Цена расплаты
Осень пахла холодом и гниющей листвой, и этот запах пробирался в комнаты сквозь
плохо закрытые окна.
Дима первым шагнул вглубь квартиры, будто не замечая, что за ним следуют Женя и
Паша.
Пальто он бросил прямо на кресло, не глядя, сам опустился на диван, где уже прожил целый месяц. Тот диван пропитался его одиночеством, запахом коньяка и невыспанных ночей.
Он молча достал бутылку, щёлкнула пробка — этот звук эхом ударил в тишину.
Дима налил себе, глотнул, глаза стеклянные. Не сказал ни слова — и, кажется, даже не заметил, как Женя с Пашей скрылись за дверью их комнаты.
Там, за дверью, мир будто стал другим — глухим, тёмным. Света не было: только
слабый оранжевый отсвет фонаря пробивался сквозь шторы, рисуя блеклые полосы на
полу и стенах.
Женя сидела на краю кровати, колени подтянуты к груди, руки обхватывают их, будто
это могла дать хоть какую-то опору. Паша тихо присел рядом. Некоторое время они просто молчали, слыша, как за окном ветер дергает ветви, как далёкая машина срывается по пустым улицам.
— Паш... — голос её был едва слышен, будто сломанный. — Мне так больно. Больно
так, что кажется, будто сама грудь изнутри рвётся. Дышу — и всё равно задыхаюсь.
Он обнял её, крепко, так, будто мог забрать всю эту боль себе.
— Я знаю, красивая. Знаю. У меня... всё то же. Мы живы... но внутри пусто, будто нас
обоих выжгли дотла.
Женя всхлипнула, уткнулась лицом в его грудь, пальцы её судорожно сжали ткань его
рубашки.
— Ты... Без тебя... я бы просто не смогла.
Он провёл ладонью по её волосам, прижимая её ближе. Его голос был низким,
хриплым:
— И ты... моё всё. И не важно, что с нами будет дальше, не важно, кто ещё решит нас
уничтожить... я тебя не отпущу. Никогда.
Она подняла взгляд, их глаза встретились в полумраке, отражая в себе один и тот же
холод, одну и ту же боль.
— Я тебя люблю, Паша... — голос дрогнул, но слова звучали твёрдо. — Только ты.
Он медленно коснулся её губ — поцелуй был не страстным, а бережным.
Это не было о желании, это было о том, чтобы хоть на мгновение заполнить пустоту, чтобы
почувствовать, что они ещё живы.
Их движения были осторожными, медленными, будто каждый из них боялся разрушить хрупкий покой этой ночи.
Они легли вместе.
Их тела тянулись друг к другу не ради страсти, а ради тепла.
Каждое прикосновение, каждый вдох был словно признание:
«Я здесь. Я с тобой. Мы живы.Мы держимся.»
Их тихие стоны звучали не как зов страсти, а как шёпоты молитв, как попытка согреться в мире, где всё обрушилось.
После, лежа в тишине, Женя уткнулась носом в его руку. Паша гладил её волосы,
мягко, ритмично, словно успокаивая.
В это утро Женя проснулась от звуков, которых уже давно не слышала в этой квартире.
Сначала — лёгкий лязг посуды, потом — тихое, едва различимое шипение масла на сковородке.
В комнате было ещё полутемно, только серый ноябрьский рассвет пробивался сквозь щель шторы, но её сердце тут же забилось быстрее.
Паша спал рядом, уткнувшись лицом в подушку, его дыхание было тяжёлым, глубоким, как у человека, вымотанного не только телом, но и душой.
Женя осторожно скинула с себя одеяло, накинула на плечи его рубашку и босиком вышла в коридор.Пол под ногами холодил, а воздух пах сыростью — форточка где-то была открыта, впуская в квартиру запах дождливого утра и мокрых листьев.
Чем ближе она подходила к кухне, тем сильнее в нос ударял аромат — жареного хлеба,
слегка прихваченного луком... и чего-то такого родного, что резало сердце — мяты.
Сухие мятные листья заваривались в чайнике, и этот запах возвращал её в то время,
когда всё было... целым.
Когда не было ни взрывов, ни криков, ни похорон.
Когда утро начиналось именно так.
Она замерла в проёме, опершись плечом о дверной косяк.
Дима стоял у плиты, сутулясь чуть сильнее, чем раньше, за эти недели, он заметно постарел.
Простая футболка висела на нём, как на чужом, волосы чуть растрёпаны. Но руки, так привычно, уверенно, держали лопатку, аккуратно переворачивая яичницу. На плите рядом подрумянивался хлеб.
Женя не могла отвести взгляда.
Внутри всё сжалось от странной, почти щемящей нежности.
Перед глазами вспыхнула картинка — всё это уже было.
Точно такой же запах.
Точно такой же мягкий утренний свет, который ложился на стол.
И он — её Дима, единственный, кто остался ей от той семьи, что была.
Грудь сдавило — дыхание стало тяжёлым.
Такое чувство... будто мир на миг вернулся.
— У меня... — её голос дрогнул, но она проглотила комок, — чувство, что всё это уже
было. Дежавю.
Дима обернулся.
Его лицо всё ещё оставалось усталым, с серыми тенями под глазами, но взгляд — мягкий, совсем не тот, что в последние недели.
Он чуть усмехнулся уголком губ, тихо, будто боялся спугнуть эту хрупкую тишину:
— Сегодня... у нас день передышки. — Он взглянул на чайник, из носика которого
уже шёл тонкий пар. — Все наши люди готовы. Всё проверено. Сегодня... можно просто быть. Без суеты.
Он чуть приподнял брови, как делал всегда, когда пытался добавить лёгкости:
— Вот решил... тряхнуть стариной. Встретить мою Красивую с утра — завтраком и мятным чаем.
Женя глубоко вдохнула.
Снаружи ветер гонял по асфальту жёлтые листья, а здесь, в этой маленькой кухне, будто снова стало тепло.
Хоть на миг.
Её сердце билось так, будто она боялась, что этот момент вот-вот исчезнет.
Но он был.
Сейчас — был.
Дима снял сковородку с плиты, накрыл её крышкой и повернулся к Жене. Она всё ещё
стояла в дверях, и смотрела на него так, словно боялась моргнуть, чтобы не потерять этот момент.
Он положил лопатку на стол и облокотился на край стола, скрестив руки.
— Знаешь, Жек... — его голос был низким, хрипловатым после ночи, — сегодня... давай просто жить. Хоть этот один день. Ведь никогда не знаешь, какой последний...
Он замолчал, будто подбирая слова, а потом, чуть отвёл взгляд в сторону, продолжил:
— Я подумал... после завтрака... поедем в столицу. Навестим своих. — Его глаза вернулись к ней, и он произнёс тише, но твёрдо: — Поедем на кладбище к Саше и Лиле. Мы... ни разу не были там после похорон.
Внутри Жени всё сжалось.
Словно кто-то тонкой иглой кольнул в самую глубину груди.
Её пальцы невольно сжали ткань рубашки на груди, будто пытаясь удержать эту внезапную боль. Она сделала шаг вперёд, не отрывая взгляда от Димы, и едва слышно
ответила:
— Конечно... — голос её дрогнул, — Конечно, Дим...
Дима молча начал выкладывать яйца на тарелки, добавил к ним хлеб, поставил чайник. Тонкий аромат сушёной мяты расползался по всей квартире, будто возвращая в прошлое — в те дни, когда всё было проще, когда утро начиналось не с боли и тяжести, а с обычного завтрака и короткой шутки.
Женя села за стол, с чуть взъерошенными волосами, глядя на дядю. Её пальцы обхватывали кружку с горячим чаем — и она молчала, просто ловя этот редкий
момент, когда в доме не чувствовалось смерти.
Шаги послышались за дверью — и в проёме показался Паша. Майка едва держалась на плече. Он сонно провёл ладонью по лицу и посмотрел на
картину перед собой: Дима у плиты, Женя за столом, тёплый пар от чая.
— А это что, у нас теперь опять нормальные утренники? — хрипловато усмехнулся он, подходя и целуя Женю в макушку. — Или я ещё сплю?
Дима бросил на него взгляд, короткий, но спокойный:
— Сегодня... день передышки. Он налил чай в три кружки, поставил их на стол и сел.
Несколько минут они ели в тишине. Лишь тихий скрип стульев да позвякивание ложек. В этой тишине не было неловкости — скорее, она напоминала затянувшийся выдох
после долгого бега, когда слова просто лишние.
Дима откинулся на спинку стула, допил чай и наконец заговорил глядя на Пашу:
— Я Женьке уже говорил, после завтрака едем навестить Саню с Лилей.
Паша кивнул, не задавая лишних вопросов. Он видел по лицу Жени — она держится, но каждое слово о предстоящей поездке режет её изнутри. Он сжал её ладонь под
столом, тихо, чтобы поддержать, но ничего не сказал.
Через полчаса квартира наполнилась звуками сборов: застёгивались куртки, закрывались сумки, проверялись документы. Дима коротко бросил:
— Машина у подъезда. Едем.
