом и пряными травами, а шум соседних разговоров словно
приглушался теплом их беседы.

Тимур, сидевший напротив Жени, так и не мог отвести от неё взгляда. В его глазах —
смесь любопытства и уважения, как будто он пытался разгадать её тайны, понять, кем
она является за внешним фасадом. Наконец он решился и обратился к ней, голос был
спокойным, но с искренним интересом:

— Слушай, расскажи, чем ты увлекаешься? Что для тебя важно? Что заставляет тебя
улыбаться по-настоящему?

Женя слегка покраснела, сердце забилось сильнее. Она почувствовала взгляд Паши,
который крепко взял её за руку, словно предупреждая, что это его территория. Но в
ответ она улыбнулась, слегка покачивая головой.

—Я люблю простые вещи — хорошие книги, тихие вечера и когда вокруг нет лишнего
шума. Наверное, это звучит банально, — она улыбнулась. — Но для меня это словно
остров спокойствия в этом безумном мире.

Тимур кивнул, улавливая глубину слов.

— А что тебя вдохновляет? Или, может, о чём мечтаешь?

Женя на мгновение задумалась, взгляд её потянулся куда-то вдалеке.

— Мечтаю... чтобы было меньше боли. Чтобы мои близкие были в безопасности.
Чтобы можно было жить, не оглядываясь через плечо.

Паша сжал её руку чуть крепче, но не перебивал.

Тимур улыбнулся, и в этой улыбке сквозила некоторая мягкость:

— Это очень честно. Я понимаю тебя лучше, чем кажется. Такие мечты — самые
настоящие.

Паша тихо, но с заметной долей ревности сказал:

— А ты, Тимур, умеешь хранить такую мечту? Или это только слова?

Тимур встретил взгляд Паши без страха:

— Хранить мечту — это тяжело, но если есть за что бороться, можно.

Между ними повисла напряжённость, но Ира вмешалась, улыбаясь:

— Ребята, расскажите, как вы столичной жизнью живёте, что нового.

Разговор разрядился, но Тимур всё ещё бросал украдкой взгляды на Женю, а Паша
внимательно следил за каждым их движением. В этой атмосфере сочетались взаимное
уважение, скрытая ревность и зарождающееся понимание.

Бокалы были наполнены, еда понемногу исчезала с тарелок, и шум вокруг стола стал
чуть громче — от звука, от оживления. Посиделки начали напоминать почти
семейные: где-то смеялись, где-то переглядывались, где-то перебрасывались колкими,
но добрыми шутками.

Катюха, прижавшись к Каглаю, громко хохотала над его рассказом о том, как они
однажды с Буйволом перепутали адрес, когда шли выбивать долг, и случайно
оказались на детском утреннике.

— А я, прикинь, захожу, а там типа зайцы, лисы, утки! А Буйвол в дублёнке такой... —
Каглай вспоминал, жестикулируя, — ...а одна мамаша кричит: «Это кто такой?!» А
Буйвол такой: «Дед Мороз, СУКА!».

За столом грохнул смех. Буйвол только криво усмехнулся:

— Да нормальные тогда дети были. Никто не заплакал.

Катюха утирала слезы, а Маринка — жена Буйвола — шептала ему на ухо:

— Опять ты герой. Ты потом мне неделю зубы втирал, что это было "воспитание".

Ворон сидел чуть в стороне, пил коньяк, вкрадчиво рассматривал Тимура и его ребят.

Волк и Боец держались безупречно: прямые спины, лёгкие улыбки, чуть
приглушённые интонации — всё выдавало в них столичных, но не заносчивых. Волк
заговорил первым:

— Классно вы тут собрались. Уютно, как будто не на пороге войны стоим, а Новый год
встречаем.

— Так это, — усмехнулся Каглай, — на войну как на праздник. Не расслабишься —
отдохнуть не дадут.

Ира смеялась негромко, то глядя на Диму, то — украдкой — на Женю.

