С любовью и ядом

После ужина, когда дом немного стих, но окна всё ещё дышали светом, Джордж взял Нирэлль за руку и повёл в сторону одной из комнат наверху. Он не тащил, не торопил – просто шел рядом, крепко держа её, как будто ему было важно чувствовать, что она не исчезнет.

— Тут хоть немного тише. — Он закрыл за ними дверь. — Удивительно, но даже когда в доме десяток человек, можно найти тишину... с тобой.

Нирэлль села на старый диван под окном. Комната была простая, с мягкими пледами и видом на задний двор. Джордж присел рядом. Несколько секунд они просто молчали.

А потом она сказала:

— Я скучала.

Простой, тихий голос, которым она никогда не говорила ни с кем другим. Только с ним. Только так – когда никто не слышит. Джордж чуть замер, как будто эти слова были волшебством.

— Скажи ещё раз. — Он смотрел на неё, будто боялся, что это была иллюзия.

— Я скучала. Очень. — она улыбнулась и опустила глаза. — И я рада быть здесь. Снова.

Он не ответил сразу. Просто потянулся и обнял её, уткнувшись носом в её шею. Тепло, пряно пахло домом – чистыми простынями, деревом и яблочным пирогом.

— Ты не представляешь, как я... — он замолчал. — Ладно, представляешь. Я просто очень рад, что ты здесь.

— Джордж... — она тихо рассмеялась. — Знаешь, я решила. Это лето – моё. Без мадам Х, без планов. Я устала быть кем-то другим. Эти два месяца я просто Нирэлль. И я хочу провести их с тобой.

— И с Фредом. — ухмыльнулся Джордж. — И с Амари. И с Тео, который, кстати, украл у меня последнюю булочку.

— И с Гарри, который случайно разбудил портрет бабушки Блэк в три часа ночи, потому что хотел чай. — Нирэлль тихонько засмеялась. — Я долго не могла успокоиться после твоего письма с этой историей. Юнко решила, что я сумасшедшая.

Он смотрел на неё, на её живое лицо, на голос, который он мог слышать лишь в эти редкие, закрытые моменты.

— Да. С ними. Но главное – с тобой.

***

Лето шло тихо и тепло.

В доме Блэков царила удивительная жизнь: пахло пирогами, скрипучими полами и пролитым сливочным пивом. Утром кто-то обязательно падал с лестницы – чаще всего Рон или Тео. Джинни бегала босиком, Гермиона всё время теряла перо, а Фред устраивал розыгрыши, которые разбудили бы даже полтергейста.

Амари однажды поставила пластинку и начала танцевать прямо на кухне, утащив за собой Джорджа и Гарри. Рон мрачно жевал тост с джемом, пока Гермиона заставляла его повторять заклинания. Тео сидел у окна с книгой, но краем глаза следил, не выйдет ли Амари во двор. Нирэлль же чаще просто наблюдала.

Наблюдала – и записывала в блокнот их имена, звуки, обрывки фраз.

Но по вечерам, когда дом замирал – кто-то читал, кто-то мыл посуду, кто-то чесал кота, – Джордж подходил к ней, обнимал сзади и тихо говорил:

— Ну что, пчёлка, скажешь мне сегодня хоть слово?

И она, только ему, только в ответ, шептала:

— Сколько угодно.

Он усаживался рядом, они болтали – о детстве, о школе, о пирожках, о мечтах. О том, как когда-нибудь у них будет свой дом и магазин с вредилками. О том, как он откроет её дверь, и она скажет: «Добро пожаловать в сказку».

И это лето было как раз такой сказкой.

— Эй. — однажды сказал он, когда свет лампы отбрасывал на потолок золотые тени. — Ты ведь всё еще любишь меня, да?

— Да. — улыбнулась она. — Всегда.

И дом спал, а они – нет. Потому что пока другие спят, живут те, кто любят.

И этим летом – они жили.

Однажды, после бесконечных уговоров Близнецов и Джинни – с щенячьими глазами, уговором "ну мам, ну пап, пожалуйста!" – им наконец-то разрешили съездить на пляж. Настоящий пляж. Не магический водоём, не пруд с заклинаниями, а обычное, тёплое, живое море в двух часах езды от Лондона.

