С любовью и ядом

Газеты разлетались по рукам с такой скоростью, будто это были сладости из-за запретной полки Хонди Хьюкса. Кто-то смеялся. Кто-то задыхался от шока. Кто-то сидел в тишине, глядя на текст так, будто он был проклят.

— «Петушиная симфония»... — переспросила Анджелина Джонсон, задыхаясь от смеха. — Кто пишет это вообще?!

— Подожди, подожди! Вот тут: «Ах да. Волосы у главной кокетки стали оранжевыми. Не просто рыжими, а... Уизли-уровня. Неоново-апельсиновыми. Модный приговор? Боюсь, виновна по всем статьям.» — Ли Джордан хлопнул кулаком по столу. — Да это же... гениально.

— Джинни говорит, что в девчачьем туалете с третьего этажа слышно было кудахтанье. — Фред навалился на плечо брата. — Я хочу быть знаком с этим гением.

Джордж ничего не сказал. Только чуть прикусил губу и скосил взгляд в сторону слизеринского стола. Там, с ледяным спокойствием, сидела Нирэлль. Её лицо – безупречное. Её завтрак – организован. Её руки – сложены. И всё же в её глазах была эта тонкая, почти незаметная искра.

Тео рядом вытирал слёзы со смеха, шепча что-то ей на ухо, а затем они незаметно хлопнули друг друга по ладоням – тихо, как будто передавали огонь.

Амари сидела чуть поодаль, но при этом успевала одновременно есть, смеяться, читать статью в третий раз и комментировать вслух:

— «Золотая пчёлка для немой принцессы» – ну это же прекрасно! И кто у нас теперь сладкоежка, а? Ой, я надеюсь, этот парень не всё ещё делает через шуточки, это же утомляет, правда? Хотя, мило... мило.

К обеду, шепот все ещё не стихал.

— Ты читала статью?
— Боже, конечно! Слыхала, они теперь считают, что это Нирэлль мадам Х.!
— Да ну, глупости. Она же... ну... она же тихая. Милая. Слишком правильная!
— Вот именно! Это всегда они... самые опасные...

— Но она же немая?
— Ну, мадам Х. не говорит в статьях...
— Подожди... ты думаешь?..

Шёпот – как змея по мрамору, скользил по замку. Охватывал классы, лестницы, даже умывальники. И все снова и снова смотрели на неё.

На Нирэлль.

Слишком грациозная. Слишком спокойная. Слишком, чтобы быть просто обычной ученицей.

И откуда пошли эти слухи?

Большой зал. Обед.

Мелисса сидела, как королева на пиру после собственной интриги. Мантия – идеальна. Ногти – безупречны. Спина – прямая, как у хищницы.

— Слушайте, ну давайте честно, — громко, очень громко сказала она, обращаясь к столу. — Если вы действительно думаете, что мадам Х. – это не Нирэлль, то мне жаль ваши мозги. Или их отсутствие.

Все стихли. Даже гриффиндорцы повернули головы.

— Молчаливая, идеальная, с глазами, будто она всех насквозь видит. Помогает бедным, тихо мстит, сладкие взгляды Уизли... ну, вы что, всё ещё верите в совпадения?

— Исса... — Пэнси нахмурилась. — Может, не надо так...

— Нет, надо. Кто-то должен сказать это вслух, раз вы все боитесь. — Мелисса пожала плечами. — И если она не мадам Х., то пусть скажет. Пусть выйдет сюда, залезет на стол и скажет: «Это не я!»

Пауза.

— Постойте-ка... — её губы медленно изогнулись в ядовитую ухмылку. — Она ведь не умеет говорить!

Смех был мгновенный, но не все присоединились к нему. Несколько студентов переглянулись – неловко, с напряжённой тенью на лице. Кто-то шепнул: «Жесть...», кто-то просто уставился в свою тарелку, будто в ней можно было найти мораль.

И тут – вжух.

Что-то мягкое и липкое влепилось Мелиссе прямо в висок.

— Чёрт возьми, это... пюре?! — взвизгнула она, поворачивая голову.