Они спустились вниз втроём. У подъезда их ждала тёмная Волга. Дима открыл дверь, пропуская Женю и Пашу, и, бросив быстрый взгляд на серое небо, сел за руль. Мотор
загудел, и машина медленно выехала со двора, растворяясь в холодном ноябрьском утре.
Дорога в столицу тянулась, как бесконечная рана. Серый, промозглый ноябрь давил на стекла, по трассе тянулся туман, скрывая обочины, будто сам воздух не хотел, чтобы
кто-то видел, куда они едут. Дима держал руль обеими руками, плечи напряжены, челюсть сжата так, что скулы выступали, будто камень. Он гнал машину, как будто
каждая минута задержки могла стать фатальной, но глаза его не отрывались от дороги, словно в асфальте впереди он искал ответы на все свои грехи.
Женя сидела рядом, укрывшись шарфом до самого подбородка. За окном проплывали голые поля, черные деревья, серые силуэты домов вдали, но она почти не видела этого.
В груди жгло и ломило так, будто каждое дыхание отдавалось в кости. Она знала, куда они едут, но не хотела об этом думать. В голове крутились только их лица — мамы, папы. Такие живые, такие родные.
Ей всё ещё — не верилось.
Паша сзади сидел молча, чуть наклонившись вперед. Его рука легла на Женину ладонь поверх коленей. Он чувствовал её дрожь — мелкую, постоянную, будто её тело само
пытается согреться изнутри. Он не говорил ни слова. В таких моментах слова только ломают. Он просто был рядом.
На кладбище было безлюдно и тихо. Листва под ногами хрустела глухо, перемешанная
с сыростью и грязью.
Дима шёл первым, тяжелыми шагами, будто каждый шаг отдавал болью в позвоночнике. Он больше не выглядел как человек, который привык держать всех за
горло. Сейчас в нём не было силы — только тень и какая-то сдержанная ярость, направленная, казалось, даже не на врагов, а на самого себя. Женя шла за ним, пальцы
её цепко держали Пашину руку.
Они подошли к могилам. Одна черная плита с золотыми буквами: " Александр и Лилия Дегтяревы". На фотографиях — улыбки. Живые, родные. Такие, какими они
никогда больше не будут.
Женя опустилась на колени. Ладони её легли на ледяной камень, пальцы провели по гравировке, как будто касаясь родных лиц. И тут всё сорвалось. Слезы полились сами,
горячие, безостановочные, заливая её щёки.
— Мамочка... папочка... — голос сорвался, дрогнул. — Простите... простите, что я не была рядом... что всё вот так... Простите меня...Она не заметила, как уткнулась лбом в плиту. Паша встал рядом, одной рукой обнял её за плечи, второй сжал её ладонь. Он молчал, просто держал её, пока её тело сотрясалось от рыданий.
Дима стоял чуть в стороне, перед могилой брата. Его глаза оставались сухими, но взгляд был мертвенно-стеклянным. Он медленно присел на корточки, положил ладонь
на плиту, пальцы чуть подрагивали.
— Саша... — голос его был низким, хриплым, каждое слово будто давалось с усилием. — Прости. За всё. За то, что втянул нас в это дерьмо... за то, что не успел... сделатьшаг. За то, что Женя... здесь. Что она живёт среди всей этой грязи. — Он на секунду закрыл глаза, опустил голову. — Я исправлю. Или сдохну, пока буду пытаться. Но больше она через это не пройдёт.
Ветер прошелестел между плит, сухо хлестнув по веткам. Женя вскинула взгляд на Диму — его лицо было неподвижным, но в глазах таилась такая бездна боли, что её сердце болезненно сжалось. Она прижалась сильнее к Паше.
Тот погладил её по голове, его пальцы заскользили по её волосам, успокаивая. Он
тихо прошептал:
— Мы держимся, Жек. Мы всё равно держимся. Как бы ни было.
Дима поднялся, поправил воротник плаща, смахнул ладонью невидимую пыль со щеки.
— Всё, — коротко бросил он, голос ровный, но хриплый. — Здесь мы сказали, что должны.
Женя провела пальцами по плитам родителей, поцеловала их и приложила ладонь к холодному камню. Слёзы всё ещё текли, но она выпрямилась, сделала шаг назад, и они медленно пошли оставляя за спиной могилы, стылый туман и ветер, что гудел в ветвях.
Дверь старой квартиры, когда-то шумной, теперь открылась с протяжным скрипом. Женя, едва шагнув внутрь, будто споткнулась о тишину. Воздух был неподвижным,
холодным, пропитанным запахом старых вещей, слегка выветрившихся духов матери и пыли, что за это время успела осесть на полках. Всё здесь было таким же, как в тот день... и от этого внутри защемило так, что стало трудно дышать.
Она медленно прошла в коридор, её пальцы скользнули по знакомым обоям, поцарапанным ещё с детства — вон там, у входа, след, который остался после того, как
она уронила велосипед, когда была совсем маленькой. Каждая деталь будто оживала и била в сердце.
Комнаты тянулись одна за другой, как кадры из прошлого. Гостиная, где вечерами собиралась семья, мамино кресло у окна, где всё ещё лежал плед, который она любила.
Стол, за которым отец читал газеты, пока мама готовила ужин .Взгляд Паши упал на полку у стены. Там, в тонкой рамке, стояла фотография — Женя совсем маленькая, в светлом платьице с бантом, с озорной улыбкой, немножко лохматая, с расцарапанными коленками. Он аккуратно взял рамку, провёл пальцем по
стеклу и тепло усмехнулся.
— Боже... какая ты была... миленькая, — тихо сказал он, словно самому себе.
Женя обернулась, увидела в его руках фото, подошла ближе. Прислонилась к его плечу, выдохнула сквозь слёзы и невольно засмеялась.
— Помню этот день... — её голос дрогнул, — Мама пыталась уложить мне кудри, а я
сбежала на улицу. Залезла на дерево, порвала платье, уронила бант... Мама была в
шоке, а папа смеялся до слёз.
Паша тихо рассмеялся вместе с ней, обнял за талию, прижимая ближе. Смех её
смешался с тихими всхлипами, а в уголке комнаты послышался ещё один едва
слышный смешок — Дима, стоявший у окна с сигаретой, впервые за много недель чуть
улыбнулся.
Эта минута будто вырвала их всех из бесконечной тьмы.
Паша перевёл взгляд на Женю, мягко провёл пальцем по её щеке.
— Знаешь... я всё время думаю... — он выдохнул и чуть наклонил голову, заглядывая ей в глаза. — Наши дети. Вот представь... они будут такими же, как ты. С этой улыбкой, с этими глазами.
Женя опустила взгляд, но не отстранилась, лишь крепче прижалась к нему. Её губы дрогнули в улыбке, и слёзы вновь выступили на глазах — не острые, как прежде, а тёплые, светлые.
Дима молча наблюдал за ними, и уголки его губ снова чуть тронула тёплая улыбка.
Внутри, где-то глубоко, пронеслась холодная, тихая мысль: да, так и должно быть. Они должны уйти. Жить. У них должно быть будущее.
Сумерки уже стягивали город, когда они въехали обратно в Зеленодольск. Небо темнело, фонари только зажигались, заливая улицы холодным жёлтым светом. Дорога была пустая, лишь редкие машины проносились мимо, будто город сам затаил дыхание.
Первым делом они свернули не к дому. Дима, не объясняя, развернул машину к офису.
У здания, скрытого во дворе, он заглушил мотор.
— Подождите здесь, — бросил он, коротко, глухо, будто не хотел лишних слов.
Женя и Паша переглянулись, но молча остались в машине. Внутри было тихо, только глухое тиканье на панели и приглушённый звук далёкого трамвая за окном. Они видели, как Дима, в пальто, быстрым шагом заходит внутрь, растворяясь в темноте лестницы. Минут пять — и он вернулся. В руках — плотная кожаная папка, которую он прижал к себе так, будто внутри было что-то, что он не доверит никому. Сел за руль, завёл машину и коротко сказал:
— Едем.
За окнами уже темнело — редкие фонари на улице пробивались сквозь туман, когда все трое вернулись домой. Они сняли верхнюю одежду молча, каждый по-своему погружённый в свои мысли, и прошли на кухню.
На стол легли два пакета из магазина — бутылка водки, хлеб, килограмм картошки, селёдка и лук.
Дима первым поднял глаза:
— Ладно... давайте ужин по-людски сделаем. По старой памяти.
Он достал из ящика нож, привычным движением вытер лезвие о тряпку и сел к столу. Паша, не дожидаясь, взял другую картофелину, нож в руку — и молча, будто на автомате, стал счищать кожуру.
Женя открыла селёдку. Солёный, резкий запах рыбы мгновенно заполнил кухню, смешавшись с терпким ароматом резаного лука, который щипал глаза. Она отодвинула прядь волос за ухо и, нахмурившись, разрезала тушку, осторожно вытаскивая кости, стараясь не забрызгать доску.
Кухня наполнилась звуками — тихий стук ножей о деревянную доску, шелест счищаемой кожуры, скрип табурета, когда Дима слегка отодвинулся. За окном ветер бился в стекло, гулко шелестя ветками деревьев. Свет был тёплым, но мягким, от единственной лампы под потолком. Её желтоватое сияние будто смягчало острые углы их усталости.
