Когда тишину разрывает звонок
Дом постепенно наполнялся звуками, уже не застолья, а сбора — как будто весь этот
бурный, щедрый на эмоции момент начинал утихать, оставляя за собой лёгкую усталость
и что-то похожее на светлую благодарность.
Кто-то закрывал банки, кто-то искал свою обувь, а в коридоре уже копошились куртки,
шапки и сумки — вся эта зимняя суета, как верный признак того, что праздник
заканчивается.
Солнце пробивалось сквозь занавески тонкими золотыми полосами. Лучи падали на
стол, на крошки, на кружки с недопитым чаем и будто подчёркивали: «запомни это
утро, оно больше не повторится».
Снаружи разливался зимний пейзаж — белый и ровный, как бумага, на которой кто-то
уже написал историю. Снег блестел, как сахарная пудра, ели стояли в молчании, будто
тоже прислушивались к уезжающим голосам.
Ира стояла у окна, поправляя перчатки. На щеках лёгкий румянец, в глазах —
спокойствие, с примесью лёгкой грусти.
Дима стоял рядом, собрался быстро, с одной лишь целью — ждать её, а не наоборот. Он давно уже был одет, но
не уходил.
— Всё нормально? — тихо спросил он, склонившись чуть ближе, будто случайно.
Ира улыбнулась, еле заметно.
— Нормально. Даже... хорошо.
— Ну и отлично, — кивнул Дима. — А то вдруг передумаешь со мной ехать.
— Не дождёшся, — усмехнулась Ира, застёгивая пуговицу на пальто.
Он не удержался — аккуратно взял её шарф и сам перекинул через шею, как бы между
прочим, но на самом деле — внимательно, с тем внутренним теплом, которое в нём
редко кому удавалось вытащить наружу.
— Вот теперь точно можно ехать, — сказал он. — Всё на месте: и перчатки, и шарф, и
учительница.
— Её зовут Ира, — с иронией отозвалась Катюха из коридора.
— Знаю, — бросил Дима, глядя прямо на Иру. — Но в этом доме она будет только
«учительницей». Чтобы все сразу понимали, с кем не стоит спорить.
Ира опустила глаза, но не сдержала улыбку. Где-то глубоко внутри — щёлкнуло: не
дежурный жест, не фраза для всех, а личное что-то. Сказанное только ей.
— Ну что, — сказал Каглай, хлопая себя по карманам, — кто там в каком экипаже? Мы
ж не на танках приехали, места впритык!
— Женя со мной, — тут же отозвался Паша, застёгивая куртку.
Женя стояла в дверях и завязывала шнурки. Услышав Пашу, улыбнулась, не поднимая
глаз.
— Ну, а я с учительницей, — твёрдо повторил Дима, забирая у Иры её сумку. — И
пусть кто-то попробует возразить.
— Никто и не собирается, — рассмеялся Каглай. — Особенно после вчерашнего.
Во дворе суетились. Кто-то пытался упаковать сумки в багажник, а кто-то — просто стоял и курил, с видом великомученика.
— Эй, у кого тут было сало и две банки огурцов? — донёсся голос Буйвола из крыльца.
— У тебя, — отозвалась Маринка. — Ты их сам вчера под лавку сунул, как клад.
— Бляя... Ну тогда пусть клад едет со мной, — с жаром воскликнул он, вынося банку
как трофей. — Вдруг зима долгая.
Паша ловко закинул пару сумок в багажник. Женя, натянув шапку, подошла с тёплым
одеялом и кивнула:
— Это на всякий случай. Вдруг тебе снова вздумается спасать кого-то.
— С меня хватит одной спасённой, — усмехнулся Паша, принимая одеяло.
Каглай стоял с видом, как у человека, который не хотел прощаться, но уже простился.
— Ну что, мои родные мерзавцы, — раскинул он руки, — спасибо вам за всё.
Особенно — за экшен.
— Да, экшен удался, — хмыкнула Ира, до конца застёгивая пальто.
— И за философскую лекцию спасибо, — добавила Маринка, глядя на Ворона. — Я,
конечно, всё равно буду держать мужа в ежовых, но теперь хотя бы с теорией.
— Главное — душой не стесняйся, — важно кивнул Ворон. — Всё остальное —
шелуха.
Снег мягко хрустел под ногами. Небо было ясным, ярко-синим, солнце блестело на
ледяных крышах.
Дима уже сидел в машине, ждал Иру. Когда она открыла дверь и села, он потянулся,
взял её за руку:
— Готова?
— Угу, — она кивнула. — И... спасибо, что пригласил.
— Я ж не просто так, — тихо сказал он, заводя мотор. — Ты ж — своя.
Машины тронулись одна за другой, как лебединая стая, неторопливо, с чувством. Снег
позади остался изрезанными следами шин.
В зеркале заднего вида — дача, дым из трубы и тень вчерашнего веселья.
— Интересно, почему ты так на меня вчера смотрела? — бросил Паша, ведя машину.
— Я? — Женя прищурилась. — В каком месте?
— На застолье. Ты меня глазами сжигала.
— Это у меня взгляд просто такой... режущий, как нож.
— Опасная ты женщина, — усмехнулся Паша.
Потом они замолчали. За окнами проплывали леса, белые, как в сказке. Сугробы
искрились на солнце, дорога извивалась между деревьев, а на горизонте уже виднелся
тонкий силуэт города.
В машине Димы Ира смотрела в окно, прижимая перчатку к губам.
— Как будто отрезали кусочек жизни, — произнесла она вдруг.
— Ничего, — сказал Дима, — таких кусочков у нас будет много. Если ты не
передумаешь.
Она повернулась к нему.
— Пока не собираюсь.
Он сжал её руку чуть крепче. Ира улыбнулась. И снова уставилась в окно. Где-то
впереди в воздухе уже пахло городом — копотью, бензином, и чем-то привычным.
