С любовью и ядом

Январь, 1985 год.

Семья Нотт устраивала рождественский приём, пригласив всех своих соседей. Семья Питчер была не исключением.

Все знали, что пять лет назад Энтони Нотт лишился жены – она умерла при родах, оставив ему единственного сына, Теодора. В этом году мальчику исполняется пять, и впервые отец решил взять его на подобное мероприятие.

— Дэвид Питчер, рад видеть тебя здесь, дружище, — тепло, но сдержанно произнёс Энтони, пожимая руку. — Миссис Питчер.

— Мистер Нотт, — улыбнулась Агата, грациозно кивая.

— Мы были рады получить твоё приглашение, — сказал Дэвид. — Недавно как раз вспоминали о тебе.

— Неужели? Приятно, — взгляд Энтони скользнул по Агате чуть дольше, чем требовал этикет. — Кстати, познакомьтесь с моим сыном, Теодором.

— Добрый день, — тихо отозвался мальчик, не поднимая глаз выше уровня их рук.

— Какой милый, — улыбка с лица Агаты на миг исчезла, но тут же вернулась, отточенная, как и положено хозяйке дома. — А это наша дочь Нирэлль. Не хотите поиграть вместе?

Теодор бросил взгляд на отца, словно спрашивая разрешения. Кивок Энтони стал ответом.

— Я буду рад, — произнёс он почти шёпотом.

Агата наклонилась к дочери, под видом того что поправляет бант.

— Пойдёшь с ним, ясно? Защищай, если кто обидит. И не облажайся, — прошептала она, прежде чем отпустить.

Нирэлль сглотнула, но протянула руку к Тео.

— Пойдём. Я видела тут сад с качелями.

Тео вложил в её ладонь свою маленькую, неожиданно тёплую руку, и они вдвоём побрели по каменной дорожке в сторону сада. Первые минуты молчали. Даже когда качели заскрипели под их весом, слов не было – только холодный зимний воздух и редкие хлопья снега, садящиеся на их волосы.

Тео был пухленьким мальчиком с мягкими кудрями, которые, казалось, падали ему в глаза специально, чтобы скрыть их выражение.

— Часто твой отец устраивает такие приёмы? — наконец спросила Нирэлль, раскачиваясь вперёд-назад.

— Нет. По крайней мере, меня раньше не заставляли на них появляться до моего пятилетия. Сегодня – первый раз.

— Но мама сказала, что тебе только четыре, — моргнула она.

— Удивительно, не правда ли? — Тео чуть усмехнулся, как будто в его возрасте уже можно было устало иронизировать.

— Ты хорошо разговариваешь для своего возраста, — заметила она. — Моя мама заставляет меня читать много книг, чтобы быть... как она говорит... красноречивой.

— Понятно. А я слышал, что ты хорошо играешь на пианино.

— Кто тебе сказал?

— Отец. Он часто говорит про соседскую девочку Питчеров. И... что хотел бы, чтобы его сын был таким же талантливым.

Нирэлль на секунду растерялась.

— О... Мне жаль.

— Ничего. Я привык, — Тео пожал маленькими плечами. — Думаю, он... недолюбливает меня с самого рождения.

Она нахмурилась.

— Но разве так бывает? Он же твой папа.

— Бывает, — просто сказал он, глядя куда-то в снег. — Особенно если ты напоминаешь ему о чём-то... что он хотел бы забыть.

Нирэлль хотела спросить, о чём именно, но в этот момент из дома донёсся звон колокольчика, зовущий гостей к столу. Тео легко спрыгнул с качелей и протянул ей руку.

— Пойдём. Они не любят, когда опаздывают.

И пока они возвращались в дом, ей вдруг показалось, что она уже успела понять в этом мальчике больше, чем кто-либо в его собственном доме.

***

Март, 1985 год.

Дом наполнялся запахом свежеиспечённых булочек и смехом, который разносился по всем комнатам. Маленькая Нирэлль, в мягком шерстяном платье кремового цвета, с растрёпанными светлыми кудрями, сидела на полу в гостиной, окружённая целой армией игрушек: деревянная лошадка, тряпичная кукла в зелёном платье, миниатюрный чайный сервиз, который отец привёз ей из Швейцарии, и новенький медвежонок с бантом.

