С любовью и ядом

Нирэлль стояла посреди их общей комнаты, освещённой только дрожащим пламенем свечи на тумбочке. Вещи разбросаны по кровати, и она торопливо собирала их в один потрёпанный рюкзак: рубашка, мантия, несколько книг, маленькая коробочка с безделушками, которые хранили память. Её движения были резкими, почти нервными, словно если замедлится хоть на миг – у неё не хватит решимости закончить начатое.

— Будет лучше, если я уеду сразу же, — пробормотала она себе под нос, сжимая лямку рюкзака так, что побелели пальцы.

Дверь заскрипела, и она вздрогнула. Джордж стоял на пороге, высокий, мрачный, с глазами, в которых смешались злость и отчаяние.

— Значит, правда, — тихо сказал он. — Ты всё-таки собираешься сбежать.

— Не сбежать, — отозвалась Нирэлль, не глядя на него, торопливо заталкивая в рюкзак очередную рубашку. — Поехать. К Эдвине.

— Как угодно называй, — его голос стал жестче. — Но по сути это предательство.

Она замерла. Медленно подняла глаза и уставилась на него.

— Предательство? Серьёзно, Джордж? Это моя бабушка. Моя единственная родня. Всё, что у меня осталось от семьи. Она умирает. И я должна быть рядом.

— Ты должна быть здесь! — резко перебил он, заходя внутрь и захлопывая дверь за собой так, что свеча затрепетала. — Здесь, где ты можешь реально помочь. Ты даже не понимаешь, насколько твои способности могут пригодиться нам на войне.

— А может, именно поэтому я и уезжаю! — выкрикнула она, чувствуя, как горло перехватывает злость. — Чтобы хоть раз в жизни не быть оружием. Чтобы побыть просто внучкой.

Джордж подошёл ближе, почти нависая над ней.

— Ты можешь позволить себе сентиментальность, а другие – нет. Люди умирают каждый день. Каждый день! И вместо того, чтобы быть рядом, ты решила отправиться к умирающей женщине, которую, прости, но ты почти не знаешь.

— Замолчи! — воскликнула Нирэлль, её голос дрогнул. — Я знаю её ровно настолько, чтобы понять: она не заслужила смерти в одиночестве. А если бы это был Фред? Если бы это был твой брат? Ты бы тоже сказал, что у тебя есть дела поважнее?

Эти слова ударили сильнее, чем заклятье. Джордж отшатнулся, но быстро оправился.

— Это не одно и то же. — Он говорил сквозь зубы. — Фред здесь. Он рядом. А твоя бабушка... — он махнул рукой, — она в другой стране.

— Но она моя бабушка! — выкрикнула Нирэлль. — Ты не понимаешь, каково это – когда у тебя почти ничего не осталось. Эдвина – единственное, что связывает меня с отцом, с прошлым, с семьёй, которую я потеряла. Если я не буду рядом, я никогда себе этого не прощу.

— А мы? — Джордж вдруг понизил голос, но в нём прозвучала боль. — Ты подумаешь о нас? О тех, кто тебе доверился? Ты оставляешь не только меня. Ты оставляешь Фреда, Джинни, Рона, Гарри. Всех, кто верит, что мы держимся вместе. Ты правда думаешь, что после этого мы сможем смотреть на тебя так же?

— Ты несправедлив, — выдохнула она, отворачиваясь, чтобы спрятать слёзы. — Ты хочешь, чтобы я выбрала между вами и ней. Но это нечестно.

— Жизнь вообще нечестная, — резко бросил он. — Но мы хотя бы стараемся бороться. А ты... ты просто уходишь.

Она обернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Если для тебя это так важно... может, нам стоит расстаться.

Эти слова повисли в воздухе, как нож, готовый упасть. Джордж побледнел, но почти сразу мотнул головой.

— Нет, — глухо сказал он. — Не говори так. Ты не понимаешь, что несёшь.

— Я прекрасно понимаю. — Она шагнула к нему, её голос дрожал, но был твёрдым. — Ты не сможешь принять мой выбор. А я не смогу отказаться от Эдвины. Значит... нам лучше отпустить друг друга сейчас.

— Нет! — он схватил её за запястья, но тут же ослабил хватку, словно боялся сломать. — Мы переживём это. Мы всегда переживали.

— Не всё можно пережить, Джордж. — Она выдернула руки, отступая. — Иногда выбор убивает всё вокруг.

Несколько секунд он молчал, тяжело дыша. Потом сел на край кровати, уставился в пол. Его плечи дрожали, но голос прозвучал неожиданно тихо, почти безжизненно:

— И в итоге, ты всё равно выбрала семью.

Нирэлль закрыла глаза. Рюкзак остался недозаполненным на кровати, свеча догорала, и казалось, что в комнате стало холоднее, чем когда-либо.

