С любовью и ядом

— У тебя красивый голос, — мягко сказал Джордж, улыбнувшись.

Нирэлль вздрогнула, будто он вырвал её сердце из груди этим простым, добрым признанием. Она отступила на шаг, дыхание сбилось.

— К... как ты сюда зашёл? — прошептала она, будто надеялась, что всё это ей только кажется.

— Следил за тобой, — спокойно ответил он, делая шаг вперёд. — Не трудно было разгадать пароль. День рождения Мелиссы?

Нирэлль опустила взгляд.

— Это часть моего плана, — тихо призналась она.

— Ты им поделишься?

— Нет. — в этот раз её голос звучал твёрже.

Джордж кивнул и усмехнулся, будто её упрямство было самым привычным и самым любимым в мире.

— Вау, — выдохнул он. — Всё ещё не могу привыкнуть. Услышать тебя – это как услышать музыку, которую всегда знал, но никогда не слышал.

На глазах Нирэлль выступили слёзы. Она отвернулась, но потом резко развернулась обратно – и всё прорвалось наружу.

— Это всё, что ты можешь сказать? — в её голосе было столько боли, что стены, казалось, дрогнули. — Почему, Джордж? Почему ты позволяешь людям так к себе относиться? Почему ты не ненавидишь меня? Почему?!

Она ударила его в грудь – не сильно, но с такой отчаянной яростью, что он не посмел ни остановить, ни отступить.

— На протяжении двух лет... — голос её дрожал. — Я унижала тебя. Я унижала всех. Я плевала на чужой труд, смеялась над чужими страхами. Я заставила вас всех сомневаться в себе, презирать друг друга. Я бросала в толпу слова, как ножи. Я... Я...

Она задохнулась.

— Я не заслуживаю ни капли жалости. А уж тем более от тебя.

Джордж поднял руки и осторожно обхватил её запястья, замирая перед ней.

— Как можно ненавидеть тебя, Нирэлль Нотт? — его голос был тихим. — Как можно не любить тебя?

Она вскинула на него глаза – растерянные, красные от слёз, полные недоверия.

— Ты не понимаешь, на что соглашаешься... — прошептала она, и шагнула назад, вырываясь из его пальцев. — Ты идиот. Ты не видишь, во что это выльется. Беги, Джордж. Забудь моё имя. Избегай меня в коридорах. Разоблачи меня. Расскажи всем. Прокляни тот день, когда впервые заговорил со мной!

— Нет, — мягко сказал он. — Не сегодня. И не завтра.

— Почему?! — выкрикнула она, голос дрогнул.

— Потому что в тот день, когда я впервые заговорил с тобой, — он приблизился, — я перестал быть просто половинкой от близнецов Уизли. Я стал собой. А ты – единственная, кто видел меня не как шутника, не как весельчака, а как настоящего. Ты дала мне смысл. Даже если ты делала это, прячась за маской. Даже если под этой маской ты плакала каждую ночь.

Нирэлль стояла, не двигаясь, пока его ладони не коснулись её щёк, вытирая слёзы.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Такую, какая ты есть. Сломанную, закрытую, жестокую, искреннюю, гениальную. Я люблю тебя не вопреки всему этому, а именно за это.

Нирэлль пошатнулась, но он поймал её. Она всхлипнула – не от слабости, а от перегруза.

— Я боюсь, Джордж, — прошептала она в его груди. — Боюсь, что я потеряю тебя. Что ты передумаешь. Что я предам тебя.

— Тогда бойся рядом со мной, — сказал он. — Потому что я всё равно останусь. И я всегда буду рядом. Ты не сможешь сбежать от меня, Нирэлль. Я буду тем, кто убьет для тебя или рядом с тобой. Я сделаю все, о чем ты попросишь. Ты должна знать, что я не отступлю.

***

Нирэлль рассказала ему всё – от самых первых шагов до мельчайших, пугающе выверенных деталей. Её голос был ровным, холодным, как сталь, закалённая временем. Это была не исповедь – это был отчёт. Мрачный, выверенный, пугающе точный.

Она не оставила ни одного кусочка недосказанности. Каждое слово, каждый взгляд, каждый манёвр в её плане против Мелиссы и семьи Паркинсон были продуманы и исполнены с хирургической точностью. Это была не подростковая злоба, не вспышка боли – это была система. Сложная, умная, страшная система.