— Папа, смотри! — её голос звенел от восторга, когда она подталкивала к нему деревянную машинку, едва ли не падая вперёд от нетерпения. — Он может ехать быстро-быстро!

Дэвид, высокий, в домашней рубашке и жилете, опустился рядом с дочкой на колени, не заботясь о том, что испачкает брюки. Он взял машинку, прокатил её по ковру, а потом вдруг схватил Нирэлль и, закружив, поднял высоко над собой, как будто она была лёгким пушинкой.

— Конечно может, моя принцесса. Потому что он у тебя особенный. Как и ты, — сказал он и коснулся носом её носа, вызывая у неё заливистый смех.

В дверях стояла Агата, скрестив руки на груди. Она смотрела на них так, словно эта сцена была для неё не умилительной, а раздражающей.

— Зачем столько игрушек, Дэвид? — холодно произнесла она, даже не пытаясь скрыть недовольство. — Ты её разбалуешь. Дети должны знать меру, а не жить в каком-то балагане.

Дэвид не повернулся к ней. Он продолжал держать Нирэлль на руках, а его голос оставался мягким, но в нём звучала твёрдая сталь:

— Игрушки – это не баловство. Это детство. И я хочу, чтобы у моей дочери оно было счастливым.

Агата фыркнула и удалилась, что-то бормоча про «лишние траты» и «недопустимую мягкость».

Нирэлль обвила руками отца за шею и, прижавшись щекой к его плечу, тихо спросила:

— Папа, а я правда особенная?

— Самая особенная, — ответил он, чуть крепче прижимая её к себе. — И никто, слышишь, никто этого у тебя не отнимет.

В этот момент она ещё не знала, насколько сильно будут значить для неё эти слова спустя годы.

***

Апрель, 1985 год.

Солнце уже пригревало по-весеннему, и на небольшом дворике Питчеров лежал тёплый свет. В песочнице, которую Дэвид поставил прошлым летом, копошились двое – маленькая Нирэлль в нежно-голубом платье с кружевным воротничком и Тео, в поцарапанных коленках и с вихром на затылке.

— Вот, смотри, — шёпотом сказал Тео, прижимая к груди небольшой мокрый комок. — Это будет башня. Если мы её сделаем выше, чем вчера, то она выдержит все нападения.

Нирэлль хихикнула, аккуратно лепя песок в форме маленького кирпичика.

— Но у тебя вчера башня всё равно рухнула, — поддела она, ловко ставя кирпич на верхний ряд.

— Потому что ты в неё драконом играла! — Тео обиженно надул щёки, но в глазах мелькнула улыбка. — Сегодня ты будешь рыцарем.

За эти месяцы они уже умудрились стать почти неразлучными. С января прошло всего четыре месяца, но Нирэлль знала, что через десять дней у Тео день рождения, и уже тайком выбрала для него подарок – маленькую оловянную фигурку дракона, похожую на того, каким она «атаковала» его башни.

— Давай ещё ров выкопаем, — предложила она. — Чтобы вода была, как в замке.

И они с головой ушли в работу, не замечая, как на крыльцо выходит Агата.

— Нирэлль! — голос её разрезал воздух, как плеть. Девочка вздрогнула, а Тео рефлекторно прикрыл ладонями башню. — Ты что творишь?! Ты же девочка! И в таком дорогом платье... А сидишь, как мальчишка, в песке возишься!

Нирэлль растерянно посмотрела на мать, прижимая к груди песочный кирпичик.

— Я... я только...

— Даже слушать не хочу! — Агата подошла ближе, выдернув дочь из песочницы. — Посмотри на себя! Руки в грязи, колени испачканы... Как ты выглядишь?!

Глаза Нирэлль быстро наполнились слезами, и она не выдержала – всхлипнула. Тео поднялся, сжав кулаки, но вмешаться не успел: из дома, быстро и решительно, вышел Дэвид.

— Агата! — его голос был твёрдым. — Что здесь происходит?