Поездка началась громко и хаотично. Джордж и Фред наперебой спорили, кто будет сидеть у окна, пока Амари уже делала кучу фоток на камеру с Джинни. Тео упрямо пытался читать, несмотря на то, что ему дышали в ухо и подпевали какой-то старой маггловской песне, которую нашёл Гарри. Нирэлль сидела прислонившись к окну, наблюдая за пролетающими полями, пока Джордж, сидя рядом, подсовывал ей конфеты и шептал глупости.

Когда они прибыли, берег будто встречал их объятиями. Песок был горячим и мягким, вода синей и почти небрежной. Солнце висело высоко, и всё вокруг выглядело будто нарисованным. Лай собак, крики чаек, детский смех, перекрикивающиеся семьи – всё сливалось в шумный, тёплый гул, в котором хотелось потеряться.

— Кто первый в воду – тот не учит зельеварение весь следующий семестр! — заорал Фред, и тут же побежал.

— Это не так работает! — крикнула Джинни, но уже сбрасывала обувь.

— Так нечестно, у тебя ноги длиннее! — вопила Амари.

Они бросались в воду, как будто входили в свободу: Гарри, Рон, Джинни, Амари, Фред и Джордж. Гермиона вначале надулась и осталась на берегу с полотенцем, но, как только Рон громко плюхнулся рядом с ней и окатил всех водой, она взвизгнула и, на удивление, тоже ринулась в море.

Нирэлль встала у кромки воды. Волны лизали её пальцы, а волосы трепал ветер. Тео стоял рядом, щурясь на солнце.

— Ты думаешь, нам тоже надо? — спросил он, лениво.

Она посмотрела на него и одними руками показала:

— Ты – нет. Я – да. – и побежала к воде, вдруг – резко, легко, как будто она стала частью ветра.

И как раз в этот момент Джордж, заметив её приближение, с дьявольской ухмылкой набрал полную пригоршню воды и выплеснул ей в лицо. Она остановилась, вся блестящая, капли на ресницах. Мгновение – и она рванула за ним.

— Джордж Уизли, берегись! — крикнула Амари со смехом.

— Прости! Это было... актом дружбы! — отбивался Джордж, отступая в воду.

Нирэлль, хоть и молчалива, не нуждалась в словах: она плеснула ему в грудь так, что он отшатнулся. Затем прыгнула ему на спину, что они оба нырнули под воду. Он захохотал, как и все остальные.

— Всё, сдаюсь, сдаюсь! Но учти, война объявлена.

На берегу Гарри лежал, откинувшись на полотенце, и смотрел, как Гермиона и Рон опять спорят, кто должен был нести сумку с едой. Голос Гермионы был острым и чётким, Рон сердито бурчал, Гарри закатил глаза.

— Это же отпуск. — вздохнул он. — Хотя бы пять минут без сцены.

Тео, натянув шляпу, лежал на боку и бросал камушки в ведро Хлои. Амари заплетала косу Джинни, а Джордж сел рядом с Нирэлль на мокрый песок. Она смотрела вдаль, в море. Его рука едва коснулась её, когда он написал пальцем на её ладони: "Счастлива?"

Она ответила жестом:

— Очень.

День закончился с запахом солнцезащитного зелья, солёных волос и разбросанных полотенец. В фургоне почти никто не говорил – Гарри спал, прижавшись к окну, Рон клевал носом на плече Гермионы, Амари шептала что-то Тео, а Нирэлль положила голову на плечо Джорджа.

Когда они вернулись в дом Блэка, всё казалось одновременно уютным и выжженным солнцем. Молли, увидев их состояние, только всплеснула руками:

— Вы же как из войны вернулись!

— Точно! — Фред рухнул на диван. — Но мы выжили.

И вот они, растянувшись в гостиной: кто на подушках, кто прямо на полу. Джинни развязала мокрые волосы, Гермиона перебирала ракушки в банке, Гарри уже на половине пути ко сну.

— Я больше не чувствую свои ноги, — простонал Рон, распластавшись поперёк кресла.

— Я не чувствую вообще ничего, — подхватил Гарри.

— О, сейчас почувствуете, — сказала Амари с озорной искрой в глазах.