Дима, опустив глаза, чистил картошку с какой-то механической сосредоточенностью. Его пальцы двигались быстро, отточено, будто это был ритуал, а не обычная готовка.
Паша иногда косился на него, хотел что-то сказать, но сдерживался.
Женя, закончив с рыбой, вытерла руки о полотенце и аккуратно нарезала лук. Глаза слезились, но не от лука — с каждым вдохом этот резкий запах смешивался с
воспоминаниями о вечерах, когда они ещё были все вместе: Ира, Дима, Буйвол,Каглай... Тогда на этой же кухне, за таким же столом, всё было шумно, с хохотом и громкими разговорами.
Сейчас — ни одного лишнего голоса.
В комнате уже пахло свежесваренной картошкой, этот запах создавал странное ощущение домашности, которой уже давно никто из них не чувствовал.
Дима, сидевший на краю стола, молча разливал водку по трём рюмкам. Пальцы у него чуть дрожали, но лицо оставалось спокойным. Он поднял взгляд на Женю и Пашу.
— За нас, — сказал негромко, будто это было не тост, а просто факт. — За то, что мы всё ещё вместе.
Рюмки звякнули, они выпили. Тишина снова вернулась, но она уже не давила.Женя, опершись локтем на стол, взяла кусок хлеба, положила сверху селёдку и лук.
Смотрела не на еду, а куда-то сквозь стол, будто пытаясь вспомнить что-то далёкое.
— Помните, — тихо сказала она, — как летом, на даче Каглая, все сидели на веранде? Там, где старые лампы над входом, и пахло нагретой смолой... Буйвол с Каглаем устроили соревнование, кто больше выдержит... Ира тогда смеялась так, что у неё аж слёзы текли.
Паша усмехнулся, наливая всем ещё:
— И оба потом вырубились. Каглай чуть не завалился в клумбу, Буйвол храпел так, что соседи думали что мы трактор завели. Я тогда всерьёз думал, что они оба утром не встанут.
Дима чуть улыбнулся. Улыбка вышла сдержанной, но настоящей:
— А Ира... Ира потом тащила одеяла. Сама, худющая, а тащила... и ворчала: «Это не мужики, а два больших ребёнка».
Они на секунду замолчали.
Каждый в этой паузе почувствовал, как всё, что было раньше, словно пронеслось перед глазами: светлая веранда, запах лета, смех Иры, который теперь казался далёким, будто из другого мира.
Дима поднял рюмку снова:
— За тех, кого с нами уже нет. Чтобы там... если там что-то есть... им было спокойно.
Они выпили молча.
Паша, откинувшись на спинку стула, чуть улыбнулся Диме:
— Дим... а помнишь, как ты всегда первый вставал? Готовил завтрак, всем. А Жене этот твой мятный чай, и называл это -обязательным ритуалом.
Женя, прикусив губу, посмотрела на дядю. В глазах блеснули слёзы, но она улыбнулась:
— Я помню... И сегодня утром тоже. Как будто снова стало... как когда-то, хоть на
мгновение.
— Пусть хотя бы на мгновение, — сказал Дима тихо. Он посмотрел на обоих, задержав
взгляд чуть дольше, чем обычно. Поднял рюмку ещё раз — на этот раз не громко, без
привычной тяжести:
— За такие моменты. За то, что, несмотря ни на что... у нас они есть.
Они снова выпили.
Разговор постепенно перетекал в воспоминания. Они вспоминали смешное: как Ира пыталась учить Пашу танцевать на его дне рождения, а тот чуть не опрокинул стол.
Как Каглай однажды, убегая от соседской овчарки, потерял ботинок, а потом два часа искал его в снегу.Как Андрей, ещё при жизни, на спор залез на крышу бани, а потом два часа слезал.
И смеялись. Смеялись тихо, устало, но в этом смехе было что-то вроде облегчения — как будто, хоть ненадолго, мир за стенами этой кухни перестал существовать.
А Дима всё это время смотрел на них — на Женю, что пыталась держаться, и на Пашу, что держал её рядом, словно обещая не отпустить. Он наливал рюмки снова и снова, делая вид, что пьёт за компанию, но на самом деле тянул эти минуты, цеплялся за них.
Каждая секунда — как украденная.
Завтра... завтра всё изменится.
Завтра он их отправит.
Пусть они ненавидят его за это, пусть даже никогда не поймут — но у них будет шанс. Шанс на жизнь, на будущее, на то, чего у него самого уже нет.
Он опустил взгляд в рюмку, чувствуя, как в горле поднимается что-то горячее, но сглотнул и заставил себя выдохнуть. Сегодня — не про него. Сегодня — вечер для них.
Слушая, как Женя, хриплым от усталости голосом, рассказывает какой-то эпизод из детства, а Паша подшучивает, смотрел на них и думал: пусть этот вечер запомнится им таким — родным. Пусть это будет то, что они заберут с собой, когда уедут.
Часы на стене давно перевалили за полночь, но никто не поднимался из-за стола. В этой кухне, с запахом лука и картошки, с мерцающей лампой, с тихими голосами, им всем было так тепло,что никто не хотел нарушать это.
Но ночь все так же неумолимо продолжала опускаться на город. Женя, едва держа глаза открытыми от усталости, встала и подошла к Диме. Он сидел на стуле, слегка сутулившись, будто груз мира давил на плечи. Она обняла его — крепко, с неожиданной силой, словно хотела через это объятие отдать всё тепло, что осталось в ней.
— Как же хорошо, что ты у меня есть... — шепнула она ему на ухо.
Дима ответил лишь коротким кивком, сжав её плечи чуть дольше, чем обычно. Он даже не пытался улыбнуться — только глянул на неё снизу вверх, будто запоминая её лицо, каждый изгиб, каждую тень под глазами. Женя, ничего не подозревая, ушла в комнату.
Паша уже стоял в дверях, но Дима негромко позвал:
— Паш... останься. Надо поговорить.
Женя обернулась. Её взгляд был настороженным, но Дима махнул рукой:
— Иди. Это ненадолго.
Она закрыла дверь, Дима поднялся, медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Прошёл в коридор, достал из-под пальто кожаную папку — ту самую, что
забрал сегодня из офиса. Вернулся на кухню, плотно прикрыл за собой дверь.
Папка упала на стол с глухим звуком, будто подводя итог всему вечеру.
— Слушай внимательно, — голос его был ровным, спокойным, но за этим, послышался металл, холодный и твёрдый. — Завтра утром вы с Женей уезжаете.
Немедленно.
Паша прищурился, опершись руками о стол:
— Что? Ты шутишь? Мы не можем просто взять и свалить. Бросить тебя. Бросить всех.
Дима открыл папку.
Внутри два конверта.
В первом — паспорта с гербами США. На фото — они, но с другими именами.
Во втором — водительские удостоверения, банковские карты, билеты. И справки, подтверждающие американское гражданство. Всё выглядело настолько официально, что от одной мысли о том, сколько сил и денег
это стоило, пробирал холод.
Паша поднял один паспорт, рассматривая его, словно пытался понять, реальный ли он.
— Америка... Ты рехнулся? Мы не можем уехать.
Дима медленно наклонился, его взгляд стал тяжёлым, как свинец.
— Можете. И должны. Паш, я не прошу. Я приказываю.
Паша сжал кулаки, его голос стал жёстким, срывающимся:
— Я тебя не брошу. Ты же понимаешь, что Женя не уедет без тебя?
Дима ударил ладонью по столу. Треск дерева разорвал тишину.
— Вот поэтому, — сказал он, — ты уедешь с ней. Без тебя она останется. И знаешь,
что будет?
Он выпрямился, его лицо стало каменным.
— У неё будет та же судьба, что у Иры. Катюхи. Маринки. Они все... погибли, Паша. Все. Потому что остались здесь.
Эти слова повисли в воздухе, тяжелее любого удара.
Паша молчал. Перед глазами — лица девчонок: Иры с её мягкой улыбкой, Катюхи, всегда дерзкой и смешливой,
Марины, которая до сих пор, казалось, жила в каждом углу памяти. Все они уже — в
земле.
— Ты хочешь, — продолжил Дима, — чтобы Женя легла рядом с ними? Чтобы я хоронил её, а ты потом сошёл с ума, глядя на её могилу?
Паша опустил взгляд. Его челюсти дрожали от того, как сильно он сжал зубы.
— А ты? Ты что, просто... останешься тут?
Дима отвёл глаза, затянулся сигаретой, которую едва заметно достал из пачки.
Выпустил дым в сторону. Его голос стал ниже, почти шёпотом:
— Моё время закончилось, Паша. Я это знаю. Я не смогу просто стать кем-то ещё. Я не хочу. Моя дорога уже нарисована... но ваша ещё нет.
Он взял паспорта и сунул их Паше в руки.
— Завтра утром — самолёт. Всё уже куплено, всё решено. Вещи соберёшь ночью, пока она спит. Уведёшь её, даже если придётся врать.
Паша поднял на него глаза.
— Она возненавидит тебя за это.
Дима криво усмехнулся — коротко, безрадостно.
