С любовью и ядом

Письма к мадам Х. приходили всё чаще. Кто-то жаловался на преподавателей, кто-то просил написать правду о парне, который «поцеловал сразу двух девочек после ЗОТИ», а кто-то просто спрашивал:
«Ты случайно не профессор Макгонагалл под маской?»

Шутки – шутками, но в Хогвартсе газету теперь читали все.
Даже те, кто раньше громко возмущался:
«Это грязные сплетни!» — теперь искали глазами следующий выпуск за столом.

Разумеется, обсуждали и то, кто же на самом деле стоит за подписью «мадам Х.»
И если сначала пальцы у многих тянулись в сторону одной молчаливой слизеринки с выразительными глазами, то теперь всё изменилось.

Лаванда Браун, на удивление всех, внезапно заявила:

— Я слышала голос мадам Х. Я подошла в библиотеке к тому закутку, где обычно никто не сидит и услышала, как кто-то говорит: «Пиши быстрее, у меня следующая встреча через десять минут!» А когда заглянула – там уже никого не было.

— И точно голос?

— Абсолютно! Женский. Слегка хрипловатый. И точно не Нирэлль. Она ведь немая. Все знают.

Это стало ключевым моментом.
Теперь, как ни странно, все были уверены: нет, это точно не она.
Молчащая Нотт больше не казалась подозреваемой. Слишком тихая. Слишком закрытая. Слишком... не мадам Х.

Хогвартс, как будто выдохнув, переключил внимание на других. У кого слишком аккуратный почерк. У кого слишком много свободного времени. Или у кого слишком много языка.

А Нирэлль?

Нирэлль по-прежнему сидела тихо, писала в блокнотах, изредка улыбалась Амари, иногда – кивала Джорджу, который снова начал приносить ей шоколадки и всякую ерунду, будто ничего и не было.
Она снова стала невидимой.
Как и хотела.

И вот, под мерное потрескивание каминов и хруст снега за окнами, наступило долгожданное Рождество.

Последние часы перед отъездом всегда были странными: коридоры опустели, чемоданы сгрудились у лестниц, из каждого угла доносились хлопки прощальных объятий и последние возгласы: «Пиши!», «Передай привет!», «Скорее бы обратно!».

На улице ветер поднимал мелкий снег, и всё вокруг дышало холодом: башни сияли инеем, а каждая перила покрылась тонким слоем серебристой стужи.

Нирэлль шла в мантии, шарф аккуратно перевязан, шаг уверенный, как всегда. Справа – Амари в своей нелепо-яркой вязаной шапке с бубоном, которая болталась от малейшего движения головы. А слева – Тео, руки в карманах, лицо нейтральное, но взгляд уставший, как у человека, который десять раз пожалел, что пошёл именно с этими двумя.

— ...И потом она говорит: «Амари, ты не можешь ставить на крыше стеклянную банку с вареньем и ждать, что оно не замёрзнет!» — Амари закатила глаза, — Ну а я что? Я просто хотела увидеть, как это выглядит, замёрзшее малиновое варенье! Это же... красиво. Ну да, потом пришлось отмывать всю черепицу, но вообще-то я...

— Ты вообще когда-нибудь замолкаешь? — врезал Тео, не оборачиваясь.

— Вот именно, что нет! — бодро ответила Амари. — Потому что если я замолчу, то в голове станет слишком тихо, а я не люблю, когда в голове тихо. Я начинаю думать. А если я начинаю думать, то могу вспомнить, что нужно было сделать домашку по Защите, а я её не сделала. А если я вспомню, что не сделала, мне станет стыдно. А если мне станет стыдно, я начну нервничать. А если я начну нервничать...

— ...ты начнёшь говорить ещё больше, — буркнул Тео.

Нирэлль рассмеялась. Беззвучно, но искренне. Амари, заметив это, вспыхнула от гордости.

— Видишь, она поняла! Мы с ней на одной волне, в отличие от тебя, Мистер Угрюмый Третий Курс. — Амари бросила на него взгляд через плечо. — Знаешь, если бы ты чуть чаще улыбался, тебя бы меньше боялись.

