33.
В последнее время я стал ей и папой, и мамой. Даже не знаю, когда это началось. Просто как-то само собой: сначала чай в постель, потом — подушки под спину, потом — список запрещённых продуктов на холодильнике, витамины по расписанию, молоко без лактозы. Всё под контролем. Всё для неё.
Мадонна бесилась. Могла разозлиться, хлопнуть дверцей холодильника, закатить глаза так, будто я только что объявил войну. Особенно когда я в десятый раз напоминал:
— Витамины выпила?
— Олег, блядь, отстань!
— Нельзя пропускать. Врач говорил, помнишь? Это не обсуждается.
— Да пошёл ты со своим кальцием и магнием!
Я вздыхал, но не сдавался. Я же считал каждую неделю. Уже двенадцать. Три месяца. Каждый день я просыпался и в голове твердил: ещё один день ближе к нашему ребёнку.
Я никогда не думал, что женщина может быть такой уязвимой. Такой… мягкой под всеми этими вспышками. За грубостью — страх. За сарказмом — тревога. Она даже не всегда замечала, как держится за живот, будто проверяя — там ли он. А когда думала, что я не вижу, гладила свою кожу, будто разговаривала с малышом через прикосновение.
Иногда она замолкала на целый вечер, смотрела в стену, обнимая себя за плечи