— Пусть. Главное, что она будет жива. И, может быть... — он сделал паузу, — счастлива.
На кухне повисла тишина.
Паша посмотрел на документы, медленно провёл пальцем по новому имени, словно проверяя, что оно действительно существует. Потом поднял глаза:
— Ты понимаешь, что мы, может, больше никогда не увидимся?
Дима кивнул, не отводя взгляда.
— Понимаю.
Он достал две рюмки, налил ещё. Они выпили молча. Паша откинулся на спинку стула, сжимая конверт, а Дима, глядя на пустую рюмку, тихо сказал:
— Когда Саша погиб... я потерял надежду...я думал, что больше никогда не смогу почувствовать, что такое семья. А потом появилась Женя. И сейчас я понял: единственный способ защитить
её... — он постучал кулаком по столу, раз, второй. — Это отпустить. Чёрт побери,но... отпустить.
Паша долго молчал. Хотел возразить, крикнуть, что останется, что не сбежит. Но глядя на Диму, видел, что спорить бесполезно. И что этот человек уже всё решил — для них
обоих.
Дима вышел с кухни, даже не глядя на него.
Паша выходя, тихо закрыл за собой кухонную дверь. Его шаги по коридору казались слишком громкими, словно отдавался эхом.
Он медленно открыл дверь в комнату.
Женя спала, свернувшись на боку, обняв подушку. Её дыхание было ровным, спокойным, и от этого у него в груди что-то сжалось.
Она выглядела такой беззащитной... а он должен будет завтра — уже утром — увезти её отсюда. Увезти, враньем...
Паша тихо разделся и лёг рядом, но сна не было ни в одном глазу. Лежал на спине, уставившись в потолок, который казался бесконечно далёким и чужим, как будто он
больше не был частью их дома, а просто холодной плоскостью над ними. Мысли били, как молотком:
"Затащить её в аэропорт обманом... Может, это действительно единственный способ. Может, так будет правильно. Она останется жива. Начнём новую жизнь, далеко отсюда.
Без крови, без пуль, без могил."
Он повернул голову, посмотрел на Женю.
Её ресницы дрожали во сне, будто она что-то видит. Он тихо провёл пальцами по её волосам, стараясь не разбудить.
"Но она... Она ведь никогда не простит. Ни меня, ни Диму. И, что самое страшное, — себя. Она будет винить себя за то, что уехала, не зная, не попрощавшись.
Это убьёт её.Это будет хуже, чем всё, что мы видели."
Паша зажмурился, крепко стиснув зубы. Горечь поднялась в горле.
"Чёрт, а как я сам? Как мне уехать? Бросить Диму, Ворона... Мы столько прошли, вместе хоронили друзей, вместе держали город. А теперь... я должен просто взять и
сбежать. Притвориться, что этой жизни не было? Что я могу быть кем-то другим, в. Америке, под чужим именем?"
Он глубоко вздохнул, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть, почти физическая. Казалось, ещё чуть-чуть — и не вдохнёт вовсе.
"Дима прав. Если мы останемся — Женя умрёт. У неё должно быть будущее. Даже если я сам не хочу уходить."
Он повернулся к Жене, крепко прижав ее к себе. Она во сне тихо вздохнула, прильнула
к нему, не просыпаясь.
Паша закрыл глаза. "Как, чёрт возьми, я скажу ей? Как я вообще смогу поднять на неё глаза, когда всё это начнётся? И если завтра... если это наш последний день здесь...
как я смогу провести его, не показывая, что внутри я рвусь на куски?"
Он так и лежал — не спал, не двигаясь, слушая её дыхание и тикание часов за стеной. В голове вертелся один и тот же вопрос, который жёг мозг:
"Какой, к чёрту, выбор хуже — предать её доверие, увозя насильно, или оставить здесь... и потерять навсегда?"
Утро приближалось, и Паша понимал: ответа нет. А решать придётся уже сейчас. Чувствуя, что сон к нему не придёт, тихо высвободился из-под Жени, чтобы не
разбудить её. Он натянул на себя футболку, прошёл по холодному полу и вышел на кухню.
Он сел на табурет, закурил, и слабое пламя зажигалки осветило его лицо. Дым медленно стелился к потолку, растворяясь в темноте.
Он глубоко затянулся, чувствуя, как в лёгких жжёт, но это жжение отвлекало от боли в
груди.
"Но если я скажу правду... она может отказаться. Может остаться. И тогда... конец.
Рано или поздно, но конец. Я не смогу её защитить от всего этого. А я обещал себе —
не дать ей умереть так, как... они."
Паша поднялся, решение созрело.
Соврать — значит предать.
А он не мог предать её.
Ни за что.
Он затушил окурок в пепельнице, провёл ладонью по лицу, пытаясь хоть немного успокоиться , и пошёл в спальню. Каждая тень в коридоре казалась тяжелее
воздуха, каждый шаг звучал, будто он идёт не к Жене, а к собственной казни.
Женя всё так же спала, обняв подушку, её волосы рассыпались по плечам. Паша присел рядом, коснулся её плеча. Голос был хриплый, будто чужой:
— Жень... проснись. Нам нужно поговорить.
Её ресницы дрогнули, она сонно пошевелилась, открыла глаза — чуть затуманенные,
ещё не до конца понимающие.
— Паш... что случилось? — голос тихий, почти как у человека, которого разбудили
среди ночи.
Он глубоко вдохнул, собираясь с силами. Всё внутри сжималось — потому что знал: то, что он скажет сейчас, изменит всё.
— Жень... слушай. Уже этим утром мы уезжаем. Ты и я. У нас есть паспорта, документы. Всё сделано. Мы... мы летим в Америку.
Слова прозвучали сухо, но в них слышалась боль.
Женя, только что окончательно проснувшаяся, поднялась на локтях, её взгляд был острым, будто удар ножа.
— Что? — её голос сначала был шёпотом, но дрогнувшим, а потом стал резким, почти
криком. — Что ты сейчас сказал? Ты... ты издеваешься?
— Это не шутка, Жек, — Паша потянулся к её руке, но она резко отдёрнула. — Дима всё устроил. Завтра с утра. Мы должны уехать. Это единственный шанс.
Женя встала с кровати. Лицо её побледнело, глаза заблестели от слёз, но голос её
дрожал от злости:
— Уехать? Бросить всех? Диму? — она стиснула зубы, обхватив себя руками, будто сдерживая внутренний взрыв. — Ты в своём уме, Паша? Думаешь, я вот так
возьму и сбегу? Как трусиха?
— Жень, — Паша поднялся, шагнул к ней, его голос стал громче, резче, чем он хотел, — это не побег. Это шанс тебе выжить. Ты видела, чем всё заканчивается.
— И что? — её голос сорвался на истерический смешок, будто она не верила своим ушам. — Ты решаешь за меня? Думаешь, что я возьму билет и улечу, словно у меня
нет ничего ?
Она сделала шаг к нему, глядя прямо в глаза:
— Паша... ты вообще понимаешь, что ты сейчас предлагаешь? Я уеду... и даже не попрощаюсь? Я просто исчезну? И что? Ты реально думаешь, что я смогу с этим жить?
Паша провёл рукой по лицу, пытаясь удержаться от крика. В его глазах тоже блеснули слёзы, но голос оставался хриплым, сдержанным:
— Жень... я не прошу тебя исчезать. Я прошу тебя жить. Потому что если ты останешься — я не смогу тебя защитить. Никак.
Между ними повисла тишина, только их дыхание и глухой шум за окном.
Женя, зажмурившись, провела ладонями по лицу — будто стирая слёзы, но не справляясь.
— Нет, Паша... — её голос стал тише, но упрямее. — Я не уеду. Не так. Не бросив их. Не простившись. Ты хоть убей — но я не смогу вот так... как будто мы сбегаем. Как
будто всего, что было, просто не было.
Она отвернулась, обхватила себя руками, глядя в пол. Плечи её дрожали.
— Жек... я не хочу тебя терять. Но, клянусь, я не вижу другого выхода...
Она закрыла глаза, её голос стал глухим:
— Тогда тебе нужно его найти. Но я не уеду... не вот так.
Женя, вся на взводе, стояла напротив Паши, дыхание рваное, грудь ходила ходуном.Слёзы жгли глаза, но она даже не вытирала их — они текли, будто сами по себе. Голос
сорвался на хрип:
— Ты предлагаешь мне бросить всех! Всех, кто со мной прошёл всё это дерьмо! Оставить Диму... и уехать? Как какая-то крыса?!
— Женя... — Паша сделал шаг вперёд, протянул руку, но она снова отдёрнулась.
— Нет! — почти завизжала она. — Ты даже не понимаешь, что ты хочешь от меня!
— Женя! — Паша повысил голос, голос у него дрогнул от напряжения. - Завтра... нас может не стать. Ты это понимаешь?
— И что?! — Женя рвано вздохнула, будто задыхалась. — Лучше жить с клеймом труса и предателя? Лучше уехать, чем умереть со всеми?!
— Да лучше предатель, чем твой труп, Женя! — Паша рявкнул, не выдержав. — Я НЕ ДАМ ТЕБЕ СДОХНУТЬ ЗДЕСЬ!!!