— А если бы ты чуть меньше говорила, тебя бы не путали с радиоприёмником. — парировал Тео.

— Радиоприёмником? Уж лучше так, чем ходить с вечной миной, как будто тебе выдали не мантию, а налоговую декларацию!

Нирэлль усмехнулась.

— Вы вдвоем такие королевы-Драмы.

Они вышли к парадной лестнице. Наверху виднелись силуэты других учеников, обмотанных шарфами факультетов, кто-то махал с верхних ступеней, кто-то уже стучал зубами от холода.

Снег врывался сквозь щели в окнах. Полы мантий развевались, и весь Хогвартс вдруг стал похож на ожившую открытку: сказочный, зимний, живой.

— А ты вообще когда последний раз отдыхал, Тео? — вдруг спросила Амари. — Вот прям по-настоящему. Без книг. Без обязанностей. Без того, чтобы носиться по замку и злиться на всё, что живое и двигается?

— Когда ты замолчишь, — ответил он. — Вот тогда и отдохну.

Амари распахнула рот, театрально обижаясь:

— Это... это был удар ниже пояса, мистер Нотт. Ниже мантии, я бы сказала!

— Фу. — буркнул он. — Просто... фу.

— Не переживай. Я тебя всё равно люблю. Платонически. Пока что.

— Нет.

— Ага, точно. Не люблю.

— Спасибо.

Нирэлль шла посередине, ловя снежинки на варежку и улыбаясь. Может быть, семья была холодной, может быть, чувства – запутанными, а тайны – слишком острыми, чтобы ими делиться... но сейчас, в этот самый момент, всё было просто.

Она, Тео и Амари – трое разных, несовместимых, странных – шли вместе, как будто это всегда было их рутиной.

И даже если бы кто-то сказал, что они не подходят друг другу – это бы ничего не изменило.

***

Купе чуть подрагивало, когда поезд начал набирать скорость. За окном плыли белые поля, замёрзшие озёра и спящие деревни, а внутри было тепло: окна запотели, свитера пушились, а воздух пах леденцами, мятой и шоколадом.

Амари сидела, поджав ноги на своём сиденье, с кружкой тыквенного сока, которую ей всё-таки удалось пронести с ужина. На коленях у неё лежала тетрадка с корявыми нотами – она с энтузиазмом пыталась вспомнить, как именно Нирэлль ставила пальцы на фа-мажор. Та сидела рядом, тихая, с блокнотом в руках. Она что-то набрасывала, ловя редкие моменты вдохновения между станциями.

— Я клянусь, если Тео хоть раз назовёт меня «болтливая заноза», я лично засуну ему перо в карман так, чтобы он его потом неделю не мог найти. — пробормотала Амари себе под нос. — Такая я добрая, да.

Нирэлль посмотрела на неё, усмехнулась и снова вернулась к своим записям.

И вдруг... дверь купе распахнулась.

— Ну здравствуйте, дамы, — раздался знакомый голос. — Можно к вам? Наше любимое купе заняли два мракоборца, которые, судя по виду, собрались разводить мандрагор прямо на месте.

На пороге стояли Джордж и Фред Уизли – как всегда вразвалку, как всегда с этим искрящимся взглядом, будто они уже что-то натворили. За ними – Анджелина Джонсон, в длинной мантии с эмблемой Гриффиндора и коробкой конфет в руках.

— Свято место пусто не бывает, — усмехнулась Джонсон. — Вы не против?

Амари тут же вскочила:

— Конечно! Проходите! Обожаю ваше чувство вкуса! Особенно в шутках. И в одежде. И вообще, вы, наверное, такие весёлые друзья. А у меня раньше не было друзей-двойняшек, представляете? Только сестренки, но с ними не поговоришь, скорее – они быстрее наденут тебе на голову кастрюлю, чем ты успеешь назвать их имена.