— Это не только из-за моего отца, — сказала она, опустив взгляд. В её голосе мелькнула дрожь – не слабость, а напряжение, за которым скрывалось слишком многое. — Это уже не про месть за него. Теперь это за меня. За моё детство. За каждую ночь, когда я просыпалась в холодном поту от крика. За каждый шрам, который она оставила в ком-то. За Саран. За всех, кто боялся.

Она замолчала, и в комнате повисла гнетущая тишина, будто даже воздух прислушивался.

Джордж сидел напротив. Не перебивал. Не пытался прервать, встрять, предложить своё мнение. Только кивал – тихо, сосредоточенно. Он не отводил взгляда от неё. В его глазах не было ужаса, осуждения или страха. Только... понимание. И что-то глубокое, древнее – как будто он чувствовал её боль на собственном теле.

— Я понимаю, — наконец сказал он. Просто, без театра.

Нирэлль подняла глаза, удивлённо.

— И... ты не осуждаешь меня?

— А должен?

Она усмехнулась – коротко, почти горько.

— "Месть не приносит облегчения". Я думала, ты скажешь что-нибудь в этом духе. Прочувствованное, доброе. Типа того, что говорили бы другие.

— Зачем мне это? — пожал плечами Джордж, и его губы изогнулись в улыбке — но глаза оставались серьёзными. — Я не другие. Я не стану отговаривать тебя. Ты живёшь этим уже десять лет. Думаешь, одно моё слово способно изменить твою душу?

Она застыла, разглядывая его. Внутри что-то сжалось. От того, как он смотрел. От того, как не пытался спасти её. Как не испугался увидеть настоящую.

— И ты... не боишься? — шепнула она.

— Боюсь, — честно ответил Джордж. — Я боюсь потерять тебя. Боюсь, что однажды ты зайдёшь слишком далеко, и я не смогу вернуть тебя обратно. Но я выбираю этот страх, если он – цена за возможность быть рядом с тобой. Ты достойна не спасения. Ты достойна честного человека, который останется.

Нирэлль тяжело выдохнула и закрыла глаза. Это не было облегчением. Это было чем-то больше. Она открылась до самого дна. И её не отвергли. Не осмеяли. Не разрушили.

— Джордж, — прошептала она, — если ты останешься... ты должен знать. В какой-то момент я не смогу остановиться. Это не будет красиво. Это не будет правильно. Это может сломать всё.

— Тогда я сломаюсь вместе с тобой. — Он подошёл ближе и едва заметно коснулся её руки, словно проверяя, можно ли. — Но я всё равно останусь.

И в этой тишине, пропитанной тенями, планами мести и хрупким доверием, прозвучало самое громкое слово – молчание. Не гробовая пауза, не растерянность. Это было другое. Это было то самое молчание, в котором кто-то делает выбор. Безусловный. Осознанный. Навсегда.

Нирэлль подняла глаза. Её ресницы дрожали, дыхание сбилось, будто от собственного признания она теряла почву под ногами.

— Джордж?.. — прошептала она. Его имя прозвучало, как молитва. Или как первый, робкий шаг в сторону света. — Я... Я люблю тебя.

Он замер. Не потому, что не верил. А потому что в этот момент весь мир остановился, чтобы не прервать её слова. Потому что девочка, которая годами жила в тени, которая притворялась, скрывалась, разрушала – только что сорвала с себя последнюю маску. И осталась настоящей. Безоружной.

— Повтори, — тихо попросил он. — Пожалуйста.

— Я люблю тебя, Джордж Уизли, — чуть смелее сказала она. — Даже тогда, когда ты злишься. Даже когда ты ничего не понимаешь. Даже когда ты шутишь глупо и громко. Я любила тебя на первом курсе. Люблю сейчас. И, возможно, даже тогда... когда всё закончится, я всё ещё буду.

На этот раз он не колебался.

Он шагнул к ней, заключил её в объятия и прижал к себе так, будто боялся, что она растворится, исчезнет, как дым. Его руки были горячими, крепкими, настоящими. И в этих объятиях она вдруг почувствовала, как рушится стена, которую строила всю жизнь.

— А я... — выдохнул он в её волосы, — ...люблю тебя. Люблю всё, что ты есть. Даже то, что пугает. Даже то, чего никто не видит. Люблю не вопреки, а именно за это.