Эти слова стали спичкой.
Женя, не сказав больше ни слова, развернулась и пулей вылетела из комнаты.
Дверь в комнату Димы распахнулась, чуть не вырвавшись из петель.
— ДИМА!!! — её голос срывался на истерику, крик был такой, что у Паши в ушах
зазвенело. — СУКА! ВСТАВАЙ, ХРЕНОВ ТЫ РОДСТВЕННИК!!!
Дима, полусонный, с мутными глазами, рывком поднялся с дивана. Он не успел и слова
сказать — Женя уже стояла посреди комнаты, как на раскалённых углях, лицо
перекошено от слёз и злости.
— ЭТО ВСЁ ТЫ ДА?! — она почти прорычала. — Ты... вы оба... решили за меня, что я просто сбегу, что брошу всё это и поеду в Америку?!
Дима только открыл рот, но Женя рванула к нему, упёрлась ладонями в его грудь и
оттолкнула.
— НИ-ЗА-ЧТО! — каждое слово прозвучало, как выстрел. — СЛЫШИШЬ, ДИМА? Ни за
что! Я не поеду, я не брошу никого! Пусть хоть этот чёртов город сгорит, я останусь!
Паша вошёл следом, лицо злое, челюсть сжата. Дима резко развернулся к нему, глаза
налились кровью.
— ТЫ, СУКА... — он подошёл в два шага и, схватив Пашу за ворот футболки, рванул его
на себя. — КАКОГО ХЕРА ТЫ ЕЙ ВСЁ РАССКАЗАЛ ?!
— А ТЫ ЧТО ХОТЕЛ ?! — Паша рявкнул в ответ, оттолкнув Диму. — ЧТОБЫ МЫ ЕЁ СИЛКОМ
В АЭРОПОРТ ПОТАЩИЛИ, КАК МЕШОК , А ПОТОМ ОНА ВСЮ ЖИЗНЬ СЕБЯ НЕНАВИДЕЛА?!
Дима сделал шаг, их лица почти столкнулись, дыхание обоих тяжёлое, горячее.
— ЛУЧШЕ НЕНАВИДЕЛА... ЧЕМ СДОХЛА, ПОНЯЛ?! — голос Димы сорвался на низкий рёв.
Женя стояла чуть в стороне, руки дрожали, пальцы впивались в ладони. Слёзы текли,
но голос её прорезал воздух, как нож:
— ХВАТИТ!!! — её крик звенел, будто стекло лопнуло. — Я никуда не уеду! Хоть
убейте меня прямо здесь! Ни за что!
Она сорвалась на рыдание, опустилась прямо на пол, колени ударились, но она даже не заметила. Ладонями закрыла лицо, трясясь от всхлипов.
Паша кинулся к ней, опустился рядом, обнял, прижимая к себе. Женя цеплялась за
него, как за спасательный круг, но рыдания не утихали.
Дима стоял несколько секунд, сжимая кулаки, словно борясь с самим собой, а потом
медленно подошёл к Жене.
Он опустился на колени прямо рядом с ней, тяжело вдохнул, будто собираясь с духом, и аккуратно взял её лицо в ладони. Его пальцы
дрожали — от злости, усталости, боли, но голос, когда он заговорил, был тихим и тёплым, как будто для неё одной.
— Жек... моя родная... — он провёл большим пальцем по её мокрой щеке, стирая слёзы. — Посмотри на меня. Ты сама всё видишь, всё понимаешь. Мы живём не
жизнью, а войной... каждый день — будто на пороховой бочке. Слишком много могил. Слишком много имён, многие из них мы даже не успели запомнить. — Его голос
сорвался, но он продолжил, крепче удерживая её взгляд. —... сколько ещё должно быть, Жек? Сколько могил, чтобы мы поняли, что кто-то должен вырваться из этого ада?
Женя всхлипнула, но не отвела взгляда. Дима слегка наклонился ближе, его лоб почти
коснулся её.
— Ты — не должна лечь в землю рядом с ними. Ты должна жить. А я... я закончу всё это. Доведу до конца.
И когда... когда этот кошмар закончится, я приеду к вам.
Он убрал руку с её щеки, но вторая ладонь осталась на её затылке, крепко, словно он держал её, чтобы она не рухнула в эту пропасть вместе с ним.
— Я не прошу тебя меня понимать. Я прошу тебя просто... выжить.
Женя сидела неподвижно, дыхание сбивчивое, пальцы вцепились в его рукав.
Несколько долгих секунд тишины, нарушаемой только её всхлипами... и, наконец, она тихо, почти шёпотом выдохнула:
— Хорошо... я... согласна. — Она закрыла глаза, опустив голову ему на плечо. — Но... я хочу попрощаться со всеми. Они... они тоже моя семья. Я не уеду, пока не
увижу каждого.
Дима задержал дыхание, будто проверяя её слова на прочность, а потом медленно кивнул, прижимая её к себе, шепнув:
— Будет так. Я устрою. Ты попрощаешься.
Он обнял её крепче, и сейчас его руки не дрожали — только крепко держали, словно он пытался передать ей хоть часть своей силы, пока ещё мог.
Уже через час Женя стояла в спальне, будто во сне, а не наяву. Чемодан раскрыт на кровати, её руки механически складывают вещи:
платья, джинсы, пару свитеров...каждое движение словно ножом по сердцу. Каждый предмет напоминал о том, что она уезжает.
Не в отпуск. Не просто на время. А навсегда — и не потому что хочет, а потому что вынуждена.
Слёзы катились по её щекам, срывались на ладони, когда она машинально вытирала
лицо, но они текли снова и снова, беспрестанно, как ручьи весной. Губы дрожали,
дыхание сбивалось. Внутри будто всё скрипело, ломалось — так, что казалось, каждый
вдох — это предательство.
Паша молча собирал свои вещи рядом. Он видел её плечи, которые то вздрагивали, то
замирали, и у самого в груди всё горело от боли. Он хотел подойти, обнять, сказать,
что всё будет хорошо — но понимал, что слова сейчас звучат как пустые звуки.
Поэтому просто слаживал её вещи аккуратнее, застёгивал молнии, словно этим мог
хоть чуть-чуть облегчить ей груз.
Дима стоял в дверях, спиной к стене, держа в руке телефон. Его лицо было каменным, но глаза выдавали всё — тревогу, усталость, боль, которую он прятал ради них. Он
коротко набрал Ворона:
— Собери Тимура, Бойца, Волка. По дороге объясни всё... Всё, что нужно. Едьте ко мне.— он на секунду замолчал, глядя на Женю, которая в этот
момент судорожно застёгивала чемодан, не замечая, что руки дрожат. — Надо...попрощаться.
Голос его был глухим, почти шёпотом. Ворон понял всё без лишних слов и только
ответил:
— Понял.
Дима убрал телефон в карман, шагнул в комнату. Женя стояла, обхватив себя руками,
словно пытаясь удержать от распада собственное тело. Он подошёл, осторожно обнял
её за плечи.
— Жек... — тихо, почти шёпотом. — Я знаю, как тяжело. Но ты должна... выдержать. Ради себя. Ради Паши. Прошу тебя.
Она всхлипнула, спрятав лицо в его груди. Слова звучали как эхо, она почти не слушала их — просто ловила этот знакомый, родной запах — табак, кожа и еле
уловимая мята. Запах, который всегда значил: «Я здесь». Но сейчас он значил только одно: «Прощай».
Паша подошёл ближе, обнял её с другой стороны. Трое стояли посреди комнаты, не говоря ни слова, будто в этом молчании можно было удержать время, хоть на
несколько минут. Но чемоданы уже были почти собраны, и тиканье часов в коридоре напоминало: скоро приедут остальные.
И скоро... всё закончится.
Женя вышла на балкон, обхватив себя руками, словно пытаясь согреть изнутри, хотя воздух был неподвижный, не такой уж холодный — но с этой тихой
сыростью, от которой пробирает до костей. Где-то далеко шумела дорога, свет фонарей резал туман, но город казался чужим, будто не её.
Может, он и не был её никогда...
Она смотрела на тёмные крыши домов и чувствовала, как внутри что-то рвётся. Слёзы уже не шли потоком, но каждая новая давалась с болью, будто из груди вытаскивают
кусок за куском.
Зачем?
Почему всё так?
Почему все, кого она любила, исчезают?
Каждый из них был частью её мира, и теперь этот мир — как старое зеркало: трещины, осколки, в которых она сама не узнаёт своего отражения.
Она закрыла глаза и шепнула в пустоту:
— Вы же там... рядом, да? Скажите, что рядом... хоть кто-то.
Только ветер ответил лёгким шорохом. Женя глубоко вдохнула, стараясь проглотить этот ком, который снова подступил к горлу, и обернулась — изнутри квартиры
доносился глухой разговор Димы и Паши. Она ещё пару секунд стояла в темноте, собирая силы, и вернулась внутрь.
В гостиной Дима сидел в кресле, чуть наклонившись вперёд, локти на коленях, в руках — недокуренная сигарета, дым клубился в сторону окна. Паша напротив, на диване, в
тени торшера, крутил в руках пустой стакан, не поднимая взгляда.