Дима был в этот вечер другим. Рядом с Ирой он будто сбросил камень с плеч: не говорил о планах, не
вспоминал о Темене, не просчитывал в уме. Он слушал, он улыбался, он наклонялся
ближе, когда она что-то говорила.

— А ты всегда такой... милый? — спросила Ира с едва заметной насмешкой.

— Нет, — ответил Дима. — Только когда рядом ты.

Женя, сидевшая рядом с Пашей, тоже смеялась, но в ней чувствовалось напряжение:
она чувствовала, что Тимур смотрит. Старалась не встречаться глазами, но каждый его
вопрос, каждый взгляд — словно был с намерением.

Паша молчал, казалось он вот, вот сорвётся, но держал руку на её талии, как якорь.

Он не любил играть словами — он показывал всё жестами. Иногда наклонялся к ней и шептал:

— Если этот волчара ещё раз на тебя так посмотрит — я ему глаза выдавлю.

— Перестань, — шептала Женя в ответ. — Ты же знаешь, кто мне нужен. Я сижу с
тобой, а не с ним.

Тимур, уловив эту динамику, слегка откинулся на спинку стула, но голос его остался
мягким, почти невесомым:

— Просто приятно знать, что здесь есть люди, которые умеют не только стрелять, но
и... чувствовать. — Он говорил в сторону, но будто обращался к Жене.

— Мы все тут живые, — сказал Ворон, — просто обросли шрамами.

И повисла пауза.

Короткая, но значимая.

Все будто вспомнили, где они, кто они, зачем пришли. Потом Каглай хлопнул в ладоши:

— Ну чё притихли! Это ж вечер — как в последний раз! Кто-то что-то споёт, а?

— Давай ты, — крикнула Катюха.

— Я если спою — тут все ментов вызовут, — усмехнулся Каглай.

Общий смех вновь наполнил зал. За окнами сгущалась ночь, за занавесками мерцали
огни улицы, и на какой-то короткий миг казалось, что войны нет. Что всё — позади.

Что впереди только жизнь.

Но где-то под кожей, под смехом и глотками вина, в каждом из них дремала тревога. О
ней никто не говорил — но каждый чувствовал.

На улице было прохладно. Тёплый воздух ресторана остался за тяжёлыми дверями, и
лёгкий сквозняк тут же пробежался по плечам, будто напоминая — ночь уже вступила
в свои права. Асфальт поблёскивал от влаги, фонари бросали пятна света на капоты
припаркованных машин, и на фоне уличной тишины голоса звучали как-то особенно
ясно, будто растворялись в городе.

Они стояли гурьбой у ступеней ресторана. Кто-то закурил, кто-то потянулся, кто-то
молча застёгивал пальто.

Каглай с Катюхой сели в свою машину первыми.

— Всё, ребята, мы — отдыхать. У кого что болит — к врачу, у кого есть совесть — с
ней договоритесь, — буркнул Каглай, приобнял Катюху за плечи, и те, смеясь,
скрылись в машине.

Буйвол с Маринкой подхватили Ворона, который слабо покачивался и всё пытался
кому-то что-то доказать:

— Я вам говорю, философия — это не про книжки, это про внутреннее. Про выдох!
Понимаете? Выдох!

— Садись, выдох, — отрезала Маринка, придерживая его за локоть. — Пока не
вдохнули тебя назад в ресторан. Буйвол хмыкнул, закрыл дверцу, и их машина
тронулась с места, исчезая в ночи.

Остались Паша, Женя, Дима, Ира и Тимур с его людьми.

Волк и Боец молча кивнули на прощание и скрылись за дверьми отеля, давая понять, что их шефу нужно ещё пару
слов.

Тимур стоял в пальто, чуть откинувшись назад, с лёгкой полуулыбкой. Он
медленно протянул руку к Жене, ладонью вверх, тонким, еле заметным жестом — будто
предлагал не просто попрощаться, а прикоснуться к чему-то большему. Возможно,
надеялся на мягкость, на лёгкость, на её пальцы в своей руке...