На её волосах – белое, густое, парящее облако картофельной массы. Щека в крахмале. Взгляд в ярости.

— Что за...? — выдохнула Пэнси.

Позади неё стояла Амари, маленькая, пылающая от гнева, с пустой ложкой в руке и самым возмущённым видом на лице. Волосы её были собраны в косу, а галстук свободно – висящий.

— Серьёзно? — её голос звенел на весь зал. — Стыдно тебе не стало? Насмехаться над тем, что человек не может говорить? Да как ты посмела вообще?!

— Эй, ты! — рявкнула Мелисса, разворачиваясь. — Тебе-то какое дело? Что, защитницей её стала?

— У меня, по крайней мере, совесть есть! — не отступила Амари. — В отличие от тебя. Насмехаться над чьей-то болью, над тем, с чем человек живёт каждый день?! Это дно. Гибрид змеи и овцы – вот кто ты. Воняешь ядом, но белеешь, как испуганная овца, когда теряешь контроль.

Рев смеха. Буря хихиканья прошла по столам, как волна, унося с собой всю торжественность момента.

Мелисса молча подошла к Амари и, не колеблясь, влепила ей пощёчину. Раздался резкий звук. Зал онемел.

— Ах ты... — прошипела она, — маленькая мразь. Думаешь, раз ты сопливая пуффендуйка, я не поставлю тебя на место?

Она вцепилась в волосы Амари, резко дёрнув её вперёд.

— Станешь у меня стирать мантию. Руками. Без магии. Ясно? Ты вообще знаешь, сколько она стоит? Дороже твоей семьи, убогая пустышка!

Амари, покрасневшая, дёрнулась, вырываясь.

— Не больше, чем твоя совесть! — огрызнулась она, и в её голосе было больше стали, чем у кого-либо в зале за весь год. — Лечись в клинике!

— Хватит! — раздался мужской голос. Громко. Чётко. Резко.

Все обернулись.

Тео встал у слизеринского стола, тень от потолка падала на его лицо, делая его взгляд холодным, как лёд. Он подошёл. Не торопясь, не испуганно. Каждый шаг – удар молота.

— Руки убрала. Немедленно.

— Эй, Нотт! — Мелисса развернулась на каблуках. — Что ты творишь? Эти третьекурсники страх потеряли или что?! Ты заступаешься за... это?

— Отвали, Мелисса. — сказал он тихо, но с особой отчётливостью в голосе. — Иначе миссис Паркинсон получит... интересное письмо.

На миг, только миг, в её лице промелькнул испуг. Не ужас, но понимание. Границы.

— Угрожаешь мне, Тео? — прошипела она, губы натянуты. — Серьёзно?

— Не угрожаю. Предупреждаю. Ты знаешь, я держу слово.

Мелисса медленно отпустила Амари. Причесала пальцами свои волосы, как будто это она – жертва. Отступила на шаг, собирая остатки достоинства.

— Пф. Нотт, ты всё больше становишься похож на свою сводную сестру. Такая же тряпка.

Он даже не ответил. Просто развернулся, взял Амари за руку и повёл прочь из зала. Пока сама Эллиот кричала проклятия.

— Тряпка? Да она посильнее тебя будет! Стерва ты, слизеринская!

Пока они шли, вокруг был только шёпот. Амари держалась за плечо, из её губы текла тонкая струйка крови, щека пылала.

— Ненормальная, — буркнул Тео, открывая дверь в коридор. — И зачем ты вообще полезла в это?

— Кто-то ведь должен был сказать. — она выпрямилась. — Ты не слышал, что она несла? Какой позор.

— Ты могла просто уйти.

— А ты мог бы не быть занудой, и всё равно выбрал быть им. И что теперь?

Он вздохнул. Долго, с таким видом, будто уже сожалеет, что вытащил её.

— В Больничное крыло. Быстро.

— Я не умираю, ты знаешь? Я могу дойти сама. Ты бы меня ещё на руках понес, как маленькую девочку.

— Не хочу, чтобы ты по дороге врезалась в стену или начала вести лекцию про мораль пятнадцати случайным портретам.