— Мне жаль. Может, с самого начала нам было не суждено встретиться? Посмотри сам. — её голос дрожал, но она пыталась говорить твёрдо. — Твоя семья презирает таких, как я. Моя семья презирает таких, как ты. Мы не пара друг другу, Джордж.

На глаза вновь накатывались слёзы, а дыхание становилось всё более прерывистым.

— Мне кажется, что может... я вообще никогда не любила тебя. — слова давались тяжело, словно каждая буква обжигала. Но в голове звучало совсем иное: «Пожалуйста, ты не заслуживаешь такую, как я, Джордж. Расстанься со мной».

Джордж вскинул голову, словно его ударили. В его глазах мелькнуло столько боли, что сердце Нирэлль едва не сжалось от собственной же лжи.

— Хорошо. Отлично. — его голос звучал низко и глухо. Он поднялся с кровати резко, будто отталкиваясь от её слов, и направился к двери. — Собирай свои вещи и уходи.

Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью так, что в комнате задребезжали стекла.

Нирэлль рухнула на пол, наконец поддавшись эмоциям. Рыдания сотрясали её плечи, она закрыла лицо руками, не в силах остановиться. Сердце рвалось наружу, будто пытаясь вернуть его обратно, но разум шептал, что так будет лучше. Она говорила себе, что защищает его от себя, от своей судьбы, от своей семьи. Но вместо облегчения чувствовала пустоту.

Джордж шёл по коридору, стараясь дышать ровно, но каждый шаг отдавался эхом в голове. Он чувствовал, как будто внутри что-то вырывают с мясом, оставляя только пустоту и глухую боль.

Он вышел на кухню, но там было пусто. Он сел за стол, уставившись в пустую кружку, и только тогда понял, что руки у него трясутся. Казалось, что воздух стал тяжелее, что даже дышать больно.

«Не любила... никогда...» — слова Нирэлль эхом звучали в ушах. Он хотел убедить себя, что она сказала это лишь в запале. Что она пыталась защититься. Но в тот же момент в груди поднялась ярость: как она могла? После всего, что они пережили? После того, как он впервые поверил, что кто-то может видеть его не как одного из близнецов, а как Джорджа?

Он уткнулся руками в волосы и закрыл глаза. Слёзы, которые он не позволял себе при других, медленно скатились по щекам. Скинул со стола кружку, которая опустилась на пол с громким треском.

А наверху, в их комнате, Нирэлль лежала, свернувшись калачиком на полу. Холод каменного пола пробирал до костей, но она не двигалась. Внутри будто не осталось сил даже на то, чтобы встать.

Она вспомнила все их маленькие моменты – как он приносил ей шоколадки когда её заставили подтягивать его по предметам, их первые ссоры, те разговоры, как он заставлял её смеяться, когда мир рушился вокруг. Его руки, всегда тёплые, всегда уверенные. Его взгляд, который был для неё домом.

И теперь – пустота.

Она знала, что своими словами только что разрушила всё. Но иного выхода у неё не было: если она уйдёт к Эдвине, а он будет ждать её здесь, то он сломается от неизвестности. А если останется – то убьет и его, и его семью, и Эдвину. Выбор был очевиден.

Внутри рвалась душа. Она чувствовала себя предательницей в любом случае.

Джордж поднялся спустя час. Он снова пошёл по коридору к их комнате, но не решился войти. Он стоял перед дверью, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки.

«Скажи, что ты не это имела в виду. Скажи хоть слово. Дай мне хоть знак, что всё ещё можно вернуть».

Но за дверью стояла тишина.

Он коснулся ладонью холодного дерева, а потом опустил руку и ушёл.

Ночь выдалась долгой для них обоих. Она – в комнате, застывшая в собственной вине и страхе, и он – внизу, потерянный, с болью, которую не мог заглушить ничем.

И каждый из них молился про себя, чтобы утро оказалось просто дурным сном.

***

Нирэлль сидела во дворе дома поздней ночью, дожидаясь родителей. Патронуса она уже отправила, теперь оставалось только ждать. Холодный воздух щипал щеки, но качели раскачивались медленно и мягко, словно баюкали её, и это немного успокаивало. Взгляд девушки был прикован к кусту цветов, который вопреки зиме всё ещё сохранял в себе какую-то тайную красоту.

Она не заметила шагов, пока кто-то не подсел рядом.

— Ты в порядке, дорогая? — мягко, почти шёпотом, прозвучал голос Молли.

— Что?.. — Нирэлль вздрогнула, быстро кивнула. — Да, всё хорошо. А почему вы ещё не спите?

— Хотелось попрощаться с тобой. — Молли улыбнулась устало, но тепло. — Знаю, ты уезжаешь ненадолго и скоро вернёшься... но мне хотелось сказать тебе пару слов.

Нирэлль замерла. Сжала пальцы в узле на коленях, но осталась сидеть.