— Держите меня, я падаю. — прошептал Фред, садясь напротив.

— Или подменили Амари, — хмыкнул Джордж. — Ты всегда так разговариваешь?

— Да! Ну, не совсем. Иногда я говорю быстрее. Иногда громче. Но, если честно, я немного волнуюсь. Вы такие... известные. Нирэлль, кстати, тоже с вами дружит, да?

Нирэлль слегка кивнула, усмехнувшись. Анжелина опустилась рядом с Джорджем, бросив на Нирэлль внимательный, но тёплый взгляд.

— А ты с ней подружилась? — спросила она, повернувшись к Амари.

— Да! Она научила меня играть фа-мажор. А ещё она, ну... очень добрая. Ясное дело, не болтает без умолку, как я, но я чувствую, когда люди хорошие. Она – хорошая.

— Секундочку, — прервал Джордж, — а вы слышали последнюю историю про Мелиссу Паркинсон?

— Ну только если это та, где она окунула бедного Стивенса лицом в кастрюлю с бобами, потому что он «не так посмотрел». — бросил Фред.

— Не так посмотрел, представляешь?! — Джордж закатил глаза. — Он просто спросил, какой соус лучше. Какой. Соус.

— Это была ловушка, — сказала Анжелина. — Всё, что она делает, – это сплошные ловушки. И как её не выгнали до сих пор?

— Потому что она Паркинсон. И потому что у неё глаза, как у кошки, которая умеет устраивать смертельные дебаты, — ответил Фред. — Мелисса – это отдельная глава в учебнике «Как уничтожить чью-то самооценку за три минуты».

— Это ужасно! — резко вскинулась Амари. — Как вообще можно позволять себе такое? Надо было её сковородой по голове. Серьёзно, я могу – не смотрите на меня так. Я знаю, как обращаться с кухонной утварью!

Фред фыркнул.

— Пожалуйста, скажи, что ты ещё и с Пуффендуя.

— Вообще-то с него. — гордо сказала она, выпятив грудь. — И мы умеем постоять за себя. Особенно если кто-то обижает моих друзей.

— Это было... мило, — сказал Джордж, приподнимая бровь. — Я почти растрогался. Правда.

— Я могу и растрогать по-другому. Не доводи. — пригрозила Амари.

Нирэлль посмотрела на неё с таким выражением, как будто не знала – смеяться или извиняться. А потом улыбнулась. Тихо, по-настоящему. Словно ей тоже нравилось, как всё складывается.

Купе заполнилось теплом.

Анжелина протянула коробку конфет, Джордж ловко снял с головы Амари её нелепую шапку, нацепил себе, а потом устроил мини-спектакль:

— Я – величайший болтун Пуффендуя! Почитатель варенья, гроза тишины, голос справедливости и защитник замороженных малин!

Все покатились со смеху. Даже Нирэлль рассмеялась – коротко, но достаточно, чтобы Джордж бросил на неё быстрый, удивлённый взгляд.

— А ты, оказывается, можешь, когда хочешь. — заметил он.

Она лишь покачала головой и улыбнулась. Ответ – в её глазах, в лёгком кивке, в тепле, которым пронизана вся сцена.

Так они и ехали – пятеро. Шумные, разные, странные. И, наверное, в эту самую секунду... никто из них не чувствовал себя одиноким.

Поезд неспешно замедлялся, вползая на платформу 9 и 3/4. Снежная муть в окне сменилась лондонской серостью: мокрые тротуары, гудки автомобилей, спешащие прохожие. Всё как всегда – обычный декабрь, где нет ни магии, ни смеха, только холод и вечная спешка.

Двери вагона со скрипом открылись. Поток студентов, в мантиях и разноцветных шарфах, хлынул на платформу, кто-то обнимался с родителями, кто-то махал, кто-то искал тележку для чемодана.

— А вот и ваши, — сказала Амари, замедлив шаг. — Слушай, Нирэлль... если они будут слишком токсичными, моргни дважды, и я украду тебя. Или попрошу Ли Джордана это сделать.