— Это только один раз было!

— Амари. — строго.

Она замолкла. И пошла рядом. Почти.

— Но надо было, — пробормотала, сверкая глазами. — Кто-то же должен был это сделать. Картошка – оружие народа. Вон, ты видел её лицо? Она просто... она просто...!

Тео стиснул челюсть, не отвечая. Вёл её по коридору, не отпуская запястья.

— И вообще, за что она меня дёрнула? Я ей слово поперёк сказала – и сразу в волосы! Это что, новый стиль разговора у старших курсов – «ах так, тогда получи пощечину и вцеплюсь в твою башку»?

— Амари, хватит.

— Нет, ты только скажи: я, значит, защищаю твою сестру, получаю в лицо, волосы теперь как одуван, щека болит – и мне ещё хватит? Нет, ну точно, я как проклятая просто! Серьёзно, мне за это как минимум медаль положена. Или хотя бы сок с трубочкой.

Он ничего не сказал, только сильнее потянул её за собой.

— А ты, между прочим, тоже мог бы подойти раньше. Нет, ну серьёзно – с чего ты решил, что меня надо утащить? Я почти победила, между прочим. У неё уже глаз дёргался. И что я слышу? «Амари!» – таким голосом, как будто я котёнка в миску уронила! Стоп, разве я бы допустила такое? Конечно, нет. Коты – святые животные. Блин, я соскучилась по своей Анне.

Тео распахнул двери в больничное крыло. Пусто.

Он выдохнул, подвёл её к кушетке и указал:

— Садись. Быстро.

— О, авторитетный командный голос. Какой ты взрослый. Словно я не старше тебя... хотя ладно, не старше. Но всё равно!

Она села, но продолжала ворчать, пока Тео рылся в аптечке, доставая пластырь, мазь и что-то ещё с неприятным запахом.

— А теперь ты что, сертифицированный целитель? Прошёл курс «Как лечить девочек после перепалок с богинями зла»? Серьёзно, ты хоть знаешь, как это делать?

— Знаю. Нирэлль обрабатывала мне раны в детстве и меня учила. Показывала: «Вот не будет меня рядом, сам сможешь о себе позаботиться.»

Он аккуратно поднял её подбородок и начал обрабатывать царапину на щеке. Амари на мгновение затихла – дыхание перехватило от прикосновения.

— Ай... аккуратнее. Я же нежная.

— Ты – стихийное бедствие. Нежности в тебе, как у дракона в брачный сезон.

Она выдохнула и усмехнулась, криво, сквозь пощипывание мази.

— Ладно. Но драконы хотя бы красивые. И прикольные. Я же прикольная и красивая, да?

Он замер на секунду, глядя ей в глаза.

— Не спорю.

Она смутилась. И тут же пробормотала:

— Только не думай, что я из тех, кто влюбляется в своих спасителей. У меня высокие стандарты.

— Да, ты же только что влюбила в себя картошку.

— Очень смешно.

Он приложил пластырь, чуть отстранился.

— Готово.

Амари поправила волосы, вздохнула – чуть тише, чем обычно.

— Спасибо.

— На здоровье.

— И... если честно... — она посмотрела на него из-под ресниц, уже с привычной болтливостью, — ты не так уж и плох, как я думала. Почти нравишься. Чуть-чуть.

Тео фыркнул.

— Спасибо за великодушие, ваше величество.

— Всегда пожалуйста, мой верный целитель.

И в этот момент оба вдруг поняли – не так уж плохо, что они теперь знакомы.

— Неловко, кажется, — прошептала Амари, всё ещё сидя на кушетке, а губы её дёрнулись в неясной полуулыбке. — У вас с Нирэлль, кажется, довольно близкие отношения... для сводных брата и сестры.

Тео поднял взгляд от бинта и чуть приподнял бровь.

— Мы росли вдвоём, — просто ответил он. — С её трех лет. Она – единственный человек, который не раздражал меня каждый день. Ну, почти.

— Почти? — усмехнулась Амари.

— Бывают исключения. Когда она прячет мою метлу, например.