— Что происходит? — она вскинула подбородок. — Твоя дочь сидит в песочнице, как... как...

— Как ребёнок, — перебил он. — Агата, она всего лишь ребёнок!

— В таком платье?! — женщина вспыхнула. — Ты её разбалуешь, Дэвид!

— Пусть лучше она будет счастлива, чем напугана твоими криками, — жёстко сказал он, обнимая Нирэлль и поднимая её на руки. Девочка уткнулась лицом ему в плечо, рыдая уже беззвучно. — Ты же видишь, она плачет.

— Ты ей потакаешь, — холодно произнесла Агата, но уже отступила.

— Я её люблю, — тихо, но с упрямой уверенностью ответил Дэвид и, отвернувшись, унёс Нирэлль в дом, что-то шепча ей на ухо.

Всё, что она чувствовала в тот момент – тепло его груди, запах его одеколона и тихое:

— Всё хорошо, птичка. Папа рядом.

— П...почему она нас так не любит? — плакала Нирэлль.

На это Дэвид ничего не ответил.

***

Май, 1985 год.

Тёплое солнце клонилось к закату, окрашивая детскую площадку золотистыми бликами. Воздух пах распустившимися черёмухами, а в песочнице стояла целая «строительная площадка» – Тео и Нирэлль возводили замок из песка.

— Тут будет ров, — объяснял Тео, аккуратно проводя рукой линию. — А вот здесь – мост. Только ты не трогай, пока я не доделаю.

— Поняла, сэр архитектор, — с деланным поклоном ответила Нирэлль и, прикрыв рот ладошкой, тихонько хихикнула.

За пять месяцев дружба между ними стала крепкой, как старый дуб. Тео уже почти не стеснялся её, а она знала все его привычки: что он хмурится, когда сосредоточен, и что всегда морщит нос, когда прячется от смеха.

Но в этот день всё пошло не по плану.

— Ну-ка, ну-ка, — раздался тянущийся насмешливый голос. — И что у нас тут?

Нирэлль и Тео обернулись. На краю площадки стояла Мелисса – уже высокая, как для своих десяти лет, с надменно приподнятым подбородком. Рядом, чуть поодаль, мялось её отражение поменьше – Пэнси, которой, казалось, хотелось исчезнуть в собственном платье.

— Смотри и учись, Пэнси, — склонилась к сестре Мелисса, громко, чтобы все слышали. — Вот так выглядят дети, у которых нет вкуса. И воспитания.

Пэнси дёрнула плечом, но промолчала.

— Что ты имеешь в виду? — прищурился Тео, вцепившись в пластмассовую лопатку.

— Да просто посмотри на вас, — Мелисса указала на песок. — Сидят, ковыряются, как маленькие. Ты же Нотт, Тео, а не какой-то... дворник. И это... — она смерила взглядом Нирэлль, — даже платье испачкала.

Нирэлль, ещё секунду назад мирно лепившая башенку, выпрямилась. Её взгляд стал холоднее, чем весенний ветер.

— Интересно, — тихо, но отчётливо произнесла она. — А кто это у нас пришёл учить жизни, когда сама, кажется, до конца алфавит не выучила?

Тео удивлённо вскинул брови, а на лице Пэнси промелькнула сдержанная ухмылка.

Мелисса дернула подбородком:

— Что ты...

— Я, знаешь ли, предпочитаю строить замки, а не рушить чужое настроение, — перебила Нирэлль, даже не повышая голос. — А ещё у нас с Тео есть друзья. Не знаю, что у тебя с этим... успехами.

Её слова прозвучали с такой ровной уверенностью, что даже дети на качелях притихли.

Мелисса покраснела, что было почти незаметно на её загорелой коже, и резко развернулась к Пэнси:

— Пошли отсюда.

— Уже иду, — тихо пробормотала та, но на секунду задержала взгляд на Нирэлль, будто хотела что-то сказать, но передумала.

Когда сестры ушли, Тео медленно обернулся к подруге:

— Это... было великолепно.

Нирэлль пожала плечами, но в уголках её губ блеснула гордая улыбка:

— Просто не люблю, когда трогают моих друзей.