Но Женя спокойно, почти с деловым выражением лица, вложила свою ладонь так, как
подают руку для рукопожатия. Лаконично, отстранённо. Почти официально.

Тимур слегка сжал её пальцы. Глаза его не дрогнули — но губы на мгновение
перестали улыбаться.

Он смотрел прямо на Женю, в упор, будто хотел что-то сказать,
но слова остались в нём. Там, внутри, всё гудело, сжималось, что-то дернулось под
рёбрами — и снова замерло.

Женя тоже не отвела взгляда. Её лицо было спокойно, но за этим спокойствием Паша
видел всё: напряжение в уголках губ, застывшее дыхание, внутреннее отвращение к
этой близости. И что-то ещё — что-то такое, что обожгло его изнутри.

Паша не сдержался.

Его взгляд впился в Тимура, короткий, колючий. Он молча шагнул
ближе, обнял Женю за талию — крепко, как будто хотел показать всему миру: моя.

— Поехали, Жень, — сказал он низко, — а то этот вечер ещё в тост превратится.

Дима, стоявший рядом с Ирой, будто и не заметил всего происходящего, но в его
взгляде промелькнул холодок — внимательный, наблюдательный. Он обернулся к
Тимуру:

— Спасибо за вечер. Завтра с утра — в Олимпе, как договаривались.

— Конечно, — коротко кивнул Тимур, отступая назад, — было приятно
познакомиться.

— Нам тоже, — сказала Ира спокойно, но в её тоне чувствовалась настороженность.

Она слегка склонила голову и повернулась к Диме.— Довезёшь?

— А как же. — Он мягко кивнул и открыл перед ней дверцу.

Женя уже садилась в машину с Пашей. Она, не оборачиваясь, пристёгивалась, стараясь
не смотреть назад, но чувствовала на себе чужой взгляд. Тот, от которого на коже
будто оставалась тень. Паша сел за руль, и только в машине, когда двери захлопнулись,
выдохнул:

— Этот ублюдок сожрал тебя глазами. Я бы...

— Не надо, Паш. Всё хорошо. — Женя взяла его за руку. — Я только тебя вижу.
Понял?

Паша кивнул.

Машина тронулась, а Тимур остался стоять у ресторана, в тени. Его
пальцы сжимались и разжимались в кармане пальто, и где-то в глубине его глаз
вспыхнуло то, что не гаснет сразу — но может стать пламенем.

Квартира встретила их тишиной. За дверью хлопнул замок, и глухой щелчок эхом
отозвался в прихожей. Свет не включили — лишь блики от фонаря за окном
пробивались сквозь жалюзи и падали на пол, на стену, на лицо Жени.

Она молча прошла в комнату, не снимая пальто, не раздеваясь. Только остановилась посреди
гостиной — будто чувствовала: за спиной не просто Паша, а буря.

Он стоял у двери, опершись лопатками о косяк, ссутулившись чуть сильнее, чем
обычно. Голова опущена. В темноте видны только белки его глаз — настороженные,
обиженные.

Он даже не пытался скрыть это.

— Паша... — тихо позвала Женя, — ты чего?

Он не ответил. Только вздохнул — медленно, так, будто в этом вздохе растворился
целый вечер, каждая секунда, где он видел, как на неё смотрел Тимур.

— Паш... — она шагнула ближе, — поговори со мной. Пожалуйста. Мы же не дети,
правда?

— Да, блядь, не дети, — сорвался он, — именно поэтому и держал всё в себе. — Он поднял глаза, в голосе — злость, не на неё, на себя: — Да,
приревновал. Сильно. Я весь вечер смотрел на него — на его ебучие взгляды, как он тебя ел глазами. А ты... ты в этом платье... ты будто выросла за один
вечер. Ты была как... как женщина из другого мира. А я, блядь, сидел рядом, и
чувствовал себя каким-то... босяком на заднем фоне.

Женя подошла совсем близко. Коснулась его руки, медленно сжала пальцы.