Она закрыла глаза и позволила себе впервые за долгое время – просто быть. Без войны, без плана, без страха. Только с ним.

***

— Вы встречаетесь!? — вскрикнула Джинни, распахнув глаза. — Божечки! Амари, ты погляди на них!

Амари, сидевшая рядом с Тео, подняла взгляд от книги и моргнула, будто не сразу поверила в происходящее. Улыбка расползалась на её лице медленно, но уверенно.

— И вправду... — она приподняла брови. — Когда это случилось? И почему ты мне не рассказала?!

Нирэлль опустила взгляд, пряча полуулыбку, и спряталась щекой на плече Джорджа. А он — чертовски довольный собой – чуть сильнее обнял её за плечи.

— Ну... это случилось буквально пять часов назад, так что... — пожал он плечами, оглядывая девушек. — Мы сами ещё привыкаем.

— Пять часов?! — Джинни ахнула. — Я требую всю предысторию. С самого начала. Где, когда, как, сколько поцелуев?

— И был ли конфетти? — добавила Амари с игривым прищуром.

— Конфетти не было, — хмыкнул Джордж. — Но была драматичная исповедь, угрозы, немного слёз и одна очень храбрая девочка.

Нирэлль фыркнула, не отрываясь от его объятий, и сжала его пальцы чуть крепче.

— Ладно-ладно, — Амари подняла руки в шутливой капитуляции. — Я позже выжму из тебя всё, что не впишется в романтическую статью. Мадам Х одобрила бы.

Тео рассмеялся:

— Подозреваю, мадам Х не только одобрила бы, но и уже черновик написала.

— Ой, если мадам Х напишет об этом, — Джинни закатила глаза, — я буду первая, кто распечатает статью и развесит её по всем этажам.

— Не сомневаюсь, что ты даже миссис Уизли копию принесёшь. Но, увы, это будет уже через два месяца, — сзади подошла Анджелина, прислонив метлу к стене. — А сейчас нам пора на поезд. Время, пташки мои.

— Верно, — Джинни поправила свою сумку. — Мне нужно к Невиллу и Луне. Увидимся позже! — она махнула рукой и вприпрыжку побежала по дорожке, растворяясь в шумной толпе учеников.

За ней медленно, никуда не торопясь, подошёл Фред, закинув рюкзак на плечо.

— Мерлин, и чего это она так разволновалась? — фыркнул он, посмотрев Джинни вслед, потом с усмешкой хлопнул Джорджа по плечу. — Мама будет в восторге. Наш Джорджи нашёл себе девушку, у которой ни одной оценки ниже "Превосходно". Мечта миссис Уизли.

Нирэлль молча нахмурилась... и пнула его в ногу. Совсем не сильно – но метко.

— Ай! — вскрикнул он, по-настоящему удивлённый. — За что, а?

Нирэлль тут же достала блокнот, щёлкнула ручкой и быстро вывела:

«Не смей говорить об этом. Зачем?»

— Как зачем? — искренне удивился Фред, глядя на неё, как будто она только что спросила, зачем нужны конфеты. — Ты что, не хочешь похвастаться?

— Эй, — вмешался Джордж, закатив глаза. — Она же не для мамы учится.

Он встал первым и протянул руку Нирэлль, помогая подняться с травы. Её пальцы скользнули в его ладонь, и она встала легко, с улыбкой. Ветер играл её волосами.

— Идёмте, а то опоздаем, — сказал Джордж, оглядывая остальных. — Или вы хотите, чтобы экспресс уехал без нас?

Фред закинул руки на плечи Анджелины и Амари. Они двинулись в сторону поезда.

— А, вы дамы, все ещё свободны? — ухмыльнулся он. — Шармбатонки сбежали, не оставив мне номеров.

— Свали, Уизли, — фыркнул Тео, вытаскивая Амари из под его локтя.

— Фу, какие вы все грозные, — драматично простонал Фред, прижимая руку к сердцу. — Меня тут игнорируют, бьют, унижают... хотя я – душа компании!

— Была бы я шармбатонкой, — Анджелина метко прищурилась, поправляя хвост, — ни за что бы тебе номер не дала.

— Уж лучше бы Фред был дурмстрангцем. Меньше бы болтал.

— Я не болтаю! — возмутился Фред. — Я — наполняю атмосферу шутками и любовью!