— Признаюсь честно, я не взлюбила тебя и Тео при первой встрече. — начала Молли, глядя куда-то вдаль. — Ты была так похожа на Агату, а он... в нём было что-то от Эмилии и Энтони. Я сразу же узнала эту фамильную строгость, холодность. Мне казалось, вы – их отражения. — Она тяжело вздохнула. — Было неправильно плохо думать о вас только потому, что вы родились не у тех людей.

Молли повернула к ней лицо, мягкое в свете догорающих фонариков.

— Но с тобой что-то было иначе. Ты смотришь на людей не так, как они. А когда я узнала, чья ты дочь... — её губы дрогнули в улыбке. — Я поняла, кого ты мне напоминаешь.

Нирэлль чуть вздрогнула, сердце сжалось.

— Твои ярко-зелёные глаза... Мерлин, как вы похожи. — Голос Молли стал тише. — Я была счастлива познакомиться с дочерью такого прекрасного человека.

— Вы... вы хорошо знали его? — почти неслышно спросила Нирэлль.

— Не так, — кивнула Молли, улыбнувшись своим воспоминаниям. — Но этого было достаточно. Он был человеком, который умел появляться в самый нужный момент. Знаешь, как родился Перси? Мы тогда отдыхали в лесу, и вдруг у меня начались схватки. Трансгрессировать было невозможно, Артур оставил машину вдалеке, да ещё и огневиски немного перебрал. — Она усмехнулась, качнув головой. — И вдруг откуда ни возьмись – твой отец. Он услышал нас и без лишних слов отвёз меня в больницу. Хотя совсем не умел водить и его могли посадить. Всё сделал с таким спокойствием и добротой, будто это было само собой разумеющееся. Я до сих пор помню его глаза.

Слёзы, предательские и горячие, защипали Нирэлль. Но губы тронула слабая улыбка.

— Кажется, я догадываюсь, почему ты так резко решила уехать. — Молли посмотрела на неё чуть печально, но без осуждения.

— Пожалуйста... — Нирэлль выдохнула, голос сорвался. — Не говорите Джорджу. Я не могу подвергнуть вас опасности. Не после того, как вы приютили меня.

— Нирэлль. — Молли обняла её за плечи, прижимая к себе так, как обнимают только матерью. — Милая девочка. Ты принесла в наш дом не опасность, а свет. И даже если сама в это не веришь – Джордж увидел его первым.

— Он никогда не простит меня. — горько прошептала Нирэлль, закрывая лицо ладонями. — Я наговорила ему столько гадостей, лишь бы он не ждал меня здесь. Не знаю, вернусь ли я вообще сюда.

— Ну... — Молли улыбнулась мягко, с той самой теплотой, от которой в груди становилось легче. — Если ты думаешь, что он способен перестать любить тебя только потому, что вы поссорились... значит, ты плохо знаешь моего сына.

Нирэлль всхлипнула, а Молли чуть крепче сжала её плечо.

— Дорогая, любовь – это не только радость. Это ещё и борьба. За себя, за него, за то, что вы вместе.

Нирэлль подняла на неё глаза, полные слёз, и впервые ощутила, как слова чужой матери обжигают теплом куда сильнее, чем её собственные воспоминания о доме.

В этот момент вдалеке послышался гул трансгрессии. Девушка вздрогнула, сжала ремень рюкзака.

— Твои родители? — тихо спросила Молли.

Нирэлль кивнула.

— Тогда иди. Но помни: в этом доме тебе всегда рады. И, если ты позволишь... я всегда буду рада называть тебя дочерью.

Слёзы окончательно прорвались, но Нирэлль всё же обняла Молли, крепко, почти судорожно.

— Спасибо... — прошептала она, и в этом слове было всё.

Молли лишь мягко погладила её по волосам и отстранилась, улыбнувшись сквозь печаль:

— Иди, дорогая. И возвращайся.

Нирэлль встала, поправив лямку рюкзака на плече. На мгновение её шаги замерли, и она подняла голову к окну их комнаты – того места, где недавно ещё лежали их общие вещи, где ссорились и мирились, где делились тишиной и украденными взглядами. За стеклом всё было темно, но сердце кольнуло мыслью: «А вдруг он проснётся?»

Она глубоко вдохнула морозный воздух и шагнула прочь, растворяясь в ночи.

В то же время, Джордж резко распахнул глаза. Ему показалось, будто что-то оборвалось – слишком тихо, слишком пусто. Он привстал на диване, протёр лицо и прислушался. Обычно её дыхание было рядом – ровное, едва слышное. Но теперь... ничего.

Сердце стукнуло быстрее. Он вскочил, босыми ногами ступая по холодному полу, и, не включая свет, подбежал к их кровати. Этой ночью они решили уснуть раздельно. Пустая. Рюкзака не было. Подушка холодна.

— Нет, — выдохнул он, словно удар в живот.