И она включила старенький маггловский плеер, нашла нужную песню, громко, с торжеством нажала кнопку. И заиграла "Dancing Queen" от ABBA.

— You can dance, you can jive... — зазвучало по дому.

— Having the time of your life! — подпела Амари, вытаскивая Джинни за руку.

— Нет. — отозвался Тео с пола. — Даже не думай...

— О да. — сказала она и уже тянула его за руку, пока Фред начал пританцовывать рядом.

— Нет. — простонал Рон. — Только не опять.

— Да-да-да! — вскрикнула Амари. — Это наш гимн лета!

Через пару секунд в комнате уже кружилась Джинни, подпрыгивал Фред, Гарри делал вид, что не знает этих людей, но всё равно раскачивался в такт. Гермиона хлопала в ладоши, Рон отбивался подушкой.

И вдруг Джордж, широко улыбаясь, потянул Нирэлль за руки. Она вздрогнула, но поднялась, и – в свете лампы, в пыльной, уютной гостиной, с ногами босыми, в тени от штор и звуках лета – они закружились.

Тихо, мягко, нежно. Она не говорила, но Джордж чувствовал всё. В каждом её взгляде, в каждом шаге, в лёгком наклоне головы, в том, как её пальцы сомкнулись на его запястье.

И в ту ночь, в доме, полном детей и тайн, с прошлого стирались краски боли. Оставалось только это: их лето.

И оно было их.

Той же ночью, Дом уже стих: где-то наверху посапывал Фред, Гермиона бормотала что-то во сне, в коридоре тихо хлопнула дверь ванной.

В своей тайной комнате под лестницей, скрытой между заклинаниями и упрямством, Джордж и Нирэлль вновь спрятались от всего мира. Они устроились на мягком пледе у окна. Джордж сидел сзади, обнимая Нирэлль за плечи, подбородком опираясь на её макушку. Она не шевелилась, только ловила взглядом звёзды, водя пальцем по стеклу – как будто хотела дорисовать на небе ещё одну.

Долгое молчание вдруг нарушилось её движением. Нирэлль повернулась к нему лицом, глаза в полутени блестели – и молча вытащила что-то из-под майки. Серебристая цепочка мягко скользнула по коже и легла между ними. В её ладонях была подвеска: старинные часы-кулон.

Она аккуратно раскрыла их. Сначала – циферблат: стрелки двигались медленно, но уверенно, будто им тоже были дороги эти минуты. А потом – фотография на внутренней стороне крышки.

Маленькая, совсем крохотная Нирэлль, с двумя смешными косичками, в объятиях мужчины, улыбка которого напоминала солнечный день. Он был светловолосым, с добрыми глазами – точь-в-точь, как у неё. Мужчина держал девочку на руках, а в её объятиях был плюшевый медведь – лохматый, потрёпанный, но явно любимый.

— Это... — её голос дрогнул. — Подарил мне отец.

Джордж замер. Это был первый раз, когда он видел Дэвида Питчера. Не через чужие рассказы, не сквозь шёпот взрослых. А прямо перед собой. И он узнал глаза. Не было сомнений – они были её. Тёплые, внимательные, живые.

Её дыхание было тёплым, прерывистым, но она не плакала. Просто держала в ладонях кулон – как что-то хрупкое, что нельзя отпускать.

— А медведь?.. — мягко спросил он.

Она чуть усмехнулась.

— Мама выбросила его. Но часы я успела спрятать.

— Ты прятала их всё это время?

Нирэлль кивнула. Прикусила губу, словно боялась, что от слов всё потеряет ценность.

— Боялась, что она выкинет и их тоже? — тихо произнёс Джордж.

— Да.

Он не стал говорить, что с ней этого больше не случится. Что теперь всё будет иначе. Эти слова всегда казались ему фальшивыми – их не держали. Вместо этого он просто накрыл её ладони своими, замкнув их вместе вокруг кулона.

— Они у тебя. — сказал он. — И ты – у меня. Этого никто не сможет выбросить.

Нирэлль подняла взгляд. Медленно. Глаза её были влажными, но не от слёз – от всего, что в ней жило и что она больше не прятала. Она не говорила. И всё же Джордж слышал её лучше, чем если бы она выкрикнула это на весь дом.