— Ты наполняешь воздух звуком собственного голоса, — заметил Тео, переглянувшись с Амари.

Все рассмеялись – по-настоящему, тепло, громко, с этой слегка растрёпанной хрипотцой голосов, которые устали после года в Хогвартсе, но всё ещё полны лета и свободы.

Солнце било сквозь листву, скользило по мантиям, и в этой суете, в шутках, в несерьёзных подколках и цепких взглядах – чувствовалось настоящее. Не просто дружба, а что-то большее.

Семья.

Нирэлль не произнесла ни слова, но просто крепче сжала ладонь Джорджа. И он посмотрел на неё, усмехнулся и тихо прошептал:

— Ну что, пошли домой?

И они пошли – вместе.
Шумно, весело, переполненные багажом, воспоминаниями и надеждой.

Ведь это был последний день в Хогвартсе.
А впереди – было целое лето. И вся жизнь.

***

Нирэлль и Тео спустились с поезда, махая на прощание Анджелине и Амари. Те обе растворялись в своих семьях – Амари обнимала младших сестрёнок, крепко и с любовью, а Анджелина, смеясь, прижималась к родителям, которые ждали её с раскрытыми руками. Их голоса, смех, запах домашнего печенья откуда-то с перрона – всё это было про лето. Про дом. Про безопасность.

А затем донёсся чей-то голос:

— Папа!

Нирэлль обернулась. Пэнси с сияющими глазами неслась прямо в объятия Кристиана Паркинсона – высокого, грузного, с усталым, но теплым лицом. Виола, его жена, стояла рядом: тонкая, вытянутая, с губами-бантиком и идеально нарисованными бровями, будто сошла с обложки колдовского журнала. Рядом с младшей сестрой шла Мелисса – уверенная, собранная, с папкой под мышкой, как всегда, будто она уже вошла в роль взрослой.

Кристиан рассмеялся и закружил Пэнси на руках, будто она была всё ещё ребёнком.

— Моя младшенькая! Ну как же ты выросла!

— И похудела, — с недовольной ноткой в голосе добавила Виола. — Ты хорошо питалась? Вас там что не кормят?

— Мам, я же не в ссылке была, — усмехнулась Пэнси и обняла мать. — Всё хорошо.

Мелисса подошла к отцу, целуя его в обе щеки.

— Моя гордость, — сказал Кристиан, крепко пожимая её за плечи. — Как расследование?

— Первое время не шло, но... мы нашли убийцу, — спокойно ответила Мелисса.

— Я в тебе и не сомневался, — подмигнул он с гордостью.

— Поедем домой? Или хотите куда-то заехать? — спросила Виола.

— Я так соскучилась по твоей стряпне, — воскликнула Пэнси. — Конечно, домой!

— А вечером можно в кафе-мороженое, — предложил Кристиан.

Пэнси оживлённо закивала, словно ей снова было семь.

Семья развернулась, обсуждая что-то весёлое и домашнее, и пошла прочь по платформе. Их силуэты сливались с толпой, но для Нирэлль они казались хрупкой открыткой, в которую она не могла попасть.

Она стояла в тени и смотрела им вслед, пока к глазам не подступили слёзы.

«Почему я вечно плачу?..» — подумала она с досадой и поспешно вытерла глаза.

Повернувшись, увидела, как Агата и Энтони уже начали отчитывать Тео. То ли за длинные волосы, то ли за мятую мантию. Тео лишь молча кивал, не глядя на них, и держал руки в карманах.

— Нирэлль! — раздалось резко. — Что ты там застыла?

Агата нахмурилась и подошла ближе.

— У нас нет времени. Сегодня вечером званый ужин, ты не забыла? Быстро!

Она грубо дёрнула Нирэлль за руку, но в тот момент Нирэлль резко выдернула ладонь. Что-то внутри сжалось, затрепетало.

— Я... — в панике подумала она. — Я не попрощалась с ним.

С Джорджем.

— Я сейчас, — показала она и, не дожидаясь ответа, сорвалась с места, побежала вдоль платформы, сквозь толпу.

Поезд уже выдыхал пар, люди исчезали один за другим, а сердце било в висках как барабан. Где он? Где?

— Нирэлль! — позади донёсся голос Агаты, но она не обернулась.

И вдруг – словно чудо среди людской суеты – она увидела рыжую голову, повернувшуюся в её сторону.