Он сорвался с места и, едва накинув куртку, вылетел в коридор. Скрипнула лестница, стукнуло сердце. Он распахнул дверь дома и выбежал на улицу, где дыхание тут же превратилось в белый пар.

И лишь одна фигура ждала его у калитки.

— Мам?.. — голос его сорвался. — Где она?

Молли стояла, кутаясь в шаль, и смотрела на сына с такой жалостью, какой он не видел никогда.

— Она уже уехала, Джордж, — мягко, но твёрдо произнесла она. — Прости, дорогой.

Джордж застыл, не находя воздуха. Его пальцы сжались в кулаки, будто он мог удержать её силой воли, вернуть одним только упрямством. Глаза защипало, но он лишь покачал головой, делая шаг вперёд, будто ещё надеялся увидеть её силуэт на дороге.

— Я должен был... я мог её остановить... — глухо выдавил он, но голос предательски дрогнул.

Молли шагнула к нему и крепко обняла, но он стоял деревянный, напряжённый, как пружина.

— Иногда любовь – это не хватать, а отпускать, — шепнула она. — Но я знаю: ей больно так же, как и тебе.

И в тишине ночи Джордж впервые позволил себе выдохнуть сдавленный звук, похожий на стон. Всё, что у него было, растворилось в холодном воздухе, уехало прочь – в ночь, в неизвестность.

***

Нирэлль сделала шаг внутрь квартиры Эдвины. Здесь пахло лавандой, воском и чем-то до боли родным. Высокие окна впускали бледный утренний свет, и он отражался от белых стен и фарфоровых безделушек на полках. Простор, лёгкость, тишина. Но в этой тишине чувствовалась особая строгость: аристократическая выправка дома, где даже мебель словно стояла по струнке.

Нирэлль осторожно поставила рюкзак у двери и прошла вперёд, сердце её колотилось так, что гул отдавался в висках.

В гостиной она наконец увидела её. Эдвина сидела в инвалидном кресле у огромного окна, за которым утопал Париж – крыши, дымки и далекий звон колоколов. Её спина была прямая, голова высоко поднята, как и всегда, но руки на колёсах кресла выглядели тоньше, чем Нирэлль помнила.

Сердце девушки болезненно сжалось.

— Бабушка...? — выдохнула она, и в голосе прозвучала детская мольба.

Эдвина вздрогнула, резко развернув кресло. На секунду в её глазах отразилось неверие, словно она видела призрак.

— Нирэлль! — ахнула она. — Mon Dieu... что ты здесь делаешь, глупая девочка? Почему ты не в Британии!?

Нирэлль не выдержала и бросилась к ней. Слова сами хлынули наружу, сорвав все заслоны. Она вывалила всё – про то, как её родители давили, как они грозили, как шантажировали; как с Джорджем они ссорились снова и снова, как он умолял её остаться, как она всё равно выбрала уход. Она говорила о том, что в её душе словно стоял пожар – и там было и желание быть рядом с ним, и долг перед семьёй, и страх, и отчаяние.

— И... я ушла, — сорвалось с её губ. Голос дрогнул, и слёзы застилали глаза. — Я ушла, не попрощавшись. Я... я причинила ему столько боли, бабушка. Он не заслуживал этого. Он смотрел на меня так... будто я предала его. А я... я и правда предала.

Её ноги подкосились, и она рухнула на ковёр перед креслом. Рыдания сотрясали плечи. Она закрыла лицо ладонями, как маленькая, беспомощная девочка, которая ищет укрытия от всего мира.

— О, mon cher... — только и прошептала Эдвина, и её голос был удивительно мягким.

Она подкатила кресло ближе, осторожно, сдерживая дрожь в собственных руках. Нирэлль подняла глаза – и, увидев в них ту самую теплоту, которой ей не хватало всё это время, разрыдалась сильнее.

Она уткнулась головой в колени бабушки, обхватив её за талию, будто хотела раствориться в этом объятии. Эдвина медленно опустила ладонь на её волосы и начала гладить их, как когда-то в детстве, когда Нирэлль просыпалась от кошмаров.

— Ты не причинила ему зла потому, что ненавидела, — прошептала Эдвина, склонившись чуть ниже, так что её голос прозвучал почти как колыбельная. — Ты причинила ему боль потому, что сама была заперта в клетке. Это не одно и то же, ma petite.

Нирэлль всхлипнула, уткнулась лицом ей в колени и вцепилась пальцами в ткань пледа, словно боялась, что её снова оторвут от этого единственного тихого пристанища.

— Господи, зачем я только появилась в твоей жизни? — выдохнула Эдвина глухо, её тонкие пальцы дрожали, пока она продолжала гладить внучку по волосам. — Всё, что я приношу – это боль. — На мгновение она крепче сжала губы, чтобы не сорваться в плач. — Если бы ни я, ни моя дурацкая болезнь... ты бы была сейчас с ним. Ты не бросила бы его, не сбежала в Париж. Ты была бы счастлива.