Он бережно поцеловал её в висок. Потом чуть ниже – в щёку. Затем прижался лбом к её лбу, а пальцы продолжали сжимать кулон, который звенел тихо, как сердце в тишине.

Как то раз, когда к ним присоединилась Анджелина, они решили покататься на велосипедах.

Солнце клонилось к закату, когда колёса велосипедов с шумом пронеслись по дороге. Пыль поднималась мелким облаком, жёлтая трава гнулась под порывами тёплого ветра, и в воздухе висел запах августа – лёгкий, сухой, пахнущий яблонями и солнечными досками.

— ВЛЕВО! ВЛЕВО! — кричал Фред, как будто участвовал в погоне на мётлах.

— Это не квиддич, гений! — отозвалась Амари, чуть не врезавшись в него. — Дай мне место!

— Это экстремальное вождение, — поправил Джордж, оборачиваясь через плечо. — Нирэлль, ты в порядке?

Нирэлль ехала сразу за ним – сосредоточенная, но с сияющими глазами. Щёки у неё покраснели, волосы выбились из-под повязки. Она показала большой палец вверх, а потом добавила жестом:

— Вы все психи.

— Переведи! — потребовала Анджелина, выруливая рядом.

— Она говорит, что мы – психи, — с гордостью перевёл Тео. — А это, в нашем случае, комплимент.

— Слушайте, — Амари тормознула резко и, подпрыгнув на месте, слезла с велосипеда. — Нам нужно фото. Ну срочно. Я чувствую, как воспоминание ускользает.

— Фред, вытащи камеру! — скомандовал Джордж.

— Я что, ваш хронограф?

Тем не менее, Фред уже копался в рюкзаке, и спустя минуту они стояли в ряд: кто-то с поднятым велосипедом, кто-то на руле, кто-то с кривой гримасой. Джордж вытянул руку с камерой, пока Амари громко орала:

— УЛЫБАЙСЯ, НИРЭЛЛЬ! Я ЗНАЮ, ТЫ МОЖЕШЬ!

И Нирэлль действительно улыбалась. На её лице была та особая, редкая улыбка, когда человек не играет – когда просто есть, среди своих, на земле, которую знает наизусть.

Щёлк. Вспышка.

— Ну вот, теперь мы официально самые красивые люди этого района. — Амари забрала фотоаппарат. — Надо будет подарить Хагриду, он любит коллекционировать странные вещи.

После фото они ещё долго катались, иногда в молчании, иногда переговариваясь через плечо. Иногда кто-то уезжал вперёд и ждал остальных на повороте. Они делали круги, заезжали в поле, катались вдоль водоема, и даже – против всех правил – переехали по мосту, на котором уже лет десять как было написано «проезд запрещён».

В какой-то момент Джордж замедлил ход, и Нирэлль поравнялась с ним. Он наклонился ближе, словно между делом.

— Тебе весело? — спросил он тихо.

Она кивнула, а потом показала жест:

— Это моё лето.

Он понял.

— И ты моё.

***

Конец августа.

В книжной лавке было тепло, пахло старой бумагой, новыми чернилами и тонкой пылью, которую рассеивал солнечный свет. Нирэлль стояла у полки с блокнотами, проводя пальцем по тиснёным обложкам. Её губы были слегка поджаты – сосредоточенность.

Где-то неподалёку смеялась Амари, убеждая Гермиону купить ей ручку с блестящим наконечником, на что та возмущённо возражала:

— Это же ни капли не практично, ты точно на ней испортишь всю контрольную!

— Но она же светится, Гермиона. Ты вообще умеешь радоваться жизни?

И вдруг...

— Ну конечно. Я знала, что найду тебя именно здесь. — Голос был холодный, чёткий, режущий, как лезвие.

Нирэлль вздрогнула. Медленно обернулась.

Агата стояла за её спиной. В сером строгом платье, будто всегда собиралась на похороны. Лицо – каменное. Глаза – блестели от упрёка.

Нирэлль вытянула руки и спросила жестами:

— Что ты здесь делаешь?

— Как что? — Агата сложила руки на груди. — Мои дети бегут от меня, я их ищу. Всё логично.

Она опустила взгляд – прямо на цепочку у Нирэлль на груди.