— О, это заслуживает уважения, — фыркнула Амари.

— А ты одна в семье?

Амари вздохнула театрально, как будто ей предстояло рассказывать драму века.

— У меня старший брат. И две младшие сестры. Близняшки. Пять лет им, но кричат, как будто в них вмонтирован динамик. Папа говорит, что его безумие передалось только нам, девочкам. А мамина хладнокровность досталась брату. В каком-то смысле он прав. Хотя... — она сморщила нос, — Зейдан иногда такой надменный, такой... гм... неприятный. Серьёзно, если бы он не был старше меня и моим братом, я бы уже надавала ему по заднице.

Тео вдруг коротко рассмеялся.

— Хотел бы я посмотреть, как ты это сделаешь.

— В каком это смысле? — прищурилась Амари, ощупывая взглядом его лицо, будто высматривая подвох.

— Ну... ты ростом не больше пяти футов. Максимум, кому ты можешь надрать задницу – это первокурсникам в туалете, пока никто не видит.

— Извините?! — возмутилась она, хлопнув ладонью по кушетке. — Во-первых, пять футов и два дюйма, между прочим. Во-вторых, я не Мелисса и не Пэнси, чтоб запугивать по углам. Я цивилизованная. Я унижаю словами.

Он чуть наклонился ближе, играя с ней на грани.

— А, значит, всё-таки признаёшь, что хочешь унижать людей?

— Только если они носят мантии цвета «ядовитая жаба» и шепчут за спиной.

Они замолчали, но в воздухе между ними всё ещё звенело – искры, хриплый смех, странное тепло. И, возможно, что-то ещё.

И тут дверь больничного крыла распахнулась.

Нирэлль.

Тихая, быстрая, как ветер снаружи. Щёки порозовели, лента в волосах съехала чуть набок – она явно бежала.

Амари и Тео одновременно обернулись. И вдруг поняли, что сидели слишком близко. Рука Тео всё ещё касалась плеча Амари. А её колени были почти вплотную к его.

Эллиот резко отпрянула – словно её облили кипятком. Щёки вспыхнули, как фонари у входа в Хогвартс.

Но Нирэлль даже не заметила. Она рванулась к Амари и, не сказав ни слова, крепко обняла её.

Та замерла – всего на долю секунды. А потом расплылась в удивлённой улыбке и мягко обняла её в ответ.

— Ну и денёк, — пробормотала она, хихикнув. — Тебя бьют, ты бросаешься картошкой, а потом получаешь объятие от девочки-иконы. Мне срочно нужен дневник, я чувствую, это исторический момент.

Нирэлль улыбнулась краешком губ. Тео, стоя рядом, закатил глаза.

— Она говорит, что благодарна тебе. Близнецы Уизли сказали ей, что ты сделала. Да и не только они, она уверена, что это войдет в статью мадам Х. И во всю историю Хогвартса.

— Я знаю язык жестов. — ткнула пальцем в него Амари.

— Откуда? — Нирэлль и Тео вдвоем переглянулись.

— Понимаешь, я вроде как, ну...была одержима тобой с первого курса. Ты меня спасла тогда от издевательств Мелиссы, и я учила язык жестов все три года. Да, не все фразы конечно, но кое что я понимаю.

— О, это так мило, Амари. Теперь я могу не доставать с тобой блокнот.

Эллиот улыбнулась ей.

— Знаешь что, Нирэлль? Тео назвал меня красивой и прикольной!

— Я такого не говорил!

— Но когда я назвала себя «Красивой и прикольной», ты сказал: «не спорю».

— Ты чокнутая, ты ведь знаешь?

— Приятно слышать это от тебя, Нотт.

Нирэлль снова рассмеялась – бесшумно, но ярко, с трепетом в плечах. И на секунду Тео поймал её взгляд: тёплый, благодарный, будто он знал – она видела, что он сделал. За неё. И за Амари тоже.

— Ладно, леди, — сказал он, разворачиваясь к двери. — Вам обеим срочно нужно отдохнуть, пока вы не начали обстрел рикоттой. Я провожу вас до гостиной.