Город встретил их по-своему: троллейбус полз через перекрёсток, бабка стояла у
ларька с газетами, где-то играло радио. Серые дома, тротуары, припаркованные
машины, редкие прохожие. Воздух был холодный, но не колючий — как будто знал,
что им сейчас не до стужи. Всё было на месте, но внутри было уже по-другому.
— Куда везём даму? — спросил Дима, слегка наклоняясь к Ире.
— Туда же, — мягко ответила она. — На Карбышева, второй подъезд.
— Я помню, — кивнул он. — В следующий раз довезу с завязанными глазами.
Паша аккуратно припарковался у подъезда, заглушил мотор. Женя потянулась,
бросила взгляд на знакомые окна — их подъезд, пятый этаж, её балкон. Свет был
выключен — всё на месте, всё своё.
— Дом милый дом, — протянула она, разминая шею. — Даже не верится, что сутки
назад мы отсюда только уехали.
— А я вот думаю, может, и не надо было уезжать, — ответил Паша. — Вечер, баня,
крики Буйвола — романтика, блин.
— Не дави на ностальгию, — улыбнулась Женя. — У меня волосы до сих пор дымом
пахнут.
Они вышли из машины. Двор был тих, только где-то в соседнем подъезде хлопнула
дверь. Они поднялись по ступенькам, на пятом этаже — их двери. Одна напротив
другой. Как в каком-то старом советском фильме про любовь через стенку.
Паша, не спешил открывать, обернулся к Жене.
— Ну чё, может, зайдём ко мне? Или ты ко мне, а я к тебе, а потом оба опять ко мне?
Женя посмотрела на него с прищуром и покачала головой.
— Паша, не начинай. Я еле стою на ногах, я вся пропитана дымом и курткой Каглая,
мне нужно хотя бы час побыть одной и смыть с себя эту... бурную ночь.
— Ага, — кивнул он. — Но душ-то, ты в курсе, можно принимать и вдвоём. Так,
между прочим.
— Да ты бы даже воду не включил, — фыркнула она, вставляя ключ в замок. —
Маньяк, чёртов.
Он усмехнулся, опёрся плечом о косяк.
— Я тогда зайду вечером? С цветами, шампанским и... чистыми носками.
Женя повернулась, уже приоткрыв дверь.
— Да просто с собой. Всё остальное — приятное дополнение.
Он шагнул ближе, коснулся рукой её щеки.
— Рад, что мы вернулись такими.
— Такими? — приподняла бровь Женя.
— Ну... живыми, трезвыми и... вместе.
Она кивнула и тихо:
— Приходи. Я жду.
Паша дождался, пока ее дверь закрылась, и только тогда медленно повернулся к
своей.
Ключ щёлкнул в замке за обоими дверями.
Женя вошла в прихожую. На улице было морозно, а в квартире — полутемно,
прохладно, пахло старыми стенами, газетами и прошлой жизнью. Как всегда. Только
сегодня — особенно родным.
Сняла куртку, повесила на крючок рядом с Диминым пиджаком. Кинула шапку на
полку, и ботинки — тяжёлые, ещё мокрые от снега — застучали по линолеуму.Молча,
привычно, не включая свет, прошла в комнату.
Лампочка в коридоре мигнула — перегорит скоро.
В своей комнате Женя не стала зажигать верх. Щёлкнула настольной лампой —
тусклый жёлтый свет разлился по обшарпанному столу, по фото на стене, по мятому
покрывалу на кровати.
На подоконнике — бутылка с засохшими васильками. Окно
покрылось морозными цветами.
Дома.
Раздеваясь, Женя краем глаза посмотрела на себя в трюмо.На шее след от Пашиных
поцелуев.Губы опухшие, лицо чуть порозовевшее от мороза.
Та, что смотрела из зеркала, больше не была потерянной. Больше не бежала.
Просто стояла, и дышала.
Распустила волосы, взяла полотенце и пошла в ванную.По дороге щёлкнула старым
радиоприёмником на кухне — из динамика зашипел звук, и вскоре
зазвучал тихий голос Аллы Пугачевой, " А знаешь, всё ещё будет...".
Ванная комната была обложена советской плиткой, местами отколотой. Под ногами —
тряпичный коврик. Зеркало в пятнах. Всё как всегда.Открыла кран. Подставила руку —
вода шла тугая, горячая.Сбросила одежду, вошла в душ. Шторы не было, поэтому вода
капала прямо на кафель, но Женя не обращала внимания.
Вода обрушилась на плечи. Горячая.Смывала всё: вчерашнюю боль, снег, алкоголь,
грязь, страх.
Смывала — ту самую ночь. И ту, в которую всё разломалось.И ту, в которую всё
начало склеиваться снова.
Она прислонилась лбом к прохладной кафельной стенке.
"Паша..."
В голове всплыло, как он гладил её по волосам. Как сказал, что умер бы ради неё. Как дрожали руки.
Он — не идеальный.
Но был.
"А я ведь чуть не упустила."
Позже, уже в тёплом халате, с мокрыми волосами, Женя стояла на кухне.На столе —
эмалированный чайник с ситцевым чехлом, хлеб на дощечке, открытая банка
сгущёнки. Всё по-домашнему. На плите — старая кастрюля, вода в ней медленно
закипала.
За окном метель рисовала стекло инеем. На стене — часы с кукушкой, давно
замолчавшие.Женя сидела за столом, подперев щеку рукой. Рядом — кружка с чаем и
книга, оставленная ещё на позавчера. Страница всё та же. Но сегодня — её захотелось читать.
И тут щёлкнул замок. Тихо. Почти уважительно.
— Эй, Жень, ты дома? — донеслось с прихожей. Голос — знакомый, тёплый.
— Ага, — не поворачиваясь, ответила она.
Дима вошёл и остановился на пороге. Растрепанный, в чёрной футболке и спортивных
штанах, он походил сейчас не на группировщика, а на обычного мужика после тяжелой
смены — с усталостью в плечах и мягкой складкой заботы между бровями.
— Боже, как тут пахнет. — Он втянул носом. — Мятный чай и... сгущёнка?
— Угадал, — Женя кивнула в сторону стола.