— Вижу, ты всё ещё носишь его часы. — Голос звучал с нажимом, с прицельной злобой. — Я думала, ты их выкинула. Как нормальная девочка, которая хочет забыть свои ошибки.

Нирэлль выпрямилась, её жесты стали чётче:

— Ты много думаешь. Я прятала их от тебя. Потому что знала, что ты выкинешь. — Она сделала особенный знак на «ты», обвела пальцем воздух, будто вычеркивая её из своей жизни. — Но больше не буду. Я буду носить их с гордостью.

Агата прищурилась.

— С гордостью? Ты даже не знаешь, кто он на самом деле был. Этот человек разрушил всё.

— Он был моим отцом. — показывала Нирэлль, руки дрожали. — А ты... ты...

Агата резко шагнула к ней.

— Не смей.

Но было поздно.

Нирэлль подняла руку и показала чётко, без страха, глядя ей в глаза:

— Ты – самая отвратительная женщина в моей жизни.

Гермиона откуда-то сзади тихо ахнула.

Агата сорвалась мгновенно.

— Ах ты... — Она рванула цепочку с такой силой, что металл больно царапнул Нирэлль по ключице. — Посмотрим, как долго ты будешь этим гордиться!

И прежде чем кто-то успел среагировать, Агата шагнула к распахнутому окну между книжными стеллажами и выбросила часы наружу. Секунда – и они исчезли в ярком солнечном воздухе. Металл блеснул, словно последний взгляд.

— НЕТ! — мысленно закричала Нирэлль, и без колебаний бросилась к выходу. Она толкала двери, натыкалась на покупателей, выскочила на улицу – под раскалённое солнце, в шум толпы, в панике.

Она смотрела по сторонам, не дышала. Асфальт, клумбы, ливнёвки, мостовая... Нигде.

Слёзы застилали глаза.

— Нирэлль!

Это был Джордж. Он бежал из соседней лавки, увидев, как она выскочила, – запыхавшийся, встревоженный, с рыжими волосами, скомканной футболкой. Он остановился, глядя на неё, растерянно.

— Эй. Что произошло? Почему ты... ты плачешь?

Нирэлль показала судорожно, дрожащими руками:

— Она... выкинула папины часы, Джордж!

Он нахмурился:

— Кто? Кто выкинул?

Нирэлль взглянула в его глаза, в её пальцах всё ещё дрожала форма знаков:

— Моя мать.

На долю секунды он застыл. А потом – рывком обернулся.

— Где? С какого окна?

Она показала. Джордж сразу двинулся по улице вдоль здания, нагибаясь, поднимая всякую мелочь, заглядывая под скамейки, в траву, даже под тележку старика, который продавал мороженое.

— Мы найдём, слышишь? — крикнул он ей, когда та снова всхлипнула. — Они не могли далеко упасть. Это не конец, Нирэлль.

Амари и Гермиона подбежали через минуту – обе ошарашенные, но сразу подключились.

— Они точно где-то здесь! — бормотала Гермиона, просматривая пространство заклинанием. — У часов металлическая основа. Если они целы – отзовутся!

Амари присела на корточки:

— Что мы ищем? Что-то маленькое и блестящее, да? Я прочёсываю клумбы.

Прошло ещё несколько минут. И наконец – Джордж, перебирая траву у самого фундамента здания, вдруг резко замер.

— Есть!

Он выпрямился, сжав в ладони цепочку. На ней болтались часы – всё ещё целые, но...

Циферблат был весь потресканный. Стекло лопнуло, сквозь трещины солнце отражалось искривлённым светом.

Он подошёл к Нирэлль.

— Я нашёл их...

Он медленно разжал руку, положив часы ей на ладонь.

— Но они... смотри...

Нирэлль облегченно выдохнула и смотрела на них долго. Затем провела пальцем по трещинам.

И только потом, дрожащей рукой, снова сделала жест:

— Они всё ещё мои. Даже такими я буду их носить.

***

Поезд медленно покатился с платформы 9 и 3/4, мягко качнувшись. Внутри вагона стоял лёгкий гул: кто-то уже бегал по коридорам, кто-то спорил, чьи родители громче кричали «прощай», кто-то спал, прижавшись к стеклу.