Нирэлль резко подняла голову. В её глазах стояли слёзы, но в них же горел упрямый огонь, которого Эдвина так давно не видела.

— Не смей так говорить, — шепнула она хрипло, но решительно. — Ты – единственное настоящее, что у меня осталось. Ты – мой дом. Если бы не ты... я бы просто сломалась ещё тогда, в Хогвартсе.

Эдвина нахмурилась, но её глаза затуманились.

— Но, cherie...

— Нет! — Нирэлль мотнула головой и схватила её за руки, крепко-крепко, будто от этого зависела их жизнь. — Я ушла не потому, что ты для меня обуза. А потому что мир вокруг нас был обузой. Ты дала мне силы молчать, когда хотелось кричать. Ты дала мне семью, когда моя настоящая исчезла. — Она вдохнула дрожащим ртом и уткнулась лбом в ладони бабушки. — Я люблю тебя, бабушка. И никогда не позволю тебе думать, что ты отняла у меня счастье. Ты сама его мне подарила.

Тонкая улыбка дрогнула на устах Эдвины, но в глазах сверкнули слёзы, и впервые за долгое время старуха позволила себе всхлипнуть вслух.

— О, ma petite fille... — выдохнула она, поглаживая внучку по щекам. — Ты... сильнее, чем думаешь. И если он действительно любит тебя, как ты его... он простит. Когда придёт время.

— А если нет? — сдавленно спросила Нирэлль. — А если слишком поздно?

— Тогда... — Эдвина выпрямилась в кресле, её лицо озарилось какой-то тихой решимостью, — ты всё равно найдёшь путь. Потому что у Питчеров никогда не было лёгких дорог, но всегда были сильные сердца.

Она коснулась подбородка внучки и заставила её поднять глаза.

— А сейчас – пообещай мне, что не будешь грызть себя изнутри. Ты заслуживаешь большего, чем вина.

Нирэлль дрожащими губами прошептала:

— Обещаю.

И впервые за весь этот день ей стало чуть легче дышать.

***

Дни тянулись мучительно медленно, словно годы. Наступила весна – время, которое Нирэлль всегда ненавидела. Весна напоминала ей не о пробуждении жизни, а о боли. Прошлой весной она жила в страхе, что брат и её близкие друзья отвернутся от неё навсегда. Эта весна принесла ей другую муку – разлуку с человеком, которого она любила всем сердцем.

Её жизнь превратилась в череду одинаковых дней. Она вставала утром и помогала Эдвине: выводила её на прогулку по узким улочкам французского городка, убирала в доме, готовила еду. День за днём это напоминало бесконечный «день сурка». Но самым страшным было не это. Самым страшным было видеть, как Эдвина угасает на глазах.

Несколько раз старушка пыталась уйти из жизни – слишком болезненно было для неё чувствовать себя обузой. Каждая такая попытка обрывалась криком и отчаянием Нирэлль, которая буквально вырывала из её рук нож или поднимала её после того, как та, потеряв силы, падала на пол. После очередного происшествия Эдвина опускалась на колени перед внучкой, дрожащими руками хватала её за ладони и сквозь слёзы умоляла простить.

— Прости меня, ma chère... Я не хотела, чтобы ты всё это видела. Я не хотела превращать твою жизнь в ад...

Но Нирэлль каждый раз поднимала её и шептала сквозь рыдания:

— Ты – моя семья, бабушка. Ты – всё, что у меня осталось. Я не оставлю тебя, слышишь? Никогда.

Она обнимала её, прижимала к себе, словно пыталась удержать силуэт, который постепенно растворялся в воздухе.

В то же самое время, далеко в Англии, Джордж тоже умирал. Не телом – душой. Он перестал нормально спать: ночи проводил, ворочаясь в постели, ловя в темноте силуэт Нирэлль, который, казалось, вот-вот мелькнёт у двери. Еда потеряла вкус. Смех, казавшийся всегда лёгким, теперь рождался тяжело, через силу.

Он выходил в сад тётушки Мюриэль, делал несколько шагов среди пробуждённых деревьев, и ему чудилось, что где-то за кустами скрывается её фигура, лёгкая и молчаливая, как всегда. Он ловил эти тени, оборачивался, но там никого не было.

Особенно тяжело было смотреть на цветы. В саду распустились белые камелии. Их аристократическая нежность, их хрупкость и символ вечности чувств больно резали сердце. В каждом лепестке он видел Нирэлль: её тонкие пальцы, её мягкий, почти невесомый шаг, её молчаливый, но такой красноречивый взгляд.