— Пища богов, — буркнул Дима, сел напротив и, не церемонясь, обмакнул ломоть
хлеба в густую массу.
Они оба усмехнулись.
— Ну? — Он посмотрел на неё внимательно. — С Пашей всё наладилось?
Женя опустила глаза в чашку. Пальцы механически крутили ложку.
— Да... — сказала наконец. — Мы поговорили. Мы... поняли многое.
Она выдохнула.
— Я его так отталкивала, Дим. Сама. Я будто бы слышать его не могла.
А он... всё время был рядом. Любил меня, даже тогда, когда я сама себя ненавидела.
— Я видел, — тихо сказал Дима. — Всё видел. И знаешь... в любой другой ситуации я
бы Пашу закопал к чертям. Без разговоров. Но ты сама как будто заперлась. Как будто
пыталась всех прогнать... даже меня.
Женя посмотрела на него — и в глазах мелькнула слабая тень вины.
— Я просто... не хотела, чтобы вы видели меня слабой. У меня всё трещало изнутри. Я
не знала, как жить. После родителей... после Андрея... — голос задрожал. — Всё, что
у меня было — это страх. Постоянный. Что всё хорошее опять закончится.
Она сжала ладони.
— А теперь... я не знаю, что будет. Но когда он рядом, мне как будто не так страшно.
Дима кивнул. Медленно, с пониманием.
— Пусть будет страшно. Но с кем-то уже легче это пережить.
Они замолчали. Слышно было, как вода кипела в кастрюле.
— А у тебя? — Она повернулась к нему, прислонившись к стулу спиной. — Что с
Ирой?
Он усмехнулся, качнул головой.
— Мы с ней как дети.То смеёмся, то молчим.
— Иии?
Дима пожал плечами.
— Я сам не знаю. У неё жизнь, школа, она умная, светлая... А я кто? Группировщик, драки, кодовые звонки...
Он замолчал.
— Но, чёрт возьми, я не хочу, чтобы она исчезла.
Женя подошла ближе, мягко коснулась его плеча.
— Делай что-то. Позволь себе жить по- настоящему.
Она улыбнулась.
— Ира тебя не испугается. Поверь, в ней силы побольше, чем во всех Вкладышей
вместе взятых.
— Это уж точно, — хмыкнул он. — У неё в голосе больше авторитета, чем у Каглая.
Они оба рассмеялись. Смех был тихим, но тёплым. Из той породы, который греет не
меньше, чем горячий чай и сгущёнка.
— Знаешь... — Дима замолчал, посмотрел в окно, на снег. — Иногда мне кажется, что
мы выжили не потому, что были сильнее. А потому, что не сдались. Ни ты. Ни я. Ни Ира. Ни Паша.
Женя кивнула.
— И это — главное.
Кухня снова наполнилась тишиной. Тихое радио, гудение батареи, мягкий свет от окна.
И два человека, которые, несмотря на всё, остались рядом.
Женя сидела у себя в комнате, на кровати, держа в руках книгу, завернувшись в плед, босая, в любимом
старом свитере с широким горлом. Волосы ещё чуть влажные — только недавно
вытерла их полотенцем после душа.
Комната была тихая, тёплая, пахла шампунем и ламповым светом. За окном — вечер, город стыл в темноте, но в ней было спокойно.
Раздался стук. Осторожный, почти не слышный.
— Жень... можно?
— Заходи, — сказала она.
Паша вошёл тихо. На нём — футболка и тёплые домашние штаны, волосы чуть
растрёпаны, глаза — мягкие, уставшие и такие счастливые. Он замер в дверях, увидев
её такой — в своей стихии, в тишине.
— У тебя тут, конечно, тепло... Можно жить.
— Ты и живёшь, — хмыкнула она, не поднимая головы. — Через стенку.
— Но стенка — это уже дистанция.
— А, ну да, ты ж теперь поклонник близости, — Женя с улыбкой повернулась к нему,
откидывая плед.
— Я теперь поклонник тебя, — сказал он просто и подошёл ближе.
Она положила книгу на тумбочку, встала на колени на кровати, вытянувшись к нему:
— Признайся, тебе просто лень дома сидеть одному.
— Мне лень сидеть без тебя, — ответил он и, не дожидаясь её язвительного ответа,
подошёл и поцеловал её в висок.
Женя вздохнула:
— Слушай, ты понимаешь, как мне сейчас хорошо?
— А ты — как мне?
— Впервые за последнее время... Просто... спокойно...
— И ты даже не ерничаешь. — Паша сел рядом, поудобнее, обнял её одной рукой. — Я
должен это записать в календарь.
— Ага. Запиши: «День, когда Женя была просто счастлива». Без бронежилета.
— И без когтей, — усмехнулся он.
Она улыбнулась, прижалась носом к его плечу, потерлась, как кошка.
— Паша?
— М?
— А ты ведь правда ни с кем больше... тогда?
Он посмотрел на неё, не отводя глаз:
— Ты ревнуешь?
— Я... — она закатила глаза. — Нет. Я просто уточняю, учёт веду.
Он рассмеялся:
— Женя, если бы я тогда посмотрел на неё хоть на секунду — я бы тебя больше
никогда не увидел.
— Ага, громко сказано. Всё равно я не забуду, как вы там сидели, жених с невестой.
Он зарывался лицом в её шею, целуя кожу, щекоча её смехом. И Женя смеялась —
легко, звонко. Смех стал её щитом от боли, но сейчас он был не защитой, а выражением счастья.
Они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Женя засунула ноги под Пашины —
греться. Паша обнял её крепче, и так они молчали, только дышали вместе. Всё было
просто: не нужно слов, не нужно объяснений. Было только чувство — что рядом, что
своё.
— Ммм... вот бы всегда так, — пробормотал он, прижимаясь щекой к её виску. — Чтобы тишина, ты, я и никаких разборок.
Женя усмехнулась:
— Ага. Только чтобы ещё и чайник сам закипал, и соседи не сверлили по утрам.