В их купе было уютно.

На одной скамье – Фред, Анджелина и Амари. Напротив – Нирэлль, которая, как обычно, устроилась между Джорджем и Тео, полулёжа, с ногами под себя и блокнотом на коленях.

За окном мелькали ещё не пожелтевшие деревья, поле, где паслись коровы, а дальше – река, сверкающая под утренним солнцем.

— Я всё ещё в шоке, — выдохнула Анджелина, когда Джордж закончил рассказ.

Он говорил отчасти за себя, отчасти за Нирэлль, вставляя её жестикуляцию между фразами, как будто это было совершенно естественно.

— То есть... она вырвала у тебя часы? И выбросила в окно?

Нирэлль кивнула и показала:

— Сорвала.

— А потом мы бегали по улицам и искали их! — добавила Амари, перебивая всех. — Я нырнула в какую-то клумбу, меня укусила пчела, но я думала, что это важнее моей жизни!

— Ты всегда думаешь, что ты на войне, — хмыкнул Тео.

— Это и была война, — драматично отозвалась она, указывая на Нирэлль. — Против самой настоящей ведьмы. И я горжусь этой девочкой.

Нирэлль засмеялась беззвучно, уткнувшись в плечо Джорджа.

— А потом Джордж нашёл часы, — продолжила Амари. — И даже несмотря на то, что стекло разбито, она всё равно носит их.

— Потому что они папины, — сказал Джордж, глядя на неё.

Нирэлль кивнула.

— Сломанные вещи не хуже целых. Они просто честнее.

— Вот за это я тебя люблю, — сказала Анджелина и вытянулась через столик, чтобы обнять её.

— Ты – машина. Хрупкая, но непробиваемая, — добавил Фред, весело махнув кулаком. — Если моя мать ещё хоть раз скажет, что в семье Уизли не хватает приличных девчонок, я ей тебя принесу. Как кота. В корзине.

— Эй! — возмутилась Амари. — Я тоже приличная девчонка!

— Ты – гроза префектов, и мы тебя обожаем, но Нирэлль выглядит, как будто умеет молча благословлять младенцев, — ответил Фред.

— Да-да, пока ты не посмотришь на её мать.

— Окей, давайте сделаем официально: — Джордж поднял руку. — В этом году мы поддерживаем Нирэлль всеми силами. Она идёт по школе, как королева, и никто не смеет говорить ей, что у неё нет голоса. Потому что её голос – это всё, что она делает.

— И всё, что она пишет, — добавил Тео.

— И всё, как она смотрит, — сказал Фред.

— И всё, как она машет мне, когда я на 10 метров от неё, — подмигнул Джордж.

Нирэлль закатила глаза, но с улыбкой.

— Давайте выпьем за это. — Амари вытащила из сумки шесть баночек сливочного пива. — Я не знаю, можно ли это вообще пить в поезде, но... мы же не правильные когтевранцы.

Они пили из баночек, стучали ими друг об друга, как кубками, и кто-то начал хлопать в ладоши, когда Фред предложил устроить «экспресс-шоу талантов». Тео достал карточки с вызовами, и, смеясь, заставил Джорджа изображать тролля, а Амари – петь песню Селестины Уорбек, танцуя на сиденье.

Нирэлль тихонько пританцовывала на месте, прижав часы к груди. Они были прохладные, неровные, с трещинами, но такие знакомые. И ей было хорошо.

Она смотрела на всех – на Джорджа, который изредка ловил её взгляд и улыбался; на Амари, у которой были блёстки на щеках от ручки; на Тео, который читал какие-то жуткие стихи с каменным лицом; на Анджелину и Фреда, которые смеялись в унисон...

И чувствовала, как поезд уносит их обратно туда, где всё началось.

Поезд медленно остановился, выпуская изнутри волну тёплого воздуха, пахнущего бумагой, паром и шоколадом. Двери распахнулись, и ученики один за другим высыпали на платформу, перекрикивая друг друга, обнимаясь, ища багаж.

— Станция «Хогвартс», друзья мои, добро пожаловать в новый учебный год, — торжественно произнёс Фред, вытаскивая свой чемодан.

— Господи, ты каждый год это говоришь, — хмыкнула Анджелина.