Тео хмыкнул. Нирэлль коротко пожала руку Амари и двинулась вперёд.

Мистер и миссис Нотт стояли чуть в стороне от прочих родителей – выпрямленные, как из мрамора, чопорные, чужие. Агата, высокая, холодная, в меховом воротнике, смотрела на дочь так, будто та вышла из поезда с грязными ботинками и провинившимся выражением лица. Энтони – в чёрном пальто с перчатками и тонким шрамом на щеке – заметно был спокойнее. Он не улыбался, но в глазах у него была теплая тень.

— Добро пожаловала, — сказал он сухо, но по-настоящему. — Нирэлль.

Она чуть кивнула. Тео подошёл рядом, поставил чемодан, обменялся коротким взглядом с отцом, и вдруг – удивительно искренне – Энтони слегка наклонился к падчерице и произнёс:

— Ты выглядишь... взрослее.

В этот момент раздался голос сзади:

— Эй, Нирэлль! Удачных каникул!

Они обернулись. Джордж Уизли махнул рукой, стоя рядом с Фредом и Анжелиной, и, конечно, улыбался своей фирменной ухмылкой. Нирэлль чуть наклонила голову в ответ – как будто ничего не значило, но всё же значило многое.

Агата заметно напряглась. Она даже не посмотрела на близнецов – смотрела только на дочь. И то, как её губы приподнялись в лёгком, почти невидимом презрении, было красноречивее любых слов.

— Уизли, — произнесла она с ядом, повернувшись к Энтони. — Тот рыжий мальчишка?

— Мгм. — Энтони посмотрел на дочь. — Ты общаешься с ним?

Нирэлль лишь развела руками. Он не настаивал. Но когда Агата открыла рот, чтобы что-то сказать, Энтони поднял палец:

— Мы обсудим это дома.

И снова – как будто говорил не отец, а судья.

Они двинулись к карете. Тео шёл позади, то и дело оглядываясь, будто не хотел уезжать. Он видел, как Амари прощается с друзьями и с радостной улыбкой машет ему рукой, прежде чем сама исчезнуть в толпе. Он чуть помахал ей в ответ.

Нирэлль шагала в молчании – рядом с отчимом, позади матери.

Ни одного объятия. Ни одного слова «скучали». Ни одного вопроса, как прошёл семестр.

Только ровные, чёткие шаги. И хруст снега под ногами.

***

В гостиной особняка Ноттов было тепло и душно – потрескивал камин, пахло корицей и жареным мясом, свечи в высоких канделябрах отбрасывали мягкие отсветы на тёмные деревянные панели. В воздухе витало что-то тяжелое, неуловимое, словно сама обстановка знала: за этим столом никогда не бывает по-настоящему уютно.

Нирэлль сидела напротив Тео, руки спокойно сложены на коленях, глаза опущены. На ней было простое, но изысканное платье из мягкого бархата в насыщенно-изумрудном цвете – глубокий оттенок, подчёркивавший её бледную кожу и тёмные волосы, собранные в аккуратную низкую косу. Рукава – длинные, облегающие, с тонкой вышивкой змей серебристыми нитями по манжетам. На шее – почти незаметная цепочка с кулоном из чёрного оникса.

Энтони внимательно разглядывал рождественскую индейку.

— Ты ела? — негромко спросил он, повернувшись к Нирэлль. Она кивнула, не поднимая взгляда. — Хорошо. Мы с твоей матерью хотели бы узнать, как обстоят дела с твоими предметами.

— У неё всё отлично, — вмешался Тео с полной уверенностью, успев уже откусить кусок хлеба. — У неё, как всегда, "Превосходно" по всем дисциплинам. Даже по трансфигурации.

— Это правда? — Энтони повернулся к Нирэлль, и на его лице на миг промелькнуло то самое выражение, которое можно было бы назвать теплотой. — Молодец. Ты – наша гордость.

Нирэлль чуть улыбнулась. Почти незаметно.