Они переглянулись и снова рассмеялись.
В другой комнате, в гостиной, Дима полулёжа смотрел телевизор. Шла какая-то старая
хроника по второму каналу — про стройки и комсомол. Экран моргал, тени плясали по
его лицу. Он казался расслабленным, почти сонным. Лишь изредка поднимал руку к
чашке с чаем.
Раздался звонок.Глухой, металлический — стационарный телефон, стоявший
на подоконнике в зале, зазвонил резко, непривычно, будто бы испугав сам себя.
Дима поднялся сразу — интуитивно, как срабатывает старая закалка.
— Алло...
Молчание.
Потом — голос, искажённый помехами, быстрый, нервный:
— Дим, это Семён... Брат, на молодняк напали. Засада, понимаешь? Серый, Ёж и
Шестой . С кровищей. Пацаны сказали: крыса где-то у нас. Это всё
подстроено. Слышь?.. Алло?
У Димы будто бы дернулась щека. Он сжал трубку так, что та затрещала.
— Сука... — выдохнул он. И, не положив трубку, выкрикнул:
— Женя! Брава! Одевайтесь, быстро! — он уже шёл в коридор, зрачки — острые, как
лезвие. — Все, выезжаем.
Из комнаты выбежала Женя, вся растрепанная , за ней — Паша.
— Что случилось? — спросила Женя. — Дим?
— Засада. — Он быстро натягивал куртку. — Ёжа, Серого и Шестого вынесли.
Всё было устроено — кто-то слил. Крыса эта ... Сука!
Паша уже обувался.
— Кто мог слить? Кто был с ними?
— Не знаю, — процедил Дима. — Нас провоцируют.
Женя молча застёгивала сапоги. Глаза — стеклянные, лицо — побелевшее. Внутри как
будто щёлкнул выключатель: вместо тревоги — холодный расчёт.
Это игра на уничтожение.
В Олимпе стояла гробовая тишина.Гул старого вентилятора свистит под потолком.
Где-то в глубине гудит батарея — глухо, гневно, будто знает, что сейчас начнётся.
Дверь с грохотом распахнулась.
Дима влетел первым — в кожанке, с лицом будто из стали. За ним — Паша, молча, но
уже заведённый. Женя, в куртке нараспашку, с обострённым взглядом, сразу влево —
держать позицию. Ворон и Каглай уже сидели за столом. Буйвол курил у окна.
— Закрыть дверь, — бросил Дима. Голос — как удар сапога по щебню.
Ворон поднялся и сам захлопнул.
Все замолчали.
— Расклады, — скомандовал Дима. — Говорите быстро и чётко. Кто направил малых?
— Задание шло сверху, — сказал Ворон, растягивая слова. — Через общую линию.
Якобы — посмотреть старый гараж. Проверить, не текут ли потолки, не тусуется ли кто.
— Кто дал? — перебил Дима.
Ворон посмотрел на Каглая. Тот пожал плечами:
— Передавали через Серого.
— Серого? — Дима поднял бровь.
— Новенький. Неделю как с нами.
— И вы, блядь, отправили с ним Ёжа и Шестого?! — Дима ударил кулаком по столу.
Всё вздрогнуло. — Вы что, ебанутые?
— Мы думали, — начал было Каглай, — что это просто...
— Вы не думали блядь! — гаркнул Дима. Его глаза полыхнули. — "Просто" бывает у баб на
кухне, когда соль закончилась. А вы — отправили двоих в неизвестное место, с
новичком, и их там ждали!
Все молчали. Только затрещала папироса в пальцах у Буйвола.
— Один сначала выбрался, — сказал Каглай. — Брат его на таксофоне поймал. Он еле говорил.
Вся грудь в крови, говорит — "Нас сдали... Ёж мёртв... Серого не видел...".
Тишина.
Сквозь неё — только дыхание Жени. Она смотрела на дядю. Он стоял, как вулкан,
который ещё не извергся — но внутри всё кипит.Он копил.
— Значит, всё таки крыса, — выдохнул Ворон.
— Крыса, — подтвердил Дима. — И сидит, сука, где-то тут, под носом. Втихую.
Смотрит, как мы гниём изнутри.
Он обвёл взглядом всех.Долго.Холодно.
— Никому не верим. Ни одному слову. Ни одному лицу. Всё проверяем. Каждое
движение, каждый звонок, каждое имя.
— А молодняк? — пробасил Буйвол. — Что делать?
— Мы позвонили в больничку. Ёж — в морге. Шестой и Серый — в реанимации. Шестого я знал — не крыса. Он в
десять лет шрамы на груди за нас получил. А Серого я не знаю, — Дима сузил глаза. — Не факт, что крыса он, но...
— Но за ним надо смотреть, — вставила Женя, тихо.
Дима кивнул.
— Да. Если очнётся — первым делом допрашиваем. Без ментов, без врачей.
— Вкладыши сжимаются, — сказал Ворон. — Теменские не хотят территорию. Они
хотят нас поодиночке.
— Они хотят сломать голову через сердце, — процедил Дима. — Через уязвимость. Через страх.
Он прошёлся вдоль стола, медленно.
— Но пусть знают: мы не сдохнем. Мы — не "гопота с рынка". Мы — стая.
Он остановился, обернулся:
— И пока я стою на ногах — никто из моих не уйдёт без крови. Никто не уходит на точку без дублирующего. Связь каждые
двадцать минут. Везде наблюдение. Я хочу знать, где кто, с кем, и зачем. Поняли?
— Поняли, — хором.
Комната, в которой обычно звучала музыка, хриплый смех, теперь дышала гробовой
тишиной.На столе — разложенная карта района. Кучка спичек, расставленная как
фигуры.
Фигуры, которые уже не все живы.
Дима сидел, опершись локтями о край стола, смотрел на карту. Лоб в складках. Под
глазами — тяжесть бессонницы и злости. Паша напротив, перекатывает зажигалку в
руке. Каглай щёлкает семечки, но невпопад, и бросает не в пепельницу, а на пол.