Даже вещи напоминали о ней. Кружки, из которых она пила чай, стояли на полке, и каждый раз Джорджу чудилось, что, если взять одну из них, она непременно подойдёт, возьмёт вторую, улыбнётся уголком губ и молча опустится рядом. Он помнил, как она мыла эти кружки, как он подходил сзади и утыкался носом в её шею, заставляя её смущённо отстраняться, но при этом не прятать улыбку.

Теперь всё это казалось кошмарным сном. Она ушла. Он не смог удержать её.

Однажды весенним вечером Эдвина подозвала Нирэлль к себе. Они сидели на террасе, где тёплый воздух Франции был наполнен ароматом жасмина. Внучка подавала ей чай, но старушка слегка отодвинула чашку.

— Нирэлль, — её голос звучал мягко, но в нём была сталь. — Я устала видеть тебя такой. Ты словно несёшь на плечах весь мир. Ты всё время грустная, словно сама умираешь вместе со мной.

Нирэлль нахмурилась и опустила глаза в кружку.

— Я не могу иначе, бабушка. Без него... без Джорджа всё кажется пустым. Но и оставить тебя я не могу. Ты же знаешь.

Эдвина протянула руку, дотронулась до её щеки.

— Я знаю. Но если ты продолжишь жить так, ma chère, то я умру раньше, чем нужно – от чувства вины. Я не хочу быть причиной того, что твоя душа угаснет.

Нирэлль прикусила губу.

— Тебе нужно принять лекарства. Я схожу за ними. — она встала и прошла на кухню, стремительно избегая этой темы.

Тем временем, в Англии, за ужином у Мюриэль, Молли тихо отставила вилку и посмотрела на Джорджа. Его взгляд был устремлён в пустоту.

— Джордж, милый, — мягко сказала она, и её голос прозвучал так же, как голос Эдвины во Франции. — Я устала видеть тебя таким. Ты словно потерял свет в глазах.

Джордж моргнул и попробовал улыбнуться, но вышло натянуто.

— Всё в порядке, мам.

— Нет, не в порядке, — покачала головой Молли. — Я твоя мать, я вижу. Ты держишь всё в себе, и это тебя убивает.

Он уставился на руки.

— Если я скажу... — тихо произнёс он, — если я хоть слово произнесу, я снова услышу её голос в своей голове. Я снова увижу её. И мне будет хуже.

Молли тяжело вздохнула и положила ладонь на его руку.

— Может быть, но если ты будешь молчать, ты потеряешь и себя. А я не вынесу смотреть, как мой сын медленно гаснет.

В этот вечер, в разных странах, две женщины – Эдвина и Молли – произнесли одни и те же слова разным людям, связанным одной любовью.
И Нирэлль, и Джордж сидели, сжав руки в кулаки, и понимали, что их боль разделена пополам, но расстояние всё равно делает её невыносимой.

Ночь в Англии была прохладной и ясной. Джордж вышел в сад, где всё вокруг будто затаило дыхание. Тишина, только где-то ухала сова и мягкий ветерок тронул листья яблони. Он поднял голову вверх, к звёздам, и ощутил болезненный укол в сердце.

Каждая из этих звёзд напоминала ему её глаза. Он помнил, как светились они, когда она смеялась над его шуткой, как отражали пламя камина или лунный свет в библиотеке. Теперь же, глядя на бескрайнее небо, он шептал сам себе:

— Где ты, Нирэлль? Ты видишь сейчас это же небо? Жива ли ты?

В то же самое время, во Франции, лёгкий розовый свет рассвета разливался по небу. Нирэлль сидела у окна, держа в руках чашку чая, и смотрела, как солнце медленно выползает из-за горизонта. В комнате было тихо, только лёгкое посапывание спящей Эдвины в соседней спальне.

И ей вдруг показалось, что этот рассвет – ответ Джорджа. Что пока он смотрит на звёзды, она смотрит на то же самое небо, только в другом облике.

Она прижала ладонь к холодному стеклу.

— Ты, наверное, тоже смотришь, Джордж... Я чувствую тебя.

Каждую ночь, она слушала радио. И надеялась, что не услышит его имя.

***

Нирэлль осторожно вошла в комнату, неся на подносе завтрак: кувшин с водой, маленькую тарелку фруктов и лекарства. Эдвина уже давно не могла подниматься – каждое движение давалось ей с трудом, и даже во сне старушка часто ворочалась, бормоча имена. Мужа. Сына. И ещё одно – странное, чужое, но повторявшееся вновь и вновь: Андреа.

Нирэлль всегда думала, что это какая-то подруга юности или дальняя родственница. Но теперь, слушая, как бабушка бессвязно шепчет это имя, у неё в груди нарастало беспокойство.

Она присела на край кровати и осторожно коснулась плеча женщины. Эдвина приоткрыла глаза, и в них мелькнуло то ли узнавание, то ли воспоминание.

— Моя Андреа... — прошептала она и медленно улыбнулась.

— Бабушка, это я, Нирэлль, — тихо сказала девушка, с болью в голосе.