— А вот у тебя, — теперь он уже повернулся к Тео, — всё ещё "Слабо". По зельям? По истории магии?

— Я же не Нирэлль, — Тео откинулся на спинку стула и пожал плечами. — Не все умеют быть идеальными детьми.

— Не идеальными. Дисциплинированными. — В голосе Энтони всё ещё была сдержанность, но в нём уже зазвучала суровость. — У тебя есть потенциал, Теодор, но ты растрачиваешь его на чушь.

— Всё равно же никто не умрёт, если я не стану лучшим по истории магии.

— С этим подходом – скорее всего, именно ты и умрёшь. — сухо отозвался Энтони. Он снова взял вилку и нож. — Подумай над этим.

— Я подумаю, пап. — Тео скривился, нарезая картофель. Но что-то в его интонации всё равно звучало как уважение. Даже когда он шутил, даже когда спорил – в этой семье никто не позволял себе перейти черту.

— А вот у твоей сестры... — начала было Агата, и голос её, как всегда, резал слух — холодный, как лёд, и скользкий, как масло. — ...другой подход к жизни, да?

Все напряглись. Нирэлль не двинулась ни на миллиметр. Тео положил нож и посмотрел в тарелку.

— Мы уже говорили об этом, — ровно заметил Энтони, не поднимая глаз.

— Но я хотела бы вернуться к этой теме, Энтони. Ведь ты сам сказал – девочка должна помнить, из какой она семьи. А если она всё ещё водится с этим рыжим Уизли...

— Не сейчас, Агата, — всё так же спокойно, но с явной нотой окончательности, произнёс он, взглянув на жену. — Сегодня Рождество.

— Именно. — Агата сложила руки на коленях. — Прекрасный повод напомнить детям об их обязанностях.

— Не сегодня. — повторил он. — Нирэлль хорошо справляется. Её достижения говорят сами за себя.

Некоторое время за столом стояла тишина. Слышно было только, как трескается полено в камине. Агата молча вернулась к еде. Тео бросил на Энтони взгляд – быстрый, но в нём была благодарность. А Нирэлль, не отрывая взгляда от бокала с тыквенным соком, медленно выдохнула.

Под рождественской елью – высокой, украшенной лентами из зелёного шёлка и хрустальными шариками – лежали идеально завернутые подарки. Ни одной вмятины, ни одной неровной ленты. Каждая коробка – как объект искусства. И каждая из них скорее жест приличия, чем проявление тепла.

Агата раздавала их лично. В перчатках.

— Это тебе, Теодор. — Она протянула сыну узкую длинную коробку в чёрно-золотой обёртке. — Не перепутай, это не игрушка.

— Ну спасибо, мама. С Рождеством. — Тео фальшиво улыбнулся и начал разворачивать.

Внутри оказался набор кожаных манжет и галстук из плотного дорогого материала – явно из той самой лавки, которую Агата обожала. Всё чересчур строго, чересчур взрослое. Тео кивнул, не скрывая разочарования.

— Теперь ты, Нирэлль, — сказала Агата, повернувшись к девушке с коробкой чуть меньше.

Нирэлль, как всегда, молча приняла подарок. Бумага изумрудная, в тон её платью. Лента серебряная, как герб Слизерина.

Развернув, она обнаружила... тонкие балетные туфли из чёрной замши с серебристыми вставками. Вещь красивая, безусловно. Дорогая. Но... бездушная. Как будто кто-то в последний момент вспомнил: «Ах да, она ведь играет на пианино. Наверное, носит что-то элегантное».

— Они итальянские, — подчеркнула Агата. — Увидела в витрине и сразу подумала: это идеально подойдёт тебе для занятий.

Нирэлль чуть наклонила голову, поблагодарив кивком.

— Это... замечательно, — пробормотал Тео с сарказмом. — Теперь ты сможешь молча и красиво ступать в музыкальный зал, как призрак чьей-то идеальной дочери.

Агата бросила на него взгляд.

— Я не слышала в этом благодарности.