Ворон с сигаретой у окна, мёртво смотрит в улицу. Женя сидит сбоку, в глубоком
кресле, как тень — не лезет, но каждую деталь впитывает.
Никто не говорит. Только гудение старого радиоприёмника на фоне. Шум волны, как
будто море где-то за стеной.
И тут — взрыв звука.ЗВОНОК.Стационарный, настырный, как будто кто-то молотком
по стеклу долбит.
Все вздрогнули. Дима поднялся первым, сорвался с места как волк. Подошёл к
телефону, снял трубку:
— Алло?.. Кто?! Повтори.
Тишина в зале стала гробовой.
— Что значит оба? Когда?! Какой нож?! ЧТО, БЛЯДЬ?!
Голос его поднялся на крик, и тут трубка с треском вылетела из его рук. Он не
отпускал — разбил её об стену с такой силой, что пластиковый корпус разлетелся на
части.
Осколки по полу, провод болтается, как кишка.
— Их, СУКА, добили в палате! — заорал он. — ЁБАНЫЙ ТЕАТР! В РЕАНИМАЦИИ,
ПОНЯЛИ?! — он повернулся ко всем. Лицо — в боли. — Прямо под капельницами,
под охраной! Их, сука, вырезали, как мясо на столе!
Дима обвел всех взглядом :
— Всё. Хватит. Мы больше не защищаемся.Теперь ищем. Вычисляем. И давим. С этой
минуты Вкладыши уходят в режим зачистки.Никаких вопросов. Только действия.
Он прошёлся вдоль стола. Ворон откинулся назад, покачивая сигарету. Буйвол мрачно
смотрел в пол. Каглай только хмыкнул, сжав зубы.
— Буйвол, — Дима указал на него, — ты с Вороном — берёте «верх» молодняка.
Каждого, кто хоть как-то был в курсе этой «точки». Проверяете, кто кому звонил, кто
знал маршрут. Не упустите ни одного. Ворон, ты — у тебя нюх. Я на тебя ставлю.
— Принято, — буркнул Ворон. — Расковыряем.
— Каглай, — Дима повернулся к нему, — поднимай архив по нашим же. Кто сидел на
этом гараже до 90-го? Может, кто-то вспомнил старые счёты. Пробей и тех, кто
недавно откинулся. Это может быть старая месть.
Каглай молча кивнул, затягиваясь сигаретой.
— Паша, — Дима повернулся, — ты с Женей. Едете в больничку. Там всё будет под
контролем — но нужна проверка. Посмотрите, кто последний входил, какие фамилии в
журнале. Найдите медсестру, которая дежурила.
— А если всё же их зарезал кто-то из своих? — спросил Паша, мрачно глядя на него.
— Тогда я лично задушу эту гниду, — ответил Дима и не моргнул.
Женя молчала. Сидела, уткнувшись в стол, но внутри всё горело. Пацаны... Ёж,
Шестой... они были как младшие братья. Верные, свои. И теперь
их нет.
Она подняла взгляд.
— А если это не крыса... а ловушка в ловушке?
— Ты о чём? — Ворон прищурился.
— Ну подумайте. Почему выбрали именно эту точку? Почему отправили именно
молодняк? Если хотели сдать — могли сдать что-то более важное. А это мелочь. Это...
приманка. Как будто нас проверяют. Кто как среагирует. Где тонко.
— Хитро, — буркнул Каглай. — Но вполне может быть...
Дима сжал кулаки.
— Поэтому работаем быстро. Жёстко. И без лишних разговоров. У нас трое мёртвых, и
если мы сейчас не встряхнёмся — будут ещё.
Он ударил кулаком по столу.
— Вперёд. Каждый знает, что делать. Через два часа — доклад.
Мужики начали вставать, натягивая куртки, подбирая блокноты. Женя с Пашей
переглянулись. В глазах — понимание.Началась охота.
Городская клиническая больница . Фасад облупился, на ступеньках — грязный
снег, подтаявший, как будто здесь не жизнь спасают, а медленно умирают. Женя с
Пашей вышли из машины, захлопнув двери. Внутри — пусто, лишь вахтёр — старый
мужик в выцветшей шинели, с газетой и стаканом чая.
— Куда? — спросил он, даже не отрываясь от газеты.
— Реанимация. По поводу пацанов, — коротко бросил Паша.
Вахтёр посмотрел на них через очки.
— Вы... родственники?
— Нет. — Женя шагнула вперёд. — Мы от Дегтя.
Этого было достаточно. Мужик вздохнул, как будто понял: лучше не спрашивать.
Кивнул головой на второй этаж.
— Через пост. Медсестра — Елизавета Андреевна. Только сильно не шумите там.
Они поднялись лестнице. Женя шла первой, плечи напряжены, взгляд цепкий. Её ноги
помнили каждую больничную плитку — слишком много смертей, слишком много
крови.Паша шёл чуть позади, смотрел на неё. Женя снова превратилась в "стекло" —
резкая, замкнутая. Он знал этот режим. Сейчас время для правды.
На посту скучала молодая медсестра. Жевала жвачку, водила ручкой по пустому листу.
— Здравствуйте, — Женя постаралась говорить вежливо. — Мы по ребятам... Иванов, Мичурин, Федько.
Их привезли ночью. Нам нужно знать, кто был в отделении. Любые фамилии. Любые посетители.
Медсестра насторожилась, оценила их взглядом, потом перевела взгляд на Пашу — с
ним спорить не хотелось.
— Я... я... Приём был тяжёлый, троих привезли. Одного сразу в морг, второй без сознания был, третий — Федько, он был в сознании,
но плохо говорил...
— Кто к ним заходил? — перебил Паша. — Родственники, милиция?
— Только один мужчина, он предъявил удостоверение, сказал, что из уголовного
розыска.Записала в журнале. Сейчас...
Она перелистнула толстую тетрадь, пододвинула ближе.
— Вот. "Семенов С.Н.", прибыл в 22:43, вышел в 23:06. Пациент Федько после этого
был найден с резаной артерией. Мы думали — попытка суицида, но потом ..когда
обнаружили еще одного... с такими же следами, все догадки исчезли...