— Ты не босяк, Паш. Ты — мой. И ты рядом не потому, что я случайно осталась. А
потому что я сделала выбор. Понимаешь? Тимур может смотреть, сколько угодно. Но
ты — тот, кого я хочу видеть рядом. Утром. Ночью. Всегда.

Он замер. В глазах — неуверенность, будто не верил, что имеет право на такую
любовь. А потом вздохнул — коротко, тяжело, и вдруг притянул её к себе. Сильно. До
боли. Прижал к груди, закрыл глаза.

— Прости, — прошептал он в макушку, — просто я с ума схожу, когда понимаю, как
ты выросла. Как ты... стала такой. И если кто-то хоть попробует...

— Никто, — перебила она. — Никто и близко не подойдёт. Потому что я не позволю.

Они стояли в темноте — её пальцы скользнули к его лицу, губы нашли его губы.

Сначала нежно. Потом — жадно. Цепко. В этом поцелуе — всё: и ревность, и страх, и
доказательство, что они ещё здесь.

— Пошли, — выдохнула она. — Не хочу, чтобы это заканчивалось просто словами.

Комната была тёплой.

Простыня — белоснежная, как первый снег.

Свет от уличного фонаря играл на стенах, создавая странную иллюзию движения. Женя легла на спину,
волосы рассыпались по подушке. Паша стоял рядом, смотрел, как она улыбается,
полураздетая, босая.

— Знаешь, какая ты? — сказал он, снимая рубашку. — Ты как гроза. Такая манящая...
Что я хочу влететь в самую середину.

Она смеялась — тихо, глухо, с хрипотцой.

— А ты знаешь, какой ты? — прошептала она, притягивая его за руку. —Ты тот, , с кем мне не страшно быть собой.

Он лёг рядом.

Тело к телу.

Поцелуи — по шее, по плечам, по губам.

Его пальцы скользили по изгибам её тела, изучая каждый сантиметр, будто в первый раз. Её
дыхание стало чаще, горячее.

Она шептала его имя, а он — срывался в полутоне, будто боялся разрушить этот
момент словами.

Хлопнул где-то ветер. За окном — ночь. А в комнате, между простыней и дыханием,
было тепло...

Парадная была полупустой. Гулкое эхо шагов, запах пыли и старой штукатурки, свет
от фонаря на улице, проникающий сквозь замызганное стекло. Они остановились у
двери её квартиры.

Ира рылась в сумочке, пытаясь нащупать ключи, но пальцы будто не слушались. Он
стоял слишком близко. И слишком долго смотрел. Словно боялся, что, отпустив её,
утратит нечто важное — то, что нельзя будет потом вернуть.

— Ты знаешь... — Дима вдруг заговорил, — я и представить не мог, что учительница
может быть такой красивой. Особенно, когда улыбается чужим, а смотрит на тебя.

Ира улыбнулась. Повернулась к нему лицом, ключи уже были в руке. Их пальцы
случайно соприкоснулись. Или уже не случайно.

— А ты, оказывается, умеешь быть нежным. Кто бы мог подумать, что авторитет
может так говорить.

Он рассмеялся, негромко, чуть хрипло.

— Только с тобой.

Тишина повисла между ними. Неудобная, живая. Она сделала шаг к двери, но вдруг
остановилась.

— Может, ты останешься?

Сказала это без заигрывания. Без кокетства. Просто — тихо, с какой-то взрослой
усталостью, в которой слышалось: я одна, я сильная, но сейчас — я хочу, чтобы ты был
рядом.

Дима кивнул. Не ответил — только взял у неё ключи, открыл дверь и пропустил её
вперёд.

Квартира Иры была светлая. Тёплый свет из кухни, книги на полках, кресло с вязаным
пледом, где она любила читать. В комнате пахло ванилью, кофе и чем-то её — таким,
что невозможно спутать.

Он прошёл внутрь, снял куртку, сел на край дивана.