— И каждый раз эффектно!

Амари с Тео уже вытащили свои вещи, Амари поправляла мантию и болтала с Гермионой где-то за спиной, а Джордж, заметив, как Нирэлль с трудом тянет чемодан на колёсиках, тут же метнулся к ней.

— Эй, дай-ка я! — сказал он, уже протягивая руку к ручке.

Но Нирэлль чуть отступила в сторону, не выпуская ручку чемодана. Потом строго посмотрела на него и показала быстрым, чётким жестом:

— Не надо. Ты только мешаешь.

Джордж приподнял брови и засмеялся.

— Мешаю, да?

Она кивнула.

— А если я мешаю с особым шармом?

Она скрестила руки и посмотрела на него исподлобья.

— Ладно, ладно. Ты упрямая.

— Она очень упрямая, — вмешался Тео, проходя мимо. — Ты с ней лучше не спорь. Я пробовал. Один раз. В апреле. Всё ещё помню.

— У меня, между прочим, было сотрясение! — подхватила Амари. — Ну ладно, не сотрясение, но моральное потрясение точно!

Нирэлль закатила глаза, но улыбнулась.

— Ну что, все взяли всё? — громко спросил Фред. — Я не хочу, чтобы потом кто-нибудь вспоминал, что оставил сову или, не знаю, младшего брата.

— Рон всё равно дойдёт, — фыркнула Гермиона.

Они тронулись в сторону упряжек, идущих к замку. Фонарики качались в руках, шуршали мантии, кто-то смеялся, кто-то жаловался на вес чемодана, а кто-то – как Джордж – продолжал украдкой смотреть на Нирэлль, словно вспоминая всё их лето в каждом шаге рядом.

***

Большой зал, как всегда, сиял – своды были полны парящих свечей, звёздное небо под потолком отражало реальный вечер за окнами. Осенний ветер чуть скрипел в щелях, но внутри было тепло и шумно. Первокурсники столпились у входа, перепуганные и бледные, в то время как остальные ученики уже сидели по своим факультетам, переговариваясь и обмениваясь летними новостями.

Слизеринский стол был, как обычно, самый холодно-ровный. Нирэлль сидела рядом с Тео, аккуратно перелистывая свой новый блокнот. Перьевая ручка с зелёным грифоном лежала на столе рядом с хлебной булочкой. Тео говорил что-то о новых правилах Зельеварения, но Нирэлль больше наблюдала.

Наблюдала, как вдалеке, у гриффиндорского стола, Джордж и Фред вполголоса подкалывают Рона, а тот с набитым ртом что-то сердито бубнит в ответ. Анджелина, сидя между близнецами, пыталась сохранить серьёзный вид, но тоже едва сдерживала смех. Джордж на мгновение поймал её взгляд – и подмигнул.

Амари же, вся сияющая, сидела за столом Пуффендуя, то и дело разворачиваясь, чтобы переглянуться с Тео. Она быстро перебрасывалась репликами с Закарией Смитом, но явно скучала по общей болтовне с Нирэлль и Тео.

И тут, после приветствия Дамблдора, произошло то, что сбило с толку всех.

— А теперь, перед началом пира, я прошу вас поприветствовать нового преподавателя по Защите от тёмных искусств, — сказал Дамблдор, отойдя в сторону. — Профессор Долорес Амбридж.

В зале повисла тишина.

Из-за преподавательского стола поднялась женщина в розовом жакете и с выражением недовольной кошки. На ней красовалась нелепая брошь в форме леденца, а голос... голос был визгливо-приторным.

— Спасибо... хи-хи-хи... благодарю вас, директор Дамблдор. Как мило, как любезно... быть частью такой чудесной... хм... школы!

У Нирэлль что-то сжалось внутри. Даже Тео чуть откинулся назад, нахмурившись.

— Она, как будто, вышла из кукольного кошмара, — прошептал он.

Амари закатила глаза, едва слышно пробормотав что-то в духе:

— Только не это.

Тем временем Амбридж всё говорила. И говорила. И говорила. Про «ценности министерства», «объединение образовательных стандартов», «стабильность» и «порядок».

— По-моему, нам впаривают кота в мешке, — заметил Фред, держа вилку на весу. — Причём очень розового кота.