— Или в комнату для поощрения героев? — усмехнулась Амари. — Потому что я себя именно так чувствую. Я – как батон, который выжил в булочной.

Нирэлль хихикнула.

И они втроём вышли из больничного крыла – все немного потрёпанные, немного странные.

***

Теплый свет от магических факелов мягко скользил по стенам, но воздух всё равно был холодным. Слишком холодным. Даже для Хогвартса. Он пах влажным камнем, прелой бумагой... и раздражением.

Мелисса сидела, как всегда, в центре дивана. Одна нога закинута на другую, бокал с чем-то тёмным и густым в пальцах. Выглядела она так, будто ждала аплодисментов за преступление, которое ещё даже не совершила.

— Исса... — Пэнси осторожно наклонилась к сестре. — Я, эм, хотела бы... ну... может, стоит отстать от Нирэлль? Она...

— Ты когда-нибудь пробовала не говорить? — отрезала Мелисса, не повернув головы. Её голос был обволакивающе сладким – как яд в золотом флаконе. — Просто, ну, ради эксперимента. Может, в тебе откроется новая глубина. Молчаливая, не раздражающая глубина.

Пэнси замерла, как будто её шлёпнули по лбу.

Остальные девочки – Дафна, Милли, Трейси – переглянулись. Тишина в комнате стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

— Я просто подумала... — промямлила Пэнси.

— И в этом была твоя первая ошибка. — Мелисса отпила из бокала, глаза полуприкрыты, как у хищника, лениво наблюдающего за добычей. — Не думай, Пэнси. Это не твоё. Ты гораздо лучше выглядишь, когда держишь рот закрытым и просто киваешь.

— А ты лучше выглядишь, когда не улыбаешься. — выдохнула Трейси. Тихо. Почти беззвучно.

— Что? — Мелисса подняла бровь.

— Я... ничего.

— Вот и правильно.

Она выпрямилась. Улыбка её была идеальной, но в этой идеальности не было тепла – лишь ледяное превосходство.

— Знаете, что меня действительно удивляет? — спросила она, как будто обращаясь к потолку. — Что ни одна из вас не поняла. Не задала себе самого элементарного вопроса: почему все вдруг поверили, что эта немая куколка – мадам Х.?

— Но ведь она и правда ведёт себя странно, — вмешалась Дафна. — Она всегда одна, ходит, как тень... помогает людям... и эти её взгляды...

— Да, боже, какие ужасы, — протянула Мелисса, закатив глаза. — Помогает людям. Настоящее преступление.

Она поставила бокал на столик перед собой и поднялась. Пройдясь по комнате, будто расставляла акценты на сцене, остановилась у зеркала.

— Люди поверили, потому что я позволила им поверить. — Она поправила свою идеальную причёску. — Потому что я бросила зерно. И потому что они, как всегда, хотят видеть жертву, не задумываясь, кому это выгодно.

— Ты... ты хочешь сказать, что это ты мадам Х.?

— Пэнси. — Мелисса обернулась к ней. — Ты действительно думаешь, что я позволила бы какой-то тихой, безголосой фее затмить меня?

Молчание.

— Да, я начала слухи. Да, я заставила всех поверить, что Нирэлль – это мадам Х. — Она села обратно, перекинула ногу. — Потому что это гениально. Ты обвиняешь того, кто не может себя защитить. Кто будет отрицать – и только сильнее подтвердит твои слова.

— А если это всё обернётся против тебя? — осторожно вставила Милли.

— Тогда я сделаю так, чтобы первой сгорела ты, — ровно ответила Мелисса. — Но не переживай. Пока ты полезна – ты жива.

— Ну и... зачем это всё? — спросила Дафна. — Месть?

— Нет. — Она усмехнулась. — Искусство. Хаос ради красоты. И, конечно, чтобы напомнить Хогвартсу, кто тут королева.

Снова тишина. За окнами кто-то завыл – ветер или призрак.

— А если она действительно мадам Х.? — прошептала Пэнси.

Мелисса нахмурилась. Её улыбка исчезла, словно срезанная лезвием.