Ира подошла ближе, сняла пальто, медленно.

Их взгляды встретились.

В нём — ожидание.

В ней — напряжение.

Будто что-то держало.

— Ты не обязан, — тихо сказала она. — Я просто... Я не хотела быть одна. Не сегодня.

— Я здесь не потому, что обязан. — Он встал. В его голосе не было напора. Только
спокойная уверенность. — Я здесь, потому что давно хотел быть рядом.

Она стояла напротив, босиком, в платье. Распустила волосы. Казалась совсем не
похожей на ту строгую, Иру, которую знали в школе. И не похожей на ту, кто пережил
столько боли. Она была сейчас — просто женщиной, живой, настоящей, с затянутыми
в шелк чувствами.

Он подошёл и аккуратно убрал прядь с её лица. Провёл пальцами по щеке.

— Можно? — спросил он почти шёпотом.

Она не ответила. Только потянулась к нему, и поцелуй вышел не резким, не рваным —
нет. Он был медленный, почти бережный. Но с каждым касанием в этом поцелуе
нарастало что-то жаркое, поднимающееся из груди, срывающееся с дыханием.

Он целовал её так, как будто хотел навсегда запомнить вкус её губ, запах её шеи,
мягкость её кожи. А она отвечала сдержанно, но внутри — горела.

Пальцы Димы скользнули под платье, а Ира не отстранилась. Наоборот — сделала шаг
навстречу. Его рука легла на её спину, тёплая, уверенная, и от этого прикосновения
Ира будто разом растаяла.

Они молча двигались к спальне.

Там — тёплый свет, аккуратно заправленная постель, подоконник с книгами.

Она повернулась к нему спиной, сама сняла платье, осталась в
белье. Он смотрел на неё с восхищением, не пряча желания, но без хищности.

Ира чувствовала — он не будет рвать, не будет сжимать, он не из тех, кто теряет
голову. Он из тех, кто бережёт. Даже если сам весь соткан из пыли и пороха.

И всё произошло медленно. Без шума, без крика. Руки, скользящие по телу. Губы,
касающиеся кожи. Тишина, в которой слышно, как бьётся сердце. Они любили друг
друга — не для тела, а через тело. Их близость была не только физической. Она была
— избавлением. Признанием. Доказательством, что даже в таком мире, как их, есть
что-то нежное, честное и глубокое.

А потом они лежали рядом. Его ладонь — на её животе. Её пальцы — на его груди.

Она дышала глубоко, спокойно. Он — чуть быстрее, будто всё ещё не мог поверить,
что оказался именно здесь.

— Дима, — прошептала она, — что будет дальше?

— Не знаю, — ответил он. — Но с тобой — точно всё будет иначе.

Она улыбнулась и прижалась ближе.

И было утро впереди. И снова — война. Но сейчас был покой. И этого было
достаточно...

Зима окутала город плотным, звенящим покровом.

Ночь была тихой, такой, какие бывают только в феврале, когда мороз держится
прочно, но ветер притих, и воздух застыл — прозрачный, как стекло. Снег ложился на
крыши, деревья, припаркованные машины. Не летел, не кружил, а просто падал —
ровно, упрямо, будто знал, куда ему нужно.

Где-то вдали, под редким фонарным светом, пробежала тень — может, кот, может,
ветер, играющий с забытой газетой. Скрипнула дверь, захлопнулась калитка. Город не
спал — но и не шумел.

Он затаился. Он дышал. Он ждал.

На подоконниках домов тускло горели лампы. За ними кто-то пил чай, кто-то читал,
кто-то держал чью-то руку, боясь отпустить.

А в одной квартире, где пахло кофе, книгами и чужими голосами — кто-то спал,
уткнувшись в тёплую грудь.

А в другой — чья-то ладонь всё ещё лежала на чьей-то талии.

Сердца били чуть тише.

Мягче.

И только снег всё падал.

Уверенно. Ровно. Как будто сам знал: перед бурей должно быть по-настоящему тихо.