— Это не кот. Это шапито в розовом кардигане, — прошептала Анджелина.

Джордж облокотился на стол, наклонился к Фреду:

— Дай ей неделю. Я ставлю на то, что к пятнице она попытается изменить устав школы.

Нирэлль, хотя и не говорила, смотрела на Амбридж с такой тоской и напряжением, что Тео придвинулся ближе.

— Ну не переживай. Мы все с тобой. И если что, у нас есть... — он оглянулся, понизил голос, — ...близнецы.

Нирэлль впервые за ужин чуть улыбнулась. На столе перед ней она черканула одно слово на уголке салфетки и протянула Тео.

Он прочёл: Война?

— Всегда, — ответил он, с ухмылкой вернув салфетку.

Дамблдор вновь подошел, чтобы обратиться к ученикам.

— В этом году, мы должны быть сильными. Отважными. Умными и добрыми. К счастью, Нирэлль Нотт прирожденная волшебница, которая умна не по годам, — Директор подмигнул. — согласилась стать старостой школы в этом году. Давайте же поприветствуем и похлопаем ей!

Все тут же обернулись на Нирэлль и захлопали. Она немного покраснела.

Пир всё же начался, но в воздухе уже чувствовалось: этот год будет не как прежние.

И где-то за столами, среди друзей, союзов, влюблённых взглядов и новых тайн, вновь родилось то, что ни один министр не мог уничтожить.

Сопротивление.

***

«Добро пожаловать в ещё один год магии, безумия и министерской мерзости!

Приветствую вас, мои любимые орлы, львы, барсуки и змейки, вернувшиеся в Хогвартс – и особенно новеньких, кто ещё не понял, куда именно попал. Успокойтесь: вы в безопасности. Ну, насколько это вообще возможно в школе, где преподаватели меняются быстрее, чем ваши настроения в первый понедельник месяца.

Кто эта розовая женщина, и что она делает на месте профессора?

Да, я о ней. Профессор Амбридж. Та самая, чей голос – это комбинация конфетного сиропа, фальшивой вежливости и министерского мракобесия. Вчера на пире она решила "обогатить" нашу жизнь речью о традициях, дисциплине и «улучшении образовательных стандартов». Ага. Мы все очень вдохновились.

Новость для всех, кто ещё верит в волшебство: эта женщина – официальный представитель Министерства Магии в школе. И если вы думаете, что теперь у нас всё станет тише, спокойнее и безопаснее – то явно перепутали школу с приютом для котят.

О вкусах и гадостях

Факт: никто не слушал её до конца. Даже у Дамблдора было лицо, как будто кто-то налил уксуса в его сливочное пиво.

Да и как можно воспринимать всерьёз человека, который вешает на стену кружевные кошачьи тарелки и запрещает веселье?

Даю пять галлеонов, что вы еще не знали об этом. Но Мадам Х знает все.

Спойлер: мадам Х будет веселиться. И вам тоже не мешает начать.

Новенькие, держитесь крепче:

Вас ждут:
    •    Заколдованные коридоры,
    •    Летающие пироги,
    •    Мелкие семейные драмы в слизеринском крыле,
    •    И, конечно же, взрывы в коридоре благодаря чьим-то не совсем одобренным изобретениям (да, Близнецы Уизли, я смотрю на вас).

Гарри Поттер снова здесь. А значит, спокойного года не будет.

Примета такая: если Поттер в Хогвартсе – забудьте про рутину. Год будет полный: интриг, скандалов, ночных побегов, запретных заклинаний и философских вопросов вроде:
«А точно ли крыса – это крыса?»
«А ты уверен, что этот профессор не носит тёмную метку под мантией?»
«Почему Плакса Миртл теперь дежурит в ванной с фотоаппаратом?»

Ваш голос – в ваших перьях.

Запомните: мадам Х видит, слышит и читает. И если вам есть, что рассказать – пишите. Я знаю, как сделать даже самую маленькую историю громкой. Поверьте, правду в этой школе надо защищать не хуже, чем гриффиндорцы защищают свои безумные идеи.

С любовью и хаосом,
ваша мадам Х»

– «Вся правда о вас»
2 сентября, 08:00