— Вот именно. Не слышали. — Тео усмехнулся и подмигнул Нирэлль. Она едва заметно улыбнулась в ответ, хоть и не дотронулась до туфель.

— Энтони, — обратилась Агата, — ты сам вручишь ей подарок от нас?

Энтони молча встал, прошёл к креслу, в котором сидела Нирэлль, и протянул ей последнюю коробку – небольшую, чёрную, без обёртки, только тиснение фамильного герба на крышке.

— Это... от нас обоих. — Его голос был мягче, чем обычно.

Нирэлль открыла коробку. Внутри – ноты, переплетённые вручную. Старинное издание, тонкий пергамент, обложка с золотым тиснением. «Аранжировки для одиночной флейты и фортепиано. Том 1». Редкий сборник.

Она подняла глаза на Энтони. Он чуть кивнул, не говоря ни слова. Но в этом кивке было: «Я помню. Я вижу».

— Ну вот. — Агата встала. — Всё получили. Все довольны.

Но довольства, на самом деле, не чувствовалось. В этой гостиной каждый подарок был не жестом любви, а скорее напоминанием: кто ты, как должен выглядеть, о чём молчать и кому соответствовать.

Только старый сборник нот, как ни странно, казался настоящим.

Когда весь дом уже утонул в вязкой, торжественной тишине – такой, что даже тиканье старинных настенных часов внизу отзывалось эхом, – в дверь её комнаты тихо постучали.

Два мягких удара.

Нирэлль не удивилась. Она уже сидела на краю кровати, распустив волосы и переодевшись в простое, уютное платье. Подарки от семьи стояли в углу – идеально упакованные, но нераспечатанные, словно чужие письма.

Она подошла к двери и открыла её.

— Проходи.

Тео вошёл, как всегда уверенно, но с тем лёгким напряжением, которое бывало только в этих редких моментах, когда они оставались вдвоём. В руках он держал аккуратно завёрнутый свёрток – коричневая бумага, перевязанная чёрной ниткой, без всяких бантов.

— С Рождеством, — сказал он, протягивая ей подарок. — Детская традиция жива?

Нирэлль чуть улыбнулась и протянула в ответ тонкую коробку, обёрнутую в светло-синюю бумагу с мелкими серебристыми звёздами. Его любимое сочетание.

Они молча сели рядом на её кровать и одновременно начали разворачивать подарки.

Тео первым достал из коробки предмет – тонкий серебряный перстень с выгравированными нотами, с тыльной стороны которого было начертано крошечное слово на латинском: Veritas. Истина.

Он молчал. Потом, не поднимая глаз, выдохнул:

— Ты... сделала его сама?

Она кивнула. Перстень был чуть грубоват – явно не заводская работа, но он был личным. Таким, какие хранят в ящиках и надевают не на приёмы, а в дни, когда нужно вспомнить, кто ты на самом деле.

— Он настоящий, — тихо сказал Тео, надевая кольцо на указательный. — Спасибо.

Теперь очередь Нирэлль.

Она аккуратно развязала нитку и развернула бумагу. Внутри оказался альбом. Кожаный, с выцветшими уголками. Плотные страницы – в тех местах, где их уже касались пальцы. Старый, но ухоженный.

Она раскрыла его и замерла.

На первой странице – рисунок. Грубый, детский, угольный: два ребёнка под деревом. Один держит книгу, другая – трость от ксилофона.

Под рисунком: «Первый концерт. Подсолнухи. Нирэлль 7, Тео 5»

На следующей – фотография. Их двое, в зимних куртках, с замотанными носами. Смазанная, но счастливая. Подпись: «Мы сбежали с школьных занятий, чтобы покормить голубей. Нирэлль 10, Тео 8»

Дальше – страницы, заполненные его почерком. Маленькие воспоминания, глупые цитаты, кусочки их переписки, обрывки нот, наброски... и даже несколько засушенных листьев.