Женя вцепилась в край стола.
— Ты уверена, что это был один человек?
— Да. В медицинской маске, в форме. Спокойный, тихий. Я подумала, ну, следак. А
теперь все молчат. Никто не знает, откуда он взялся.
Паша медленно выпрямился. Внутри — пустота, которую медленно наполнял гнев.
Женя опустила взгляд в журнал.
— Слишком легко он зашёл. Значит, кто-то знал, что дежурит молодая. Знал, когда и
где будет окно. Это была красивая зачистка.
Сквозь полумрак и сизый туман улицы лениво пробуждались к жизни. Ветер гулял
между заброшенных гаражей и облупленных стен, нёс запах влажной земли и гари —
запах, от которого тут никто не мог убежать.
Ворон и Буйвол вышли из подъезда, словно два призрака — серьёзные, хмурые, каждый шаг тяжёлый и выверенный.
— Эта ночь оставила тёмный шлейф, — пробормотал Буйвол, вытягивая плечи, чтобы
прогнать сквозняк. — Крыса прячется здесь, среди своих. Не по приколу нас послали
ковырять эту скорлупу.
Ворон, пряча глаза под капюшон, молча кивнул:
— Тут не игра. Каждый шаг — как по минному полю. Одна ошибка — и никуда не
уйдёшь.
Буйвол взглянул на друга и усмехнулся сквозь усталость:
— Вот только понять надо, кто именно. Кто был на связи с тем гаражом? Кто видел,
кто слышал? Кто мог сдать пацанов?
Ворон достал из кармана рацию, тихо прошептал:
— Я иду на верхушки молодняка — узнаю, кто и с кем говорит. Ты — в низы, к тем,
кто был ближе к гаражу. Двигай аккуратно, без шума.
— Ясно, — ответил Буйвол. — Никому не говорим, что ищем. Врага надо ловить тихо,
чтобы не сбежал.
Они разошлись в разные стороны, растворяясь в лабиринте старых улиц и дворов.
Ворон шагал по знакомым подъездам, подворотням и подъёмным площадкам. Он знал
каждую трещину в асфальте, каждую дверь, каждое лицо — или почти каждое.
Подходил к знакомым, начинал разговор тихо, как будто обсуждал погоду.
— Ты вчера с Ёжом звонил кому? — спросил он у одного из молодых.
— Да просто так, — нервно ответили.
Ворон внимательно смотрел в глаза, искал в них проблеск правды.
— Не просто так, — мягко, но с опаской сказал он.
Он ловил каждую мелочь — нерешительный жест, внезапный вздох, взгляд в сторону.
Ворон знал — правда не в словах, а в том, что за ними скрыто.
Параллельно Буйвол обшаривал гаражи и подворотни, заходил в заброшенные дворы.
Он говорил с теми, кто был рядом с молодняком, кто мог видеть их.
— Кто последний видел Шестого? — низким голосом спрашивал он.
— Вечно рядом с Ежом был... — отвечали, но голос прерывался.
— Кто был на связи? — настойчиво.
Когда встречал молчание или уклончивые ответы, холодный взгляд Буйвола обжигал
как лед.
— Если кто-то прячет правду, — шептал он, — я сам ее найду и сука выбью все нутро.
Внутри обоих горело чувство ответственности. Это не просто проверка — это начало
охоты, в которой каждый шаг может стать последним. Они знали, что на кону — не
только уважение, но и жизнь.
Ворон тихо пробормотал:
— Дима не простит, если кто-то из нас ошибётся.
Буйвол ответил коротко:
— Мы не подведём. Крыса будет найдена. И заплачена кровью.
Атмосфера гнетущей ночи, напряжённости, холодного ветра и запаха сырости давила
на плечи, но в глазах Ворона и Буйвола горело яркое пламя — пламя мести и
справедливости по-своему, по-уличному.
Женя с Пашей вернулись в Олимп первыми. Она глубоко вдохнула запах знакомых
стен, почти домашний, несмотря на всю жестокость, что здесь витала в воздухе. Паша,
рядом, переступал с ноги на ногу, напряжённый, но уверенный. Их взгляды
встретились — в ней была твёрдость, в нём — защитное спокойствие.
Вскоре за ними ворвались Ворон и Буйвол — они принесли новые крупицы правды, хотя ситуация становилась лишь
сложнее.
В большом помещении за тяжёлым деревянным столом собралась «верхушка». Дима
— главный, центр тяжести, без всяких титулов, просто «босс». Рядом с ним — Каглай,
Брава Ворон, Буйвол, и Женя — все с лица словно сняты с фотографии суровости и
выносливости.
Дима поднял руку, заглушая разговор.
— Так, что у нас? — его голос звучал хрипло, но твёрдо. — Женя, Паша, что вы
нарыли?
Женя передала взгляд Паше, он коротко рассказал, что виделись с теми, кто был в
больнице, подтверждая страшные слухи.
Дима кивнул.
— Буйвол, Ворон, что у вас?
Ворон сделал шаг вперёд:
— Мы проверяли связи, разговаривали с теми, кто был рядом с гаражом и с
молодняком. Никто прямо не признаётся. Всё запутано, как в лабиринте.
— Есть странности, — добавил Буйвол. — Кто-то активно скрывает информацию, кто-
то — наоборот, слишком много говорит, пытается сбить след.
Каглай нахмурился:
— Значит крыса не одна, или она умеет играть в двойную игру.
Дима хлопнул кулаком по столу, привлекая все взгляды:
— Хватит гадать! Мы должны работать сообща. Каждый — на своей зоне, каждая
ниточка — на виду. Кто первый начнёт трещать — в расход.
Тишина.
Напряжение висело в воздухе, будто кто-то невидимый мог в любой момент
сорваться.
Женя тихо, но с твёрдостью:
— Если мы не разорвём эту паутину, она разорвёт нас.