Эдвина моргнула, будто не расслышав, и вдруг нахмурилась:

— Ты изменилась, милая. Совсем изменилась... Но глаза... — она прищурилась. — У тебя были голубые. А теперь – зеленые. Глаза твоего брата.

В тот же миг стакан дрогнул в руках Нирэлль, и она выронила его. Стекло разлетелось на мелкие осколки, вода впиталась в ковёр.

— Бабушка... Андреа – это твоя дочь? — спросила она дрожащим голосом.

Старушка хрипло рассмеялась, но смех перешёл в усталую усмешку.

— Почему ты обращаешься ко мне так? Я же твоя мама, глупышка... — её голос сделался мягким, но безумным. — Ты красавица. Так похожа на своего отца...

По морщинистой щеке скатилась слеза.

— Ах, мой Райан... — Эдвина тяжело вздохнула, и дыхание её стало прерывистым. — Как же я любила его. И он любил меня. Мы решили пожениться, но мой отец был против... и всё же Райан каждую ночь стоял под окнами, пока папа не дал благословение.

— У вас была красивая свадьба? — сдавленным голосом спросила Нирэлль.

— Самая красивая... Шёлковое платье, фата, длинный шлейф. И он – в чёрном костюме, такой гордый. — глаза Эдвины затуманились, в них зажглась искра воспоминаний. — Но потом... что-то случилось. Я не могу вспомнить. И он умер... от сердечного приступа.

Нирэлль уставилась на осколки на полу. Сердце её сжималось.

— Наша жизнь перевернулась... — прошептала Эдвина. — Но почему – я не помню...голова болит.

Девушка собрала в кулак всё своё самообладание.

— Тебе нужно выпить лекарства и отдохнуть. Ладно? Тебе нельзя себя изводить.

Старушка едва заметно улыбнулась.

— Конечно, ma douce fille [моя милая доченька]. Всё ради тебя.

Она послушно выпила таблетки и вскоре провалилась в сон.

Нирэлль осталась сидеть на краю кровати, пытаясь осознать услышанное. Мысли путались. Но сложить два плюс два было несложно: у Эдвины была дочь. Андреа. И она умерла. Райан не смог пережить её смерть. Эдвина вытеснила эти воспоминания из сознания.

Позже, собирая осколки стакана и выбрасывая их в мусор, Нирэлль заметила на кухонной полке альбом. Он был старый, в кожаном переплёте, и пах пылью. Девушка никогда не видела его раньше.

Открыв, она погрузилась в чужую жизнь. Вот Эдвина и Райан – молодые, влюблённые. Вот свадебные фото: она в белом, он с горящим взглядом. Следующие страницы – с Дэвидом, её отцом. А дальше... пустота. Ни одной девочки.

Нирэлль уже хотела закрыть альбом, как вдруг на последней странице взгляд её зацепился за странную фотографию. Эдвина обнимала юную девушку с блондинистыми волосами. Но улыбки на лицах не было. Лицо девочки опухшее, заплаканное, в её глазах застыл ужас и пустота. Это было единственное свидетельство её существования.

Нирэлль дрожащими пальцами провела по глянцевой бумаге. Имя Андреа теперь стало реальностью.

На следующий день, оставив Эдвину под присмотром соседки, девушка отправилась в архив. Огромное серое здание, коридоры с высокими потолками и запах старой бумаги.

Едва она вошла, к ней подошёл худощавый мужчина с усами и вельветовым пиджаком.

— Bonjour, chère dame. Je m'appelle M. Reynolds. Comment puis-je vous aider? [Здравствуйте, милая дама. Я – мистер Рейнольдс. Чем могу помочь?]

— Bonjour... — неуверенно начала Нирэлль. — je dois trouver des informations sur une personne décédée de longue date. [Здравствуйте, мне нужно найти информацию о человеке, который давно умер.]

Он прищурился.

— Англичанка?

— Что меня выдало? Акцент? — иронично бросила она.

— Одежда, — усмехнулся он. — Ну что ж. Имя?

— Андреа... Андреа Питчер. Предположительно, я её племянница.

— Хм, — пробормотал он и повёл её по коридору.

Они вошли в зал, где вдоль стен громоздились папки и каталоги. Рейнольдс с профессиональной сноровкой стал просматривать документы. Минуты тянулись мучительно медленно.

И наконец он вытащил тонкую папку.

— Так-так... Андреа Питчер. Дата смерти – 30 марта 1974 года.

Нирэлль побледнела. За четыре года до её рождения. Рейнольдс нахмурился, читая дальше.

— О, бедная девочка... — он покачал головой. — В пятнадцать лет она пережила групповое изнасилование. Через два года... застрелилась.

— Нет... — выдохнула Нирэлль, отступая на шаг.

Мужчина протянул ей папку. И она увидела перед собой документ.