— Я собирал, — пробормотал он, почти виновато. — Ну, всё, что было про нас. Ты же знаешь, я не сентиментальный. Просто... иногда хочется, чтобы хоть что-то было твоим, даже если ты сама это забыла.

Нирэлль медленно закрыла альбом и прижала его к груди. Она не умела говорить, но если бы могла – сейчас не нашла бы слов.

Поэтому просто обняла его.

Не как сестра. Не как девочка, влюблённая в кого-то другого. Просто как человек, у которого есть на этом свете кто-то один, по-настоящему родной.

Тео обнял в ответ, похлопал её по спине и хрипло усмехнулся:

— Ладно, только без слёз. Это ж Рождество.

Она чуть отстранилась и кивнула – без слёз, но с такой искренней улыбкой, какой он не видел у неё с сентября.

— А теперь, — Тео поднялся, — спать. И не смей снова сидеть всю ночь у окна, как будто ждёшь кого-то. Хогвартс приедет обратно. И Уизли тоже.

Она закатила глаза и показала язык.

Он рассмеялся.

Когда за Тео закрылась дверь, в комнате вновь воцарилась тишина. За окном медленно падал снег, унося с собой остатки декабрьского шума. В огне камина потрескивали поленья, отбрасывая на стены неровные тени. Нирэлль медленно подошла к окну, собираясь задернуть шторы, когда заметила в темноте клюв, постукивающий в стекло.

Сова. Кривоватая, с торчащими перьями, как будто только что вылезла из праздничного пирога.
На лапке – аккуратно перевязанный красной ленточкой конверт.

Нирэлль нахмурилась, но отворила окно. Птица влетела внутрь и, небрежно вспорхнув, плюхнулась прямо на комод. Она протянула лапку и выразительно фыркнула, будто у неё были дела поважнее.

Нирэлль сняла конверт.

На лицевой стороне – кривоватая надпись:
«Мисс Нотт (та, что не слишком разговорчивая, но с мозгами и стилем).»
Подпись: Ф. и Дж. Уизли.

Она устроилась у камина и развернула письмо.

«Дорогая Нирэлль,

Поздравляем с Рождеством, тихая загадка факультета змей! Надеемся, что тебя не кормят зелёными ростками чего-то подозрительного и что хотя бы один из твоих подарков – не книжка по «этикету юной леди».
(Если да – сожги. Немедленно. Мы научим тебя лучше.)

Мы тут в Норе, Фред всё утро взрывал фейерверки в шкафу, мама нас чуть не заколдовала, а Джинни пригрозила засунуть нам хлопушки куда солнце не светит. В общем, всё как всегда.

А ты как там? Надеемся, у тебя ёлка не выглядит как взрыв в оранжерее (в отличие от нашей). И, кстати, если вдруг получишь странный подарок от нас – мы ни при чём. Серьёзно. Это всё Фред.

P.S. Джордж тут шепчет, что ты, возможно, не такая уж и устрашающая, как выглядит с первого взгляда.
(Это, между прочим, комплимент. Он такие не раздаёт.)

P.P.S.
— Ну скажи ей, — подсказывает Джордж. — Напиши, что мы скучаем по её взгляду «Я сейчас вас закопаю». Без неё как-то скучно.

P.P.P.S.
О, и передай привет твоему брату. Тот ещё фрукт. Но вроде ничего. Для слизеринца.

Весёлых праздников,
Ф. и Дж. Уизли (временно разжалованы в помощники Санты).
P.S. Пчелка, береги себя! (это уже от Джорджа, и он просил добавить, что это «просто прозвище, не думай ничего»).»

Нирэлль дочитала, складывая письмо медленно, аккуратно. На губах – лёгкая тень улыбки, в глазах – тепло.

— Идиоты. — тихо посмеялась она.

Она не ответила сразу.
Не потому что не хотела, а потому что... ей было достаточно.
На этот вечер – этого письма.

На комоде, рядом с альбомом от Тео и ленточкой от её собственного подарка, она положила письмо – как доказательство того, что в её мире всё ещё бывает что-то простое. И тёплое. И не требующее слов.