Дима посмотрел на каждого из присутствующих, затем сказал:
— Всем — по задачам. Утро — время новых ходов. Не ошибайтесь. Ни один шаг не
должен быть лишним.
Голос Димы был приказом и обетом. И в этих словах — и надежда, и страх. Собрание
закончилось, они медленно расходились по своим делам, но в воздухе ещё долго витал
тяжёлый запах неизбежности
Когда двери Олимпа закрылись за последним из них, воздух, который казался внутри
таким плотным и опасным, внезапно разжался, уступая место ледяному ночному ветру.
Шаги эхом отдавались по пустынным улицам, а мысли каждого были далеко от
возвращения домой — в голове крутились разговоры, подозрения и холодные догадки.
Женя шла рядом с Пашей и Димой, но казалось, что внутри она словно на ниточке —
едва сдерживает тревогу, мешаную с решимостью. Её пальцы сжали рукоять сумки
чуть крепче. Вся эта игра с предателем, с кровью, с потерями — она не могла
допустить, чтобы ещё кого-то унесло в эту пропасть.
Паша, как всегда, нервный и сосредоточенный, время от времени бросал быстрые взгляды
на Женю, ощущая, что её огонь горит не меньше его собственного. Его внутренняя
буря — смесь чувства вины за прошлые ошибки и решимости защитить то, что ещё
осталось.
Дима же, хоть и пытался выглядеть спокойным, таил в себе жестокий холод — главарь,
знающий цену каждой секунде и каждому поступку. Он думал о молодняке, о том, как
хрупок этот мир, где за каждым углом притаилась смерть. Его взгляд
скользнул по знакомым подъездам, а мысли шли дальше — к тому, как найти крысу, не
дать ей выжить.
Поднявшись на пятый этаж, они подошли к знакомой двери. На
глазах у всех — тревога, но никто не сказал ни слова. На пороге лежало
конвертованное письмо, аккуратно подложенное, словно вызов.
Дима первым наклонился, аккуратно взял его, почувствовав холод бумаги, исходящий
от конверта. Женя задержала дыхание. Паша стоял рядом, сжимающий кулаки.
Они развернули письмо.
Внутри была фотография — чёрно-белый снимок Андрея, под фото — резкое
послание:
«Скоро ты воссоединишься с ним».
Время будто остановилось.
В тишине подъезда, обмотанные своим страхом и надеждой, они сделали шаг к
неизбежному.
Женя почувствовала, как холод проникает в самые глубокие закоулки души, вспоминая об утратах и страхах.
Она стояла, не в силах отвести взгляд от фотографии Андрея — того, кого она
потеряла, кого больше не вернуть, но чья тень всё ещё тяжело лежала на её сердце.
В её груди распирала боль, смесь гнева и безысходности. Казалось, что холод этого
послания прошёл сквозь кожу, оставив ледяной шрам.
Она ощутила, как руки слегка дрожат, но не стала позволять себе показать слабость — слишком много на кону.
Паша, заметив её напряжённость, тихо взял её за руку, крепко.
Его взгляд был твёрд, но нежный, будто он хотел сказать без слов: «Мы вместе,
и это пройдёт».
Дима стоял немного в стороне, скрестив руки на груди. Его мысли метались. Это
письмо — точка невозврата. Они знают о слабостях их семьи. Они играют с ними на нервах.
Женя наконец-то вздохнула, пытаясь собрать себя в кулак.
— Мы не можем отступить, — сказала она тихо, — они думают, что могут нас
сломать...
Дима сделал шаг вперёд.
— Завтра будем разбирать всё по косточкам.
В комнате снова повисла тишина. Они понимали:
впереди будут потери, боль и жёсткая борьба. Но у них не было другого пути.
Ночь опустилась на город, как тяжёлое одеяло — не укрывая, а душа.
За окнами метель злилась вслепую, втираясь в стекла, как будто
сама злилась, что не может добраться внутрь.
В комнате Жени было тепло, пахло подушкой, пледом и шампунем — тем свежим, травяным, что она воровала у Димы. На
тумбочке тускло горела лампа, разливая по стенам медовый свет. Тени ложились
полосами, как в дешёвом детективе.
На подушке рядом — Паша. Он обнимал её, водил пальцем по ключице, лениво, как будто прорисовывал маршрут от этой ночи к
будущему, в котором будет только она.
Женя слушала, как он дышит. Глубоко, медленно. Внутри, как после разбитого градусника: незаметно разливается ртуть, и ты не
знаешь, когда именно отравишься.
Слишком много «подарков».
А теперь ещё и письмо с Андреем.
Паша чувствовал, что она не спит.
— Вот бы остановить время, — пробормотал он в полусне. — Чтоб ты и я. И всё тихо.
Женя вздохнула и не ответила. А потом, когда он уснул, ещё долго лежала, глядя в
потолок.
В гостиной Дима сидел в полутьме, телевизор работал без звука. Экран моргал,
отбрасывая тени на стены.
Он сидел с чашкой кофе, но давно уже не пил. Смотрел не на экран — в пустоту. Мозг
крутил одно и то же, как сорванную пластинку: Кто следующий?
В какой-то момент голова кивнула. Он уснул прямо в кресле.
Сон пришёл резко. Явно, как под дых.
Он стоял в подвале — бетонный пол, сырость. Перед ним — стол, покрытый серой
клеёнкой. На нём — три фотографии. Женя. Паша. Ира. Все в крови.
А напротив — человек. Лицо у него — как будто из дыма. Но голос — чёткий,
уверенный.
— Ты подвёл их, Деготь. Всех. Из-за тебя. Из-за того, что не довёл, не дожал. Ты
растерял свою стаю.
Дима хотел двинуться — не мог. Руки будто в оковах.
— Ты жив, а они — мертвы, — прошипел голос.
Он проснулся — резко. В темноте.
Рука дрожала, сердце билось в горле. На часах — 4:43. Кофе в стакане — ледяное. Он
сделал глоток, закашлялся.
Потом долго сидел на кухне, закутавшись в куртку, курил в окно. Пепел падал на
подоконник, как снег.