И, словно ничего не случилось, она вернулась к башенке, аккуратно поправив песок, будто разговор с Мелиссой был лишь небольшим перерывом в строительстве.

***

Начало июня, 1985 год.

Дождь шёл с самого утра – мелкий, но колкий, словно специально придуманный, чтобы лезть за шиворот. В окнах кухни стеклянными дорожками бежали капли, и каждый их пробег сопровождался тихим стуком в подоконник.

За столом сидели втроём – Агата, Дэвид и Нирэлль. На белой скатерти стояла кофейница, тарелка с маслом и чуть остывшие тосты. Запах свежесваренного кофе и горячей овсянки смешивался с сыростью за окном.

— Ты опять пришла домой вся в грязи вчера, — Агата не поднимала глаз от своей чашки, но в голосе чувствовалась привычная холодная нота. — И всё из-за того мальчика. Он ужасно похож на свою мать.

Нирэлль нахмурилась, глядя на свою ложку.

— Это Тео. Мы просто играли в саду...

— Девочка из приличной семьи не просто играет в саду. И точно не пачкает платье так, что его потом нельзя отстирать, — Агата поставила чашку слишком резко, и фарфор тонко звякнул. — Ты должна понимать, что твоя репутация – это репутация семьи.

— Агата, — тихо, но твёрдо произнёс Дэвид. — Она ребёнок.

— Вот именно, — не обернулась та. — А дети должны учиться дисциплине.

Дэвид отложил вилку, посмотрел на дочь и едва заметно подмигнул – тот знак, который всегда говорил: «Не переживай».

— Ей семь лет. У нас впереди вся жизнь, чтобы учить её «дисциплине». А сейчас – пусть будет счастлива.

Нирэлль улыбнулась краешком губ, но тут же опустила взгляд, когда Агата резко повернулась к ним.

— Ты её разбалуешь, Дэвид. Хотя, ты уже это сделал. Её оценки в школе ухудшились, игру на пианино постигла та же участь. Что скажут в Хогвартсе? Что если её вообще не примут и она будет сквибом!?

— И пусть, — ответил он без колебаний, и в его тоне мелькнула почти детская упрямость. — Какая разница, что скажут люди, Агата? Это наша дочь и мы примем её любой.

Он протянул руку, потрепал Нирэлль по волосам, и та невольно рассмеялась – но смех прервался, когда за окном вдруг хлопнула калитка.

Через несколько секунд в дверь постучали – громко, настойчиво. Даже не стук, а удары. Дэвид поднялся, но не успел дойти до коридора, как дверь распахнулась сама.

В дом, стряхивая с плеч капли дождя, вошёл Кристиан Паркинсон – высокий, широкоплечий, с лицом, в котором застыло ледяное раздражение. За ним – Виола, бледная и нервная, и две девочки: Пэнси с красными глазами и Мелисса с выражением победоносного превосходства.

— Это он? — голос Кристиана был таким резким, что воздух в прихожей словно стал плотнее. Он посмотрел на Пэнси. — Этот мужчина?

Пэнси всхлипнула и, не глядя на Дэвида, медленно кивнула.

— Что...? — Дэвид не успел договорить — Кристиан уже шагнул к нему, и первый удар пришёлся в скулу. Глухой звук разнёсся по дому, как удар в барабан.

— Папа! — закричала Нирэлль, сбросив с колен салфетку и кинувшись вперёд. — Не трогайте его!

Но Кристиан не слушал. Второй удар, третий. Дэвид, пошатнувшись, поднял руки, защищаясь, но при этом умудрился повернуть голову к дочери.

— Всё хорошо, птенчик. Всё будет хорошо...

Агата, побледнев, схватила Виолу за руку и что-то зашептала, увлекая её к выходу. Виола уводила Пэнси, а Мелисса медленно пошла следом, не отрывая взгляда от сцены.

— Кристиан, — выдохнул Дэвид, выпрямляясь, несмотря на кровь на губе. — Выйдем. На улицу. Сейчас же.

Паркинсон зло рванул его за воротник, и оба мужчины вышли под проливной дождь, хлопнув дверью.

— Папа! — Нирэлль хотела броситься за ним, но Агата схватила её за плечо. — Ты остаёшься дома.