Дима затянулся, выдохнул, и, не глядя на Пашу, тихо заговорил:
— Знаешь, Паш... ты для меня всегда был не просто парень, который с Женей. Ты...пацан, которого я видел ещё... ну, сам знаешь. Мелким. Когда бегал за нами, когда мы
делали... свои дела. Ты всегда тянулся, всегда хотел быть своим. И я тогда ещё понял — из тебя будет тот, кто не сломается.
Он затушил сигарету, потер пальцами переносицу, будто прогоняя тяжесть.
— Ты стал не просто своим. Ты стал моим человеком. Я не говорю «брат», потому что у меня брат был... И Саша... и Лиля... они были для меня этим словом. Но ты... — он
поднял взгляд, наконец встретив его глаза, — ты тот, кому я доверяю Женю. Моё единственное, что у меня осталось...
Паша сжал пальцы на стакане, лицо у него было каменным, но глаза блестели.
— Ты понимаешь, Дим... я... я не могу бросить. Ни её, ни тебя. Ни Зеленодольск.
Дима слегка кивнул, с какой-то усталой, горькой улыбкой.
— Я знаю. Ты бы и не смог. Но ты должен понять: если что-то пойдёт не так, Женя... она должна выжить. Это не просьба. Это приказ. Я за тебя в ответе, а ты за неё. Вот и
вся арифметика.
Он откинулся в кресле, посмотрел в потолок.
— Может, я всё делаю неправильно. Может, всё это... к чёрту. Но если хоть один из нас сможет вытащить её из этого ада... значит, не зря всё.
В комнате повисла тишина. Только тиканье часов и тихий шум ветра за окном.
Паша хотел что-то сказать, но слова застряли — и он просто кивнул, понимая, что сейчас всё сказанное останется у них в памяти навсегда.
Ближе к рассвету входная дверь хлопнула, и квартира наполнилась звуками шагов в прихожей — тяжелых, медленных. Все понимали, что это не просто встреча.
Это —момент, который разрывает сердце, даже у тех, кто уже давно привык к боли.
Женя стояла чуть в стороне, спина упиралась в холодную стену.
Сумка у её ног, руки опущены, пальцы сжаты до белизны. Глаза — красные, усталые, заплаканные, но в них
жила странная смесь: страх, боль и та тяжёлая решимость, которую, казалось, она в себе никогда не потеряет.
Первым к ним шагнул Ворон. Он шёл медленно, будто каждый шаг давался с усилием.
Обычно уверенный, с ухмылкой и лёгкой насмешкой, сейчас он выглядел... иначе.
Глаза чуть блестели, лицо — каменное, но с тем напряжением, которое выдаёт того,
кто изо всех сил держит себя в руках.
Женя подняла на него взгляд — и будто всё внутри сорвалось. Слёзы, которые казалось, иссякли, хлынули снова, горячие, беспомощные. Она едва выдавила:
— Значит ты... делал нам документы. Значит ты знал. С самого начала знал... и молчал...
Ворон остановился перед ней. Ни оправданий, ни долгих фраз. Он просто шагнул
ближе, обнял её крепко, прижимая к себе так, что она услышала, как часто и глубоко
он дышит, будто сам едва удерживает голос.
Его слова прозвучали низко, глухо, чуть хрипло:
— Сказал бы — ты бы не поехала. Ты бы осталась. А я не могу... не могу смотреть,
как ты уходишь по той же дороге, что и все мы. Ты — не обязана тонуть вместе с нами.
Женя вцепилась в его плечи, как в опору, и, задыхаясь от рыданий, прошептала:
— Как... как я буду без твоих вечных занудств? Без твоих философий, без того, что
ты... всегда находил ответ, даже когда никто не мог сказать ни слова?
Ворон чуть склонил голову, глядя на неё, и едва заметно усмехнулся — но в этой
улыбке не было ни тени радости.
— Запомни одну. Она тебе ещё пригодится.
Он поднял взгляд, будто сквозь слёзы смотря куда-то дальше всех, и сказал тише, но
твёрдо:
— У каждого своя дорога. И у каждого — своя цена. Мы заплатим свою. А ты... ты
должна прожить свою жизнь. Не за нас. Не вместо. А за себя. И только тогда всё это
будет иметь смысл.
Он ещё раз крепко обнял её — молча, будто прощаясь не только с ней, но и с чем-то в
себе.
Когда отпустил, Женя едва держалась на ногах — Паша тихо притянул её к себе,
погладил по волосам.
Ворон стоял пару секунд неподвижно, будто собираясь с духом.
Его пальцы машинально вертели зажигалку — ту самую, которую он щёлкал, когда был спокоен,
когда нервничал, когда думал.
Сейчас — она щёлкнула один раз и замерла.
Паша смотрел на него прямо, без слов.
Глаза налиты кровью от бессонных ночей, от того, что слишком много всего рухнуло за последний месяц.
Воздух между ними будто сгустился.
Двое парней, которые прошли вместе всё: первые драки на пустырях, первые разборки с битами и ножами,
первые серьёзные дела, кровь, похороны, предательства, победы.
Друзья не на словах, а по сути — из тех, кто без колебаний прикроет спину, даже если впереди ад.
Они встали лицом к лицу, молча. Только дыхание. И где-то позади — всхлипы
Жени.
Секунда тишины — ни один не отвёл взгляда.
— Сколько лет, брат... — заговорил Ворон, хрипло, будто в горле застрял камень. — С
первой драки за гаражами... с тех дней, когда мы, сопляки, думали, что будем жить
вечно. А потом — кровь, ночи, когда смерть ходила рядом... а мы только смеялись ей в лицо.
Взгляд Паши дрогнул, но он молчал.
Ворон чуть опустил глаза, вздохнул:
— Ты знаешь, я слов на ветер не бросаю. И сейчас тоже не буду. Скажу одно... — он
поднял взгляд, прямо в глаза Паше. — Ты для меня не просто друг. Ты — единственная часть моей жизни, за которую мне не стыдно. Всё остальное... грязь,
ошибки, кровь... А вот ты — нет. Ты всегда был настоящим.
Он шагнул ближе, положил руку Паше на плечо, сжал её крепко, почти до боли.
— Мы с тобой столько всего пережили, что этим можно было бы целый век забить. И
да... наши дороги сейчас расходятся. Просто... каждому своё, брат. Каждому своя дорога. И ты... ты иди так, чтоб я мог
гордиться тобой. Где бы я ни был... чтобы мог сказать: «Вот он. Мой брат. Живёт, как должен».
Глаза Паши заблестели, он отвернулся на секунду, будто пытаясь проглотить этот ком в горле. Но слова не находились. Он просто шагнул вперёд, резко, обнял Ворона.
Крепко, по-мужски, так, как обнимают тех, кого, возможно, видишь в последний раз.
Ворон обнял в ответ, с силой, будто пытаясь оставить часть себя в этом объятии. И в
этой тишине — без слов — было всё: годы дружбы, смех и драки, кровь и победы, все
те ночи, когда они думали, что завтра не проснутся.
Когда они разжали руки, Ворон достал из кармана зажигалку.
Свою, ту самую, что всегда щёлкал.
Сунул её в ладонь Паше.
— Держи. Не как память... а чтоб, когда станет совсем хреново, щёлкнул — и вспомнил: я рядом. Даже если ты меня не видишь.
Паша сжал зажигалку, смотрел на Ворона, будто хотел что-то сказать, но голос
предательски дрогнул.
— Спасибо, брат... — только и смог выдавить.
Ворон кивнул, не доверяя своему голосу. Сделал шаг назад, отвернулся к окну, будто
заинтересовался улицей. Но его плечи чуть дрожали — он держался, из последних сил.
А Паша остался стоять, с зажигалкой в ладони, будто с последним куском их общего
прошлого, которое больше никогда не вернётся.
Волк и Боец стояли чуть поодаль, у стены. Каждый по-своему переживал момент: Волк
привычно молчал, глядя в пол, а Боец, наоборот, сжимал и разжимал кулаки, будто
пытался унять напряжение, которое распирало изнутри.
Они переглянулись, и первым двинулся Волк. Подошёл к Жене, остановился перед
ней. Он, как всегда, говорил мало, но его взгляд — прямой, тяжёлый — говорил
больше любых слов.
— Береги себя, — хрипло выдохнул он, сжав её плечо своей широкой ладонью. —
Ты... не для этого мира. Ты лучше. Так что держись за Пашу и не оглядывайся.
Женя кивнула. Она обняла Волка — коротко, но крепко. Он, не ожидая, замер, а потом
осторожно обнял её в ответ, словно боялся сломать. Когда они разжались, Волк лишь
кивнул Паше — не нужны были слова, взгляд сказал всё: «Смотри за ней».
Боец, наоборот, подошёл шумно, тяжело вздохнув.
— Ну что, малая... — он усмехнулся, но в этой усмешке слышалась боль. — Ты только
не вздумай там раскисать. Я знаю, ты сильная, но всё равно... если когда-то будет
совсем туго — помни, что ты у нас не просто девчонка. Ты своя. Всегда была.
Он шагнул ближе, обнял Женю — грубо, по-своему, прижал к себе так, что она едва
могла дышать.
