34.
Больница пахла хлоркой, смертельной тишиной и моей виной.
Я сидел за дверью палаты, разодранный изнутри, как будто нож вонзили не только в неё.
Врачи вышли молча. У одного из них на лице застыла усталость, у другого — сочувствие, которое хотелось стереть с кулака. Я встал.
— Ну? — голос мой сорвался.
— Её жизни ничего не угрожает, — тихо сказал врач, избегая взгляда. — Но... ребёнка спасти не удалось. Повреждена матка. Удар пришёлся точно… слишком точно. Нам удалось остановить кровотечение и сохранить репродуктивные функции, но…
Мне не нужно было продолжения.
Я не слушал. Я уже чувствовал, как рушится внутри что-то большое, тяжёлое, важное. Всё, что мы успели построить. Каждая грёбаная неделя. Каждый витамин, который я заставлял её пить. Каждое «ешь ещё, киса». Всё — впустую.
Я зашёл в палату.
Она лежала под белой простынёй, почти сливаясь с ней. Бледная, как мрамор. Волосы растрёпаны. Глаза смотрели в потолок, пусто. Без слёз. Пусто.
Я подошёл. Неуверенно. Как будто боялся, что она оттолкнёт.
Она даже не повернула голову. Только прошептала. Глухо. Надрывно.
— Я чувствовала, как он ушёл...
Я застыл.
— Я знала, что всё… как только он ударил, — она медленно перевела взгляд на меня. В нём не было ненависти. Только что-то мёртвое. — Там внутри сразу всё оборвалось. Как будто он… выскользнул.
Я опустился на колени, уткнулся лбом в край её кровати.
— Прости… — выдохнул. — Киса, я…
— Не говори сейчас, — перебила она. Спокойно. Без упрёка. — Не надо. Я устала. Мне кажется, я уже не чувствую себя человеком. Я просто… оболочка.
Я не знал, что делать.
Обнять?
Закричать?
Ударить в стену?
Она не плакала, а я не мог остановиться. Внутри всё разрывалось на куски.
Мы ждали чуда.
А получили труп.
Дима... сука. Он знал. Он всегда знал, куда бить.
Через неделю. Утро. 09:24. Шепс Мэнор.
Особняк стоял в тишине, которую нарушали только шаги прислуги и отдалённый стук дождя о стекло. Я не спал полночи — снова. Мадонна почти не разговаривала со мной. Говорила только по делу: "воду", "оставь", "не трогай". Она ходила по дому, как тень самой себя, без макияжа, с бледными губами и пустым взглядом, как будто её сердце всё ещё где-то под анестезией.
Она не знает.
Не знает, кто убил нашего ребёнка.
Не знает, что я был вынужден застрелить этого человека.
И что этот человек был её бывший.
Я... не мог ей сказать. Не сейчас. Она не вынесет. Я и сам едва дышу.
Я сидел в кабинете, когда услышал хлопок входной двери.
— Ну как всегда, Мадонна, ты вляпываешься во всё, куда только можно! — донёсся звонкий голос с итальянским акцентом. Прямо как грозовой раскат в тихом небе.
Я узнал её сразу.
Белла.
Я нахмурился. Гости — это последнее, чего я хотел. Но она сама попросила. Сказала: "Позови Беллу. Я хочу видеть её."
Я не стал спорить.
Хотя внутри всё сжималось от злости.
На себя.
На жизнь.
На то, что не уберёг.
Шаги становились всё ближе. Я вышел из кабинета и увидел Беллу в холле. Она была в длинном кашемировом пальто цвета кофе с молоком, с мокрыми волосами и вечным нахальным выражением лица. Сбросила сумку на пол, будто снова пятнадцатилетняя. Как будто не прошло столько лет.
— Ты — Олег? — усмехнулась она, быстро оглядев меня. — Всё такой же мрачный. Мадонна про тебя рассказывала. Но живьём ты ещё угрюмее.
— Доброе утро, — буркнул я сквозь зубы. — Она в саду.
— О, так у неё всё ещё этот фетиш — страдать на свежем воздухе? — пробормотала Белла и, не дожидаясь разрешения, прошла мимо меня, оставляя запах французского парфюма и итальянской дерзости.
Я остался в холле. Стоял, глядя в пол.
Всё, чего я боялся, всё, что не мог ей сказать… оно уже кипело под кожей.
Мадонна ещё не знает.
А я не знаю, как вообще потом буду смотреть ей в глаза.
Я сидела на качеле в саду.
Ткань подо мной промокла до нитки, тонкий плед соскользнул с плеч и повис, цепляясь за поручень, как обмякшая надежда. Ливень лупил по листьям, по веткам, по моим босым ногам. Дождь всегда был моим убежищем. В нём не видно слёз. В нём можно утонуть, не сделав ни шага.
Я не слышала, как открылась калитка. Но сердце сжалось мгновенно, будто предчувствие. Я подняла голову и замерла.
Белла.
Та же — немного старше, но та же. Живая. Настоящая. С сумкой на плече, мокрыми ресницами и глазами, полными… боли. И любви. Настоящей. Подлинной. Родной.
Я сорвалась с качели. Встала так резко, что кольнула боль в боку. Побежала к ней, поскальзываясь на мокрой дорожке, по щиколотку в траве. Слёзы лились — не от горя, а от облегчения.
Боже, Белла. Ты пришла.
— Белла… — выдохнула я, срываясь. — Беллочка…
Она бросила сумку прямо на землю, распахнула руки и перехватила меня в объятия так, как делала это тысячи раз раньше.
Мы вцепились друг в друга — мокрые, промёрзшие, но живые. Обе.
И вместе — как будто ничего не прошло. Как будто не было этих лет.
Как будто мне снова семнадцать, и Белла дерётся с девчонкой в переулке, потому что та назвала меня «грязной итальянкой».
Мы рыдали, цеплялись друг за друга, словно утопающие, которые вдруг нашли воздух.
— Как же ты, чёрт побери, вляпалась в это всё снова… — шептала она, и я только кивала, прижимаясь лбом к её щеке.
Дождь стекал по её лбу, по моим волосам. Белла смеялась сквозь всхлипы. Я тоже. Этот смех был как выстрел — неожиданно громкий, и в нём было столько боли, что дрожали пальцы.
Где-то сверху, с террасы, я чувствовала взгляд.
Я не поднимала головы, но знала — он там.
Олег.
Мой муж. Мой мрак. Моя точка опоры, которую я сейчас не могла почувствовать. Он смотрел на нас.
Может быть, ревновал.
Может быть, винил себя.
Может, просто не знал, как подойти.
— Пойдём, дорогуша… замёрзнешь же, — прошептала Белла, отстраняясь и беря меня за ладони.
— Ещё немного, — прошептала я, глядя ей в глаза, — давай ещё немного тут.
Она кивнула, и мы снова обнялись.
Под дождём.
Две девочки, которые выросли, но так и не научились жить без друг друга.