И только одно звучало в голове:
— Хрен вы сломаете. Пока я дышу — хрен.
За окном всё ещё мела метель. Было около семи, но казалось,
будто и не ночь прошла, а только затянувшийся вечер.
Он встал, подошёл к телефону. Долго смотрел на аппарат, будто не решаясь. Потом
снял трубку и набрал номер.
— Это я. Каглай, поднимайся. Через двадцать минут буду у тебя. Поедем. Надо
говорить с верхами.
На том конце что-то коротко буркнули в ответ. Дима повесил трубку.
Он стоял, глядя в окно. Мир за стеклом был мутным, снежным, как будто и сам не
знал, в какую сторону идти. Дима провёл ладонью по лицу, выдохнул — и пошёл
будить своих.
Женя проснулась от лёгкого стука в дверь.
— Жень, — позвал Дима. Голос был усталым, но уверенным. — Нам с Каглаем нужно
уехать. Встреча с верхами. Только вы... вы дома побудьте, ладно? Сегодня... хрен его
знает, как оно пойдёт. Пусть хоть кто-то из нас останется в тылу.
Женя села на постели, натянув плед до подбородка. Лицо сонное, но настороженное.
— Что-то ещё случилось?
— Пока нет. Но мне не нравится, куда всё катится. Просто — будь на связи.
Если мы не вернёмся до обеда, держи ухо востро. Женя только кивнула. Без слов. Она всё поняла.
Когда Дима вышел на улицу, зима обдала его ветром в лицо. Шаги по снегу звучали
глухо. Он натянул ворот куртки, сжал губы и пошёл вперёд — в белую пустоту, в утро,
в котором не было уверенности.
Он шёл, как всегда: крепко, с силой, с напряжением в плечах. Но внутри... внутри
снова ворочалась та самая тревога. Которую не отпить водкой, не закричать в драке и
не отмахнуться кулаком. Сегодня могло измениться всё.
Завод был тот же.
Только теперь его будто кто-то перед этим тряс в чёрной руке — стены темнее, воздух
злее, а снег на входе не падал, а врезался — как пули.
Дима шагал первым.
Молчал.
Куртка нараспашку, руки в карманах, глаза стеклянные. Весь он — напряжённая
струна.
За ним — Каглай.
Ветер хлестал в лицо, но они не замечали.
У ворот — всё те же швеллерные двери. Ржавые, жующие сквозняк. Они открылись с
натугой — и тишина внутри ударила в уши.
Внутри — четверо, Верхи. Все неизменно те же.
Аркадий Михалыч сидел на металлическом ящике, курил «Яву» с пальцами, как
плоскогубцы. Глаза — колючие. Второй — со шрамом и пустыми глазами. Третий — в
кашемировом пальто и с цепью. Четвёртый — с сигарой, все чаще молчал.
В комнате пахло железом и злостью. Гул ветра свистел в стыках, как будто знал, что
сейчас здесь решается, кто кого похоронит.
— Ну, чё, Дёготь? — бросил шрамированный. — Время вышло. Где результат?
Дима не сел. Только сделал шаг ближе.
— Результат? — хрипло сказал он. — Похоронка. На Техника, смотрящего за
молодняком. На еще трех пацанов... На мирную девчонку — граната под
сидением. Это вам результат?
Молчание. Только потрескивала сигарета.
— Ты же говорил, — вставил кашемир, — что под контролем. Что сам разрулишь.
— Я не начинал войну, — Дима повысил голос. — Вы сказали: не развязывай, не лезь
первым, делай по-тихому. Вот я и делал. Сидел, ждал, наблюдал.
Он подошёл ближе, кинул на стол помятую фотку Андрея и листок с запиской:
— А это — «привет от Теменя». На пороге дома. «Скоро ты будешь с ним». Чё, по-
вашему, это, а?
Аркадий глянул на фото. Пальцами смял бумажку. Медленно. Молчал.
— Твоя крыса? — спросил кто-то.
— Ещё ищем. Но уже понятно — слили точку, где были наши. Засада. Потом —
расчистили свидетелей.Двоих зарезали в больничке. Это не просто грязь — это
система. Целенаправленно вырезают наших. И вы хотите, чтобы я сидел с пальцем в
жопе?
— Мы хотим, — резко сказал Аркадий, — чтобы не воняло. Чтобы менты не
шевелились. Чтобы прокуратура не чесалась. А вы, блядь, что? Войнушка? Гранаты?
Резня в больнице?
— А если мы промолчим, — прошипел Дима, — нас положат. Поодиночке. Вы же
знаете, если Темень молчит — он отдыхает? Он работает. Он готовит жрать нас,
одного за другим.
Он сжал кулаки.
— Я пришёл просить разрешение. Открыто. Не через левых. Не через намёки. Я хочу
взять этих мразей и пустить в землю. Каждого. Кто рядом с Теменем — труп. Вы мне
даёте добро?
Повисла мёртвая пауза.
Потом Аркадий сказал тихо, но в голосе был порох:
— ХБК и рынок... пока не ваш. Мы не уверены, что вы удержите. Сейчас.
Каглай хотел было рыпнуться, но Дима только усмехнулся — холодно.
— Я не за ХБК сюда пришёл. Не за рынки и склады. Я пришёл за словом. Разрешите
убивать. Всё. Я сам отвечу. Хотите — снимите с нас крышу. Но не мешайте. Или —
помогите.
— Ты знаешь, — сказал шрамированный, — если ты проебёшь — мы с тебя кожу
снимем. В прямом смысле. На воротах повесим.
Аркадий потянулся к ящику, достал новую сигарету. Щёлкнул спичкой.
— Делай. Только быстро. Без показухи. Без петард и телеграмм. Тихо. Резко. Без
соплей.
— Сделаем. — Дима повернулся.
Но за спиной раздалось:
— Если зачистишь, ХБК и рынок — твои. Официально. По беспределу не отдадим. Но
по правилам — всё.
Он кивнул. Сухо. И ушёл.