— Если она – мадам Х., то ей лучше начать писать собственный некролог.

***

Нирэлль стояла на верхней ступени, завернувшись в шарф. Снег медленно падал, таял на перилах, и воздух был такой хрупкий, что казалось – вдохнёшь слишком резко, и он рассыплется.

У неё в руках был конверт. Бумага плотная, почерк – изящный. Письмо домой.

— А я уж думал, что только я такой странный, — раздалось сзади. — Кто ещё в здравом уме приходит сюда в метель?

Джордж поднялся по ступеням, зябко поёживаясь. В руках – крошечный пакет, из которого торчал... леденец. В форме совы. Ядовито-зелёный.

— Не спрашивай, зачем. Он просто был на скидке. И мне стало жаль эту птичью карамель, — пояснил он, протягивая леденец. — Ты же любишь странные вещи?

Нирэлль взяла его, чуть склонив голову. В глазах блеснул вопрос.

— Не знаю, — пожал плечами Джордж. — Просто показалось, что он... твой стиль. Молчит, но вроде как следит за всеми.

Она хмыкнула беззвучно и села прямо на камень у стены. Джордж присел рядом, сдул снег с рукава.

— Ты вообще, когда нервничаешь, куда деваешь эмоции? — вдруг спросил он. — Я вот, например, однажды съел шесть шоколадных лягушек, когда МакГонагалл сказала, что будет неожиданная проверка.

Нирэлль немного подумала, потом написала на блокноте:

«Съела бы семь, но слишком воспитанная».

Он прочитал. Усмехнулся.

— Воспитанная, но пассивно-агрессивная? Потрясающе. Это почти мой тип. Почти, — подчеркнул он с озорной улыбкой. — Только я обычно предпочитаю девушек, которые умеют кричать, когда злятся.

Нирэлль ответила одной поднятой бровью. Потом вытащила из внутреннего кармана перо и медленно, театрально ткнула им воздух рядом с его ухом. Типа: а этим тыкнуть можешь?

— Насилие – не выход, — отозвался он, — но если будешь тыкать – предупреждай. Я драматичный, могу закричать.

Она вытянула руку и написала:

«Не удивлюсь».

Он рассмеялся. Чисто, звонко, как умел только он.

— А знаешь... иногда ты мне напоминаешь Фреда. Когда он молчит. Что, честно говоря, бывает раз в году.

Нирэлль показала ему жестом: я польщена.

— Нет, серьёзно, — Джордж потёр шею. — С тобой как-то... спокойно. Не то чтобы весело в моём привычном смысле. Но вот будто можно сесть, молчать час – и это тоже будет разговор.

Она опустила глаза, потом вдруг написала:

«Ты не похож на клоуна, когда вот так говоришь».

Он замолчал.

Потом тихо ответил:

— А ты не похожа на загадку, когда улыбаешься.

Молчанье повисло, но лёгкое. Не гнетущее.

Он встал, хлопнул себя по коленям.

— Всё. Ушёл, пока между нами не начался философский кружок.

Она кивнула – с мягкой, почти дружеской улыбкой.

Он уже спустился на пару ступенек, но вдруг обернулся:

— Эй, пчелка?

Она подняла голову и замерла.

— Подумал, что тебе подходит она. Кажется безобидной, но если напугать – ужалит и на всю жизнь запомнишь.

Джордж улыбнулся, а после продолжил:

— Если когда-нибудь напишешь мне письмо – присылай леденец. Люблю, когда еда приходит по почте.

И исчез за поворотом, оставив после себя только следы на снегу и чувство... как будто в комнате стало чуть теплее.

И исчез за поворотом, оставив после себя только следы на снегу и чувство... будто воздух вокруг стал чуть теплее.

— Ты только что говорила с Джорджем? — раздался позади голос.

Нирэлль обернулась. Тео стоял у входа в совятню, прищурившись. Шарф сбился, волосы чуть растрепались – видно, шёл быстро.

Она кивнула.

— Да. А что?