— Держись там, слышишь? И чтоб я, сука, если когда-то узнаю, что ты там сидишь и
ноешь — прилечу, найду, и сам задницу надеру, — пробормотал он ей на ухо, голос
дрогнул, но он быстро отстранился, чтобы не показать это.
Женя, всхлипывая, кивнула и крепко сжала его руку.
— Я вас никогда не забуду. Никого из вас... — выдохнула она.
Боец повернулся к Паше. Вместо слов — короткое мужское рукопожатие, крепкое, с
силой.
— Береги её, брат. И помни... если хоть что — мы всегда рядом. Хоть на краю света,
— сказал он, посмотрел прямо в глаза, и впервые в жизни его голос прозвучал
серьёзно, без тени бравады.
Тимур всё это время стоял в тени, у самого порога, словно не решаясь подойти.
Он был неподвижен, только пальцы на его правой руке нервно теребили шрам на костяшках —
давняя привычка, когда не находил, куда деть себя. Его лицо казалось спокойным, но
глаза... в них была та боль, которую он прятал ото всех, даже от себя самого.
Наконец, он сделал шаг вперёд.
Тяжёлый, будто через грудь у него пролегла бетонная плита.
Подошёл к Жене.
Выдохнул, сжал зубы, будто собираясь прыгнуть в ледяную воду, и заговорил:
— Я... чёрт возьми, не знаю, как это сказать правильно. Наверное, никак. — Он чуть
отвёл взгляд, на секунду. — Но я должен сказать. Я... люблю тебя, Женя. Любил с той
самой ночи, когда мы встретились, и до сих пор. И, наверное, до конца своих дней буду.
Женя не перебила, хотя её плечи дрожали. Паша, стоявший рядом, напрягся, его
пальцы на секунду сжались в кулак, но он ничего не сказал.
Он понимал — сейчас не момент для споров.
Тимур продолжил:
— Я понял ещё на твоём дне рождении... что у меня нет шансов. И не будет. Ты всегда
смотрела только на него. И я не виню — чёрт, Паша... он тот, кого ты выбрала, и он
заслуживает тебя. — Его голос дрогнул, но он сразу взял себя в руки, выпрямился. —
Но... если я не могу быть тем, кто рядом, то хотя бы... будь добра, храни хоть память
обо мне. Не как о любовнике, которого не было, а как о человеке, который... хотел для
тебя лучшего. Даже если это был не я.
Женя сделала шаг к нему и тихо, но твёрдо сказала:
— Тимур... у тебя никогда не было шансов. Ни в первый день, ни на дне рождении, ни
потом. — Она чуть обернулась, посмотрела на Пашу, затем снова на Тимура. —
Потому что в моём сердце всегда был только один человек. Один. На всю жизнь.
Тимур кивнул. Лицо его глаза блеснули. Он сглотнул и, делая последний шаг, обнял Женю.
Осторожно, крепко, но ненадолго — словно запоминал её тепло на всю жизнь. Когда он отпустил, то выдохнул:
— Просто... будь счастлива, слышишь? И если когда-т вспомнишь обо мне — пусть это будет не больно.
Она тихо прошептала:
— Спасибо, Тимур. За всё.
Тимур остановился в дверях, словно колебался. Его шаги были тяжёлыми, плечи чуть
опущены — как у человека, который готовится произнести слова, за которые нет
прощения, но молчать уже невозможно.
Он медленно подошёл к Паше, который стоял,оперевшись ладонями о спинку стула, напряжённый, но молчаливый.
Тимур на секунду отвёл взгляд в сторону, будто искал силы, и наконец тихо заговорил:
— Послушай... Я знаю, что не должен был. Всё, что сказал Жене... это, может, лишнее. Она твоя. Всегда была твоей. И я не имею права... Но, Паш, — он замер, в
глазах блеснуло что-то, похожее на отчаяние, — сердце... не слушает правил. Оно просто любит. Даже когда нельзя. Даже когда больно. Даже когда знаешь, что ничего
не изменишь.
Паша молчал. Он не двинулся, лишь медленно поднял глаза на Тимура. Его взгляд был
тяжёлым, но не враждебным. Вздохнув, он наконец ответил:
— Я всё видел, Тимур. Давно. И понял ещё раньше, чем ты, наверное. Но... ненавидеть
тебя мне не за что. Ты не предал. Ты был рядом в деле, в бою, когда всё летело к чёрту.
А любовь... — он усмехнулся, но в голосе не было ни тени злости, — это не
предательство.
Тимур кивнул, будто эти слова сняли с него тяжесть, которую он носил всё это время.
Его голос стал тише, но в нём прозвучала твёрдость:
— Сделай её счастливой. Береги её, Паш. И себя тоже.
Они посмотрели друг другу в глаза. Ни обиды, ни злости — только усталое, человеческое понимание и тяжесть всего прожитого.
Тимур протянул руку. Паша сжал её крепко, до хруста. Не как друг, не как брат — как
человек, который принимает последнюю просьбу другого. Слова больше не были
нужны: всё уже было сказано этим рукопожатием.
Тимур выдохнул, коротко кивнул и, не оборачиваясь, отошёл в сторону.
Дима стоял у окна, спиной к комнате. За стеклом ночной Зеленодольск тонул в тумане
— желтые огоньки фонарей размывались, будто мир сам не хотел быть свидетелем
того, что сейчас происходит.
Он слышал, как за его спиной тихо всхлипывает Женя.
Слышал, как Паша что-то шепчет ей на ухо, успокаивая. Но она всё равно поднялась, шаг за шагом, будто ноги налились свинцом, и подошла к нему.
— Дим... — её голос дрогнул, едва слышно. — Обернись...
Он медленно повернулся. Их взгляды встретились. И в тот момент что-то в Жене сломалось.
Она сорвалась с места, кинулась к нему и буквально врезалась в его грудь,обхватив руками так, будто пыталась удержать весь мир, который рушился у неё под
ногами.
— Обещай... — слова срывались с её губ, рваные, между рыданиями. — Обещай, что с
тобой всё будет в порядке... что ты приедешь к нам... что... что это не конец...
Дима обнял её, крепко, почти до боли. Его рука легла ей на затылок, пальцы сжались в
её волосах. Он закрыл глаза, уткнувшись носом в её макушку, чувствуя, как дрожит её тело.
— Жек... — его голос был хриплым, низким, чужим. — Я не могу тебе обещать, что
всё будет легко. Не могу врать. Но обещаю одно... я сделаю всё, что смогу. До последнего.
— Я не хочу... — Женя всхлипнула, подняв на него заплаканные глаза. — Я не хочу жить без тебя... Ты... ты же мне как отец... Я не вынесу, если...
Он накрыл её щеки ладонями, заставив её посмотреть прямо в глаза.
— Послушай меня... — тихо, почти шёпотом. — Ты сильнее, чем думаешь. И ты не
останешься одна. У тебя есть Паша. Есть жизнь, которая ждёт. Ты должна её прожить... за себя. За родителей. За Иру. За всех, кого мы потеряли. И за меня... если так выйдет.
Женя замотала головой, слёзы хлынули сильнее. Она прижалась лбом к его груди,
сжимая его рубашку в кулаках.
— Я не отпущу... — шёпотом, срывающимся. — Не отпущу тебя... никогда...
Дима обнял её ещё крепче, прижимая к себе, пока её рыдания стихали хоть на миг,
превращаясь в тихие всхлипы. Он чуть наклонился, прошептал ей в волосы:
— Ты всё равно услышишь мой голос, где бы я ни был. Я всё равно с тобой. Всегда...
Женя подняла голову, её лицо было мокрым, глаза красные, но в них мелькнула тень
решимости.
— Тогда... пообещай хотя бы...что очень, очень, очень сильно постараешься. И что... мы снова будем семьёй.
Он кивнул. Не быстро, а медленно — будто каждое движение давалось тяжело.
— Обещаю... что постараюсь.
Они стояли так, обнявшись, ещё долго.
Время будто застыло.
За их спинами Паша отвернулся к окну, сжав кулаки — чтобы не показывать собственных эмоций.
Когда Дима наконец чуть отстранился, он провёл пальцами по её щеке, стирая слезы.
Его голос прозвучал мягко, но твёрдо:
— Пора, время поджимает.
Женя ещё раз обняла его, на секунду задержалась, будто запоминая каждое ощущение.
И только потом, не вытирая слёз, отошла к Паше.
Дверь квартиры закрылась за ними тяжёлым, глухим звуком — таким, что отозвался
эхом в груди.
Женя задержалась в коридоре, обернулась. Её взгляд медленно прошёлся
по знакомым, почти родным мелочам: старый ковёр с вытертым рисунком, трещина на
стене возле выключателя, запах сигарет, который, казалось, жил в воздухе этой
квартиры так же долго, как и они сами.
Паша стоял рядом, сжимая ручку чемодана . Он держал не только их вещи, но и все взгляды, все слова и тишину, что осталась там, за дверью.
Никто из ребят не вышел проводить их.
Не потому, что не хотели — наоборот. Все понимали: лишние глаза, шёпот соседей, кто-то, случайно заметивший толпу у подъезда, — и вся округа будет знать, что Женя и Паша уезжают.