— Но он ничего не сделал! — голос сорвался на крик. — Он никогда бы...!

— Замолчи, — резко оборвала мать, почти силой заталкивая её обратно в гостиную. — Ты ничего не понимаешь.

Девочка пыталась вырваться, но Агата вдавила её в кресло, а сама снова бросилась в коридор, догоняя Паркинсонов.

Нирэлль выбежала следом, босиком, прямо по мокрому полу, и догнала их на крыльце.

— Это неправда! — закричала она, глядя на Пэнси. — Скажи им, Пэнси! Скажи, что он этого не делал!

Но Пэнси опустила глаза и прижалась к матери.

— В дом, сейчас же! — Агата снова подтолкнула её внутрь, почти впихнув через порог.

Дверь захлопнулась, и в тишине гостиной остались только глухие раскаты грома и шум дождя за окнами.

— Веселое шоу, не правда ли? — послышался голос за её спиной. — Пэнси было так легко заставить сделать это.

Нирэлль медленно обернулась на Мелиссу и рухнула на пол.

— Это сделала ты? — шепотом спросила она.

— Думаешь, Пэнси догадалась бы сама? Она марионетка в моих руках. — Мелисса подняла подбородок.

Пол под её коленями был холодный и влажный от капель, которые она занесла с улицы. Она стояла на коленях, мокрая, дрожащая, с липкими от дождя волосами, и смотрела вверх.

— Зачем ты сделала это!? — сорвалось у неё. — Зачем!? Он был невиновен, и мы все это знаем! Пожалуйста, Мелисса... отговори отца. Ещё не поздно...

Мелисса, стоявшая в дверях, смерила её взглядом, в котором было столько презрения, что он мог бы прожечь насквозь.

— Ты ещё глупее, чем кажешься, — протянула она.

Её шаги по мрамору звучали, как удары молотка. Она наклонилась и, едва слышно, но так, что каждое слово впилось в сердце, произнесла:

— Твой отец – жалкая, плаксивая ничтожность. Его никто не трогал, но он слишком близко подошёл к Паркинсонам. Сам виноват.

Нирэлль зажмурилась, но не от страха – от ярости.

— И знаешь, что самое приятное? — Мелисса выпрямилась, холодно усмехнувшись. — Ты теперь не Питчер. Ты – Нотт. Добро пожаловать в новую жизнь.

Это имя упало, как камень в колодец – и исчезло в темноте.

Мелисса ушла, а Нирэлль сорвалась с места и выбежала в сад. Дождь хлестал по лицу, по босым ногам, срывал дыхание. Она бежала сквозь мокрую траву, через клумбы, под старый навес, к забору – туда, где, казалось, можно было спрятаться от всего.

И наконец, увидела где был её отец.

Он лежал на земле, на боку. Белоснежная рубашка – теперь красная. Под ней расползалось чёрное пятно. Лицо бледное, в уголке губ кровь. Рядом стоял мужчина, высокий, в пальто. В руке ружьё. Не палочка. Не заклинание. Настоящее, маггловское оружие.

— Моя дочь... Ты посмел притронуться к ней! — кричал Кристиан.

— Это... не правда... — простонал Дэвид. Он пытался подняться. Не мог.

Нирэлль сделала шаг вперёд. Она не могла закричать. Хотела, но горло сжало, как в тисках.

— Прощай, Питчер.

Выстрел.

Дождь, как будто на мгновение замер. Звук разорвал всё – небо, время, её изнутри.
Она вскрикнула – но внутри себя. Ни звука. Лишь воздух, сорвавшийся с губ.
Она отшатнулась и повернувшись, убежала. Куда – не важно. Главное прочь.

***

Середина июня, 1985 год.

Палата тонула в тусклом утреннем свете, пробивавшемся сквозь жалюзи. Белые простыни пахли лекарствами и чем-то холодным, больничным. Нирэлль лежала на спине, уставившись в потолок. Она не говорила уже много недель – лишь иногда брала в руки блокнот и выводила несколько строчек.

За дверью послышались шаги и глухие голоса.