— Он ведь... — Тео нахмурился. — Он отшил тебя, Нирэлль. Или ты уже забыла?

— Много ты слышал? Подслушивать, между прочим, дурной тон.

— Я не подслушивал. Просто стоял с самого начала. — Он закатил глаза. — Могу ещё и списком выдать, сколько раз ты на него так смотрела, будто он тебе звёзды с неба вручает.

— Тео...

— Нет, подожди. — Он сделал шаг ближе, понизив голос. — Ты правда собираешься снова с ним общаться? После всего? После статьи, этих слухов, его слов?

— Он ничего плохого не сделал. Не специально. И ты знаешь это.

— И что с того? — резко ответил он. — Он всё ещё клоун, понимаешь? Полнейший. И он... — Тео запнулся, глядя ей прямо в глаза. — Он тебе не ровня.

— Не стоит судить людей по размеру кошелька, Тео.

— Это не про деньги, Нирэлль. — Его голос стал тише. — Ты в три раза умнее его. Чище. Лучше. Он не знает, что с тобой делать, кроме как подарить тебе какой-нибудь нелепый леденец.

— А мне не всегда нужно, чтобы со мной "что-то делали". Иногда просто хочется... чтобы кто-то был рядом.

Он выдохнул сквозь зубы и отвёл взгляд.

— Я просто... не хочу, чтобы ты снова обожглась. Ладно?

— Я и не прошу, чтобы ты меня спасал. Это... моё сердце, Тео. Я знаю, что оно немое, но я его слышу.

Пару секунд они молчали. Снег начинал идти гуще. Над головой завывал ветер.

— Пошли, — наконец сказал он. — Уже холодно. А у меня, кажется, ресницы замёрзли.

Она кивнула и пошла рядом, и в этом молчании было всё: старая привязанность, тихая забота, боль, о которой не принято говорить, и бесконечное желание защитить – даже если не просят.

***

Почтовые совы залетали в зал одна за другой, сбрасывая конверты и свертки прямо на тарелки. В какой-то момент один серый совёнок неловко врезался в графин с тыквенным соком и едва не опрокинул его, прежде чем уронить запечатанное письмо прямо перед Нирэлль.

Она узнала почерк сразу. Этот сухой, выверенный, чуть слишком прямой наклон букв – мамино письмо.

Она аккуратно разорвала сургуч и развернула пергамент.

«Нирэлль,

Отвечаем тебе на письмо.
Дома всё хорошо. Не волнуйся. Надеемся, с оценками у тебя нормально.
Тео рассказал нам, что ты общаешься с мальчишкой Уизли. Если это правда, то не смей больше даже смотреть на него. Он тебе не пара, и ты это знаешь.
Ждём вас дома на Рождество.
Не пропускай занятия по пианино.

Мама и Папа.»

Её пальцы сжали пергамент чуть сильнее, чем нужно. Чернила будто нависли над ней с упрёком, холодным и отстранённым, как всегда.

«Он тебе не пара».
Никакого «почему». Никакого «как ты себя чувствуешь».
Просто запрет.

Она перечитала строку снова. И снова.

«Тео рассказал...»

Её губы дрогнули.

— Тео... — выдохнула она едва слышно, шепотом, который никто вокруг бы всё равно не услышал.

Это был один из тех редких моментов, когда голос всё-таки вырывался – негромкий, колючий, почти мертвый. Она быстро сунула письмо в сумку и встала из-за стола, молча покинув зал, пока никто не заметил хрупкую дрожь в её плечах.

Она нашла его в гостиной Слизерина. Тео сидел на диване, просматривая заметки по ЗОТИ, когда на него упала тень.

Он поднял глаза – и тут же понял, что она всё прочла.

— Эй. — Он убрал перо. — Что такое?

Нирэлль опустилась рядом. Медленно, не отрывая от него взгляда, вытащила из сумки письмо, хлопнула им по его колену, потом жестами спросила:

— Ты рассказал им?

Тео опустил взгляд, выдохнул.

— Случайно. Я не думал, что они...

— Не думал? — движение резкое, плечи напряжены. — Они запретили мне даже смотреть на него. Думаешь, я этого заслужила?