А это значит —риск.
Здесь каждая деталь могла стоить жизни, и все знали: чем тише, чем незаметнее — тем лучше.
Даже до аэропорта они должны были ехать одни, чтобы никто не мог проследить и связать их путь с Димой и его людьми.
Женя всё ещё стояла, глядя на дверь, за которой остался Дима. В её горле встал ком.
Казалось, что дом смотрит на неё — глухими окнами, тёплой тишиной за стенами.
Казалось, что каждый предмет там хранит кусочек их жизни.
Она прикусила губу, сдерживая слёзы, но глаза всё равно наполнились влагой.
— Всё... — едва слышно прошептала она. — Всё...
Паша мягко обнял её за талию, слегка притянул к себе. Его ладонь, тёплая и крепкая,
легла на её спину .
Они двинулись вниз по лестнице.
Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом подъезде, будто сами стены прощались с ними.
Женя шла медленно,ноги стали ватными, и каждый пройденный пролёт тянул за собой воспоминания: голоса, смех, ночи за разговорами, запах утреннего чая.
На улице было тихо, сыро, фонари отражались в лужах. Машина стояла у подъезда — чёрная, неприметная, как тень.
Паша опустил чемодан в багажник, открыл дверцу. Женя в последний раз подняла
глаза на окна.
За одной из занавесок, как ей показалось, что-то шевельнулось — может, Дима, может, кто-то из ребят.
Никто не показался, но ощущение, что на них смотрят, что прощаются с ними молча, пробрало до костей.
— Я люблю вас всех... — шепнула она в пустоту, почти беззвучно.
Паша взял её за руку и помог сесть в машину. Когда дверца захлопнулась, глухой звук
разнёсся по двору — как последняя точка.
Двигатель завёлся.
Машина мягко тронулась с места, колёса зашуршали по мокрому асфальту.
Женя уткнулась лбом в стекло, наблюдая, как знакомый силуэт дома постепенно растворяется за поворотом.
Каждая минута в этой дороге отрывала их всё дальше от привычного мира и приближала к неизвестности.
Аэропорт встретил их холодным, стерильным светом ламп, запахом кофе и дешёвой
выпечки, приглушённым гулом голосов. Каждая деталь будто отдаляла их ещё сильнее
от того мира, который они оставляли позади.
Женя шла рядом с Пашей, держась за его руку, но пальцы её дрожали. Чемодан
катился позади по серому плиточному полу, гулко стуча колёсиками. Внутри всё
сжималось, сердце билось неровно, будто выстукивая прощание с каждым шагом.
Дима сказал, что документы пройдут без проблем, что Ворон всё сделал идеально. Но
каждый раз, когда Женя доставала паспорт, её ладони становились влажными — там
была её фотография, её лицо, но под чужим именем, чужой судьбой.
Фальшивой, как весь этот побег.
Очередь на регистрацию двигалась медленно. Женя стояла, слушая, как механический
голос объявляет рейсы, и казалось, что каждое объявление звучит, как приговор. Паша
крепко сжал её руку, чувствуя её напряжение, и тихо сказал:
— Всё хорошо, Жек. Мы просто едем... жить.
Она кивнула, но ответить не смогла. В горле встал ком, в ушах гулко отдавались слова...
Когда подошла их очередь, мужчина за стойкой мельком глянул на документы, пробил
билеты. Никаких вопросов, никакой лишней проверки. Всё выглядело так, будто это
обычная пара, обычный рейс. Но для Жени каждый удар клавиш, каждый печатный
штамп казался ударом молотка по наковальне.
Досмотр. Ремни, сумки, металлодетектор. Женя машинально выполняла инструкции,
ощущая себя как во сне. Паша всё время был рядом, его рука чуть касалась её локтя,
успокаивая, будто он проверял: здесь ли она, не сорвётся ли в последний момент.
Зал ожидания был почти пустым. Несколько человек дремали на креслах, пара
туристов листали журналы. Женя села, сжав ладони в замок. Паша сел рядом, обнял за
плечи. Она прижалась к нему щекой, чувствуя его тепло — единственное, чтосвязывало её с прошлым.
Когда объявили посадку, её сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Они поднялись, взяли чемоданы. Шли к выходу медленно.
На трапе Женя обернулась. Сквозь огромное стекло виднелась ночная полоска огней за
пределами аэропорта. Где-то там, в темноте, был город, квартира, Дима... все, кого они
оставляли.
— Жек... — тихо позвал Паша, протянув руку. — Пошли.
Она вздохнула, кивнула и шагнула вперёд.
В салоне свет был приглушен, слышался шорох людей, устраивающихся в креслах.
Женя села у окна. За стеклом виднелось крыло самолёта, блестевшее в свете прожекторов. Двигатели уже гудели — ровно, низко, будто сердце, которое качает кровь в новую жизнь.
Когда самолёт начал разгоняться по взлётной полосе, Женя закрыла глаза. Она
чувствовала, как тело прижимает к креслу, слышала, как гул становится громче. И в
этот момент, среди шума моторов, ей почудился голос Димы, тихий и твёрдый:
«Живи, Красивая. Ради нас всех... живи».
Паша взял её за руку, крепко, и не отпустил, пока самолёт не взмыл в чёрное небо, унося их прочь от всего, что осталось позади.
Зеленодольск ,наше время.
Женя осеклась, будто слова застряли где-то глубоко в горле. Её пальцы дрожали, когда
она закрыла лицо ладонями, пряча всё — и слёзы, и злость, и ту невыносимую боль,
что вырывалась наружу. Плечи её едва заметно вздрагивали, но она старалась
сдерживаться, чтобы не сорваться в откровенный плач.
В кабинете стояла тишина.
Даже слабое жужжание лампы казалось оглушающим. Андрей Велетенский, сидящий напротив, будто окаменел, не решаясь пошевелиться.
Он впервые видел, как эта женщина, до этого холодная и сдержанная, ломается прямо перед ним.
Женя медленно убрала ладони от лица.
Глаза её были красными, ресницы слиплись от слёз. Глубоко вздохнув, она провела рукой по волосам, пытаясь вернуть себе хоть
видимость спокойствия, но голос её всё ещё дрожал:
— Знаешь... есть воспоминания, которые режут сильнее, чем нож. Ты говоришь их
вслух — и будто снова проживаешь каждый удар, каждый крик, каждый... запах крови
и дыма.
Андрей нахмурился.
Он видел много интервью, много сломанных судеб, но сейчас чувствовал себя беспомощным.
— Вам... тяжело об этом говорить? — — Хотите... прервёмся? — осторожно
предложил он, но даже в его голосе прозвучала неуверенность.
Женя опустила руки. Глаза блестели, нижняя губа дрожала, но голос её прозвучал
твёрже, чем хотелось:
— Тяжело? — горькая усмешка скользнула по её лицу. — Каждое слово — как заноза под кожу. Каждый образ — как нож в сердце.
Ты хоть понимаешь, что я рассказываю не историю, а... похороны своей жизни?Если я остановлюсь, Андрей... я уже не продолжу. Это как сорвать повязку с раны — либо дожимаешь до конца, либо потом загноится навсегда.
Она выдохнула, опустив взгляд в пол, будто собиралась с силами.
Взгляд её был пустой, тяжёлый, словно она мысленно всё ещё оставалась там — в прошлом.
— Ты думаешь, что знаешь, что значит потерять всех? Нет, ты не знаешь... И, поверь, лучше никогда не знать.
Андрей опустил глаза на диктофон, словно пытаясь спрятать растерянность. Но всё же
собрался с силами и заговорил:
— Насколько мне известно... — он произнёс каждое имя медленно, будто проверяя реакцию,
— Дегтярев Дмитрий Викторович... Деготь.
Тихонов Сергей Аркадьевич — Ворон.
Минойский Тимур Константинович.
Черных Николай Валерьевич — Волк.
Архипов Олег Николаевич — Боец...
Пауза повисла в воздухе, как приговор.
— Они все... погибли. В девяносто первом. Это правда?
Женя не сразу ответила. Сначала опустила голову, потом, словно усилием воли,
подняла взгляд.
— Да... — голос сорвался, превратился в хрип. — Все... за один день. За несколько проклятых часов. И каждый прожитый день после этого не был подарком, Андрей. Это наказание. За то, что я дышу, а они лежат в земле.
Она судорожно втянула воздух, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Снова закурила, затянулась глубоко, будто пытаясь этим дымом заглушить боль.
— Но... — выдохнула, глядя куда-то мимо Андрея, прямо в тьму за его спиной, — это ещё не самая страшная глава в моей жизни...
Андрей слегка наклонился вперёд, чувствуя, как её слова проникают под кожу, будто холодом обжигают. Женя снова затянулась, взгляд её был прикован к пепельнице,
будто она видела там что-то далёкое, ускользающее. Медленно выпустив дым, тихо сказала, с горечью в голосе:
— Знаешь... я думала, что всё самое страшное закончилось там, на том дне. Но нет. Тогда я ещё не понимала, что впереди будет боль, которая сильнее смерти.
США, Чикаго 1991...