— Спасибо вам, доктор, — это была Агата, её безошибочно можно было узнать по холодной, чуть тянущейся интонации. — Если это всё, могу ли я забрать её?

— Да, — вздохнула врач. — Советую вам начать учить язык жестов. Мы не знаем, когда именно она снова заговорит.

— Конечно. Я сделаю всё ради своей дочери, — голос Агаты смягчился, но мягкость эта была искусственной, как чужая маска. — Но вы помните: её бабушка ни в коем случае не должна знать, что Нирэлль жива. Эта женщина ненавидит не только меня, но и её.

— Да, я сохраню вашу тайну.

Шаги удалились, но через несколько секунд в палату ворвался звук каблуков – чёткий, властный, как команды на плацу. Дверь открылась, и Агата вошла, пахнущая дорогими духами, которые всегда казались Нирэлль слишком резкими.

— Не спишь? Наконец-то, — она села рядом на край кровати, её тень накрыла девочку. Долгая холодная ладонь легла на волосы, пытаясь погладить, но Нирэлль резко отодвинулась.

— Не хочешь общаться со мной? — в голосе Агаты скользнула тень раздражения.

Нирэлль медленно поднялась, взяла блокнот с тумбочки, ручку – и, опустив голову, написала несколько строчек. Бумага чуть дрожала в её руках.

«Зачем ты пошла утешать эту Виолу? Ты же знаешь, что папа был невиновен.»

Агата замерла, читая. Её губы сжались, но в голосе всё ещё теплился фальшивый шелк:

— Нирэлль, ты пока не понимаешь, но я сделала это ради тебя. Ради твоего будущего. — Она слегка наклонилась вперёд, понизив голос: — Не хочешь узнать, как прошли похороны твоего отца?

Нирэлль резко подняла на неё взгляд. Зрачки дрогнули.

Блокнот снова оказался на коленях, и ручка быстро заскребла по бумаге:

«Похороны были без меня!? Почему?»

— Потому что семилетнему ребёнку нельзя видеть, как хоронят его отца, — нахмурилась Агата, будто эта фраза была единственным правильным объяснением.

Ещё ребёнку нельзя видеть, как убивают его отца, мама, — с ледяной ясностью подумала Нирэлль, но на бумагу этого не вынесла.

Она просто закрыла блокнот, будто ударив точкой по их разговору.

Агата вздохнула и, поднявшись, подошла к окну.

— Мы уезжаем домой завтра. Привыкай к мысли, что всё будет по-новому, — сказала она, не оборачиваясь. — И помни: иногда молчание – лучший способ выжить.

***

Ноябрь, 1989 года.

Хогвартс уже неделю жил в предвкушении первого матча сезона. В коридорах было шумно – везде обсуждали, кто выиграет: Гриффиндор или Слизерин. Для Нирэлль это был первый год в школе, и она пока держалась в тени, изучая привычки учеников, их странные шутки и негласные правила.

В тот день она возвращалась из библиотеки, держа в руках тяжелый свёрток книг по зельям. Снаружи бушевала вьюга – порыв ветра, ворвавшийся в коридор, выхватил у неё из рук одну книгу.

— Лови! — раздался громкий голос.

Рыжеволосый мальчишка в мятой рубашке, летевший на метле прямо по коридору (что, как знала Нирэлль, было строжайше запрещено), успел подхватить книгу, не замедлив полёта. Его брат, летевший следом, выкрикнул:

— Джордж, ты что, собираешься ей её вернуть или это наш трофей?

— Верну! — усмехнулся первый, развернув метлу на лету. Он легко подкинул книгу в воздух, и она приземлилась прямо в её руки. — Держи, слизеринка. Постарайся больше не разбрасываться.

И они умчались дальше, оставив после себя только эхо смеха и запах снега.

Нирэлль стояла на месте, сжимая книгу так, будто это был подарок. Она уже знала, кто это – Уизли. Один из тех самых братьев, про которых весь замок шептался, – вечные нарушители правил.

И хотя они не обменялись больше ни словом, её сердце уже решило: именно этот мальчик, с дерзкой улыбкой и рыжим вихром на ветру, останется в её памяти надолго.