— Нирэлль, я просто... — Он закусил губу. — Я волновался. Ты и так на грани. Я подумал, может, им стоит знать, что ты... привязываешься. К кому-то, кто...

Он не договорил.

Она отстранилась. В её жестах появилось раздражение, почти ярость.

— Я не просила тебя волноваться за меня. Ты – мой брат. Не мой опекун.

— И ты – моя сестра, — сказал он глухо. — Я не позволю тебе быть тем человеком, которого ломают изнутри.

— Джордж не такой, ясно? Он не сломает меня.

— Серьезно? Уизли за каждой юбкой гоняется, то одна – то другая. Ты думаешь, что ты особенная? Нет. Он просто пережует и выплюнет тебя.

Она смотрела на него долго. Потом встала. Без драмы. Просто ушла в спальню.

***

За старым гобеленом, спрятавшись в пыльном проходе, она нащупала нужную дверь – ту самую, что открывалась только от правильного касания мизинца по трещине в камне.

Внутри было тихо. Пахло чернилами, железом и пергаментом.

Она подошла к столу. Там стояла старая магическая пишущая машинка, которую она отыскала ещё на втором курсе. Та щёлкала громко, иногда капризничала, но хранила её тайны лучше, чем кто бы то ни было.

Нирэлль вздохнула, поставила бумагу и начала печатать.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Пальцы бегали по клавишам быстро и отточенно. Как будто Нирэлль вырезала каждую фразу скальпелем.

Стук машинки звучал почти как пульс – точный, уверенный.

***

«Картошка летит – черный лебедь горит.

Свежие записи, добытые с риском для жизни и совести.

Если вы ещё не слышали – то либо глухи, либо вчерашний тыквенный пирог.
На этой неделе в Хогвартсе случилось всё. И даже больше.

Картофель и честь

Всё началось с обычного утра, которое Мелисса Паркинсон решила украсить громким монологом за слизеринским столом.
По её словам, некая молчаливая слизеринка, на удивление тихая и благородная, якобы является самой мадам Х.
Аргументы?
«Раз не может говорить, значит не может и оправдаться».
Логика – на уровне школьной лягушки.

Что ж, такая выходка, как оказалось, может вызвать не только стыд, но и... пюре.
Амари Эллиот, третьекурсница с Пуффендуя, чьё имя до сих пор не значилось в хрониках хаоса, пустила в Мелиссу ком картофельного пюре.
Точно. Мягко. По лицу.

Сцена закончилась ссорами, криками, дракой – и весьма эффектным вмешательством Теодора Нотта.
Скажем лишь, что одна угроза письмом заставила Мелиссу резко остыть.
Что именно в этом письме – не уточняется. Но, по виду Мелиссы, содержимое может потопить корабль.

Перекись, бинты и подозрения

Амари была замечена в больничном крыле в компании всё того же Тео.
Самостоятельная обработка царапин.
Споры. Реплики.
Некоторые утверждают, что между ними что-то происходит.
Мы же скажем проще: когда кто-то терпит чужую болтовню двадцать минут подряд – это либо ненависть, либо начало очень странной дружбы.

Леденцы для тех, кто не влюблён

Где-то в другом крыле, Джордж Уизли вручил Нирэлль Нотт пчелиный леденец.
На людях. Без слов. С лёгкой улыбкой.
Просто подарок? Возможно.
Но мы наблюдаем. Очень внимательно.

Маленькие выводы

Если бы кто-то мог вслух произнести, кто на самом деле пишет эти строки – сделали бы.
Но пока молчание слишком громкое, а клавиши всё щёлкают в одиночестве.

Слухи растут. Пальцы указывают. Кто-то шепчет, что мадам Х. – слизеринка, которая никогда не отвечает.
И кто-то, быть может, прав.

Хотите рассказать своё?
Оставьте заявку – и если сплетня достойна, мы встретимся.
Но только если вы умеете хранить тайны.

С любовью (и не без яда),
мадам Х.»

– «Вся правда о вас.»
8 декабря, 08:00