— Нирэлль?! — Джордж шагнул вперёд. Он тоже искал её.

Она вбежала прямо к нему, и он тут же распахнул объятия. Нирэлль уткнулась лицом ему в грудь, сжимая в кулаке подол его рубашки. Он прижал её к себе крепко, почти не дыша, словно боялся, что она исчезнет.

— Я буду скучать, — прошептала она в его плечо.

Он немного отстранился, посмотрел в её глаза – и одобрительно, по-доброму улыбнулся.

— А я? — сказал он. — Я уже скучаю.

Он провёл рукой по её волосам и поцеловал в висок.

— Напиши мне, — тихо сказал он. — Или пришли сову. Или просто подумай обо мне, и я это почувствую.

Она кивнула, дрожа от слёз, но улыбалась.

— Нирэлль! — снова окликнула её Агата.

Нирэлль закатила глаза и слегка отстранилась.

— Иди, — сказал Джордж. — Но знай... я тебя жду. Всегда.

Они ещё мгновение смотрели друг на друга – и она кивнула, бегом направившись назад, к терпеливо ожидающему Тео и раздражённой Агате.

А Джордж всё ещё стоял на том месте, глядя ей вслед, с лёгкой, почти мальчишеской улыбкой.

***

Нирэлль аккуратно раскладывала свои вещи по полочкам. Возвращение домой всегда оставляло во рту вкус пыли – вычищенной до скрипа комнаты, в которой всё казалось будто чужим. Даже воздух здесь был другой, не такой как в Хогвартсе. Холодный, стерильный, с привкусом ожиданий, которые давно перестали быть её.

Дверь отворилась без стука.

— Ты что, теперь встречаешься с мальчишкой Уизли? — голос Агаты прозвучал, как всегда, без интонации, словно удар по стеклу. — Серьёзно? Как бы там ни было, я запрещаю тебе общаться с ним.

Нирэлль медленно повернулась. Прищурилась. Сердце билось спокойно. Впервые – спокойно в разговоре с Агатой.

Её пальцы заговорили быстро, отчётливо:

— Ты не в том положении, чтобы ставить мне условия, Агата. Я всё ещё могу рассказать людям правду. Про тебя. Про нашу семью. Никто не забыл.

Женщина побледнела, и её руки судорожно сжались в кулаки.

— Думаешь, если пожертвовала немного денег и поулыбалась на благотворительных вечерах – всё? Тебя полюбят? Ты отмоешься? Ошибаешься. Ты всего лишь умело спряталась за витрину. А я – та, кто знает, что хранится в подсобке.

— Как ты смеешь!? — прохрипела Агата, голос сорвался. — Я твоя мать!

Нирэлль усмехнулась – криво, устало.

— Правда? — пальцы двинулись вновь, медленно, почти лениво. — Ты была лишь тенью, которая стояла у меня за спиной и манипулировала мною. Я не помню, чтобы ты была светом. Или рукой, которую я могла бы схватить в темноте. Так что, ты хреновая мать, Агата.

Агата открыла рот, но Нирэлль уже прошла мимо неё, задев плечом, не оборачиваясь.

— Ты пожалеешь об этом, глупая девчонка! — бросила женщина ей вслед. — Кто ты без меня?

Нирэлль остановилась у дверного косяка. Пальцы шевельнулись в последний раз, не оборачиваясь:

— По крайней мере, я человек. В отличие от некоторых.

И вышла.

В комнате осталась тишина. Пустая, глухая, как эхо заброшенного театра.

Агата стояла посреди комнаты и, впервые за долгое время, не знала, что сказать. Что сделать. Она чувствовала, как трещит её маска – тонкая, отполированная годами.

А где-то за дверью, среди ступеней, по которым Нирэлль спускалась вниз – шаг за шагом, – впервые за годы не было страха.

Она вышла в сад и вдохнула полной грудью. Лето пахло свободой. И мороженым. И переписками под одеялом. И руками Джорджа, которые держали её, когда было страшно.

Нирэлль посмотрела на небо. Облака плыли спокойно, в такт её сердцу.

Где-то там, за холмами, её ждали письма, друзья... и парень, в которого она была влюблена с первого курса.

«Прокляни тот день, когда родила меня, Агата.» — подумала Нирэлль, улыбнувшись уголками губ. — «Потому что в пропасть тебя столкнет собственная дочь»