Запись акта о смерти

Имя: Андреа Нирэлль Питчер
Дата рождения: 17 июля 1957 года
Дата смерти: 30 марта 1974 года
Возраст на момент смерти: 17 неполных лет
Причина смерти: Огнестрельное ранение.
Квалификация: самоубийство.

Сердце Нирэлль сжалось. Впервые она видела имя «Нирэлль» не в своих документах, а на чужих. И вдруг поняла: её собственное имя – это память. Молчаливое напоминание о девушке, о которой никто не говорил. О её тёте. О мёртвой тени. Её назвали в честь сестры отца.

Домой Нирэлль пришла опустошённая, будто мир рухнул прямо у неё под ногами. Поблагодарив соседку за присмотр, она опустилась на колени у кровати бабушки и взяла её холодные, слабые руки.

— Бабушка, ты меня узнаешь? — прошептала она почти умоляюще.

— Конечно, Нирэлль, — забеспокоилась Эдвина, пытаясь приподняться. — Что случилось? Ты выглядишь... подавленной.

Иногда её разум утекал в бред, но в этот раз взгляд Эдвины был ясным, тяжелым, будто она чувствовала, что разговор будет ранить их обеих.

— Я всё знаю, — сказала Нирэлль, чувствуя, как голос дрожит. — Про Андрею.

Эдвина напряглась и застыла. Её дыхание сбилось, и только через миг она прикрыла рот ладонью, а слёзы хлынули сами.

— Андреа?.. — её голос сорвался.

— Почему вы не говорили о ней раньше? — с надрывом спросила Нирэлль. — Ни папа, ни ты, ни кто-либо другой. Всё будто стёрто из памяти.

В комнате воцарилось тягучее молчание. Эдвина не спешила отвечать. Лишь тихое тикание часов на стене и её прерывистое дыхание нарушали тишину.

— Моя малышка едва не умерла при родах, — наконец заговорила она, глядя куда-то мимо внучки, в прошлое. — Врачи чудом спасли её. Но через семнадцать лет... она решила сама отнять у себя жизнь.

Слёзы текли по её щекам. Каждое слово будто разрывалось на острых осколках боли.

— Когда ей было пятнадцать, они с Дэвидом гуляли. Он встретил друзей и попросил её идти домой одной. Было поздно... И мужчины... — её голос дрогнул, и она закрыла глаза. — Они надругались над моей малышкой.

Нирэлль зажала рот руками, чувствуя, как дыхание застряло в горле.

— Она больше не могла вернуться, — продолжала Эдвина, будто ей необходимо было выговорить всю эту страшную правду. — Не могла выйти даже из комнаты. Она медленно сходила с ума, ей снились кошмары и она просыпалась с криками. Дэвид винил себя. Я думаю, он винил себя до самой смерти. А она... она больше не могла говорить даже с родным отцом и братом. Она боялась всех мужчин.

— И чувствовала к себе отвращение? — едва слышно спросила Нирэлль. — Поэтому сожгла все фотографии?

— Да, — выдохнула Эдвина. — Я успела сохранить одну, но и там моя малышка уже была... не своей. Сломанной. Она больше не могла жить так. Однажды... она застрелилась.

Женщина зарыдала, прикрыв лицо руками.

— Райан... он не смог этого вынести. Они были очень близки. Для него это был удар в самое сердце. И оно просто... не выдержало.

Слова тонули в слезах, но каждое проникало в Нирэлль глубже, чем нож.

— На самом деле, Андреа была любима всеми, — продолжала Эдвина сквозь рыдания. — Я не знала ни одного человека, кто ненавидел бы её.

Нирэлль сидела, онемевшая, и лишь сжимала руку бабушки, чувствуя, как в голове встаёт цепочка событий. Впервые всё начало складываться.

Вот оно...

Теперь ей стало ясно, почему Агата выбрала именно это обвинение для Дэвида. Почему она приказала Пэнси сказать, что отец домогался до неё. Не просто ложь, а тщательно выстроенный, садистски выверенный удар.

Ведь история Андреи была самой страшной раной семьи. Темой, о которой никто не смел произносить ни слова.

И Агата знала. Она знала, куда ударить, чтобы сломать всё. Чтобы каждое слово оскорбления звучало убедительно. Чтобы чужие уши поверили, не сомневаясь. Чтобы память о погибшей Андрее стала оружием против Дэвида.

Нирэлль вздрогнула от этого понимания.

Насколько сильно нужно ненавидеть человека, чтобы превратить семейную трагедию в инструмент убийства?

Она никогда не считала свою мать мягкой или доброй. Но только сейчас поняла глубину её ненависти. Эта ненависть была хищной, расчетливой, ледяной. Настолько сильной, что Агата без малейшего сомнения использовала смерть невинного человека, чтобы уничтожить мужа.

Нирэлль прикрыла рот рукой и почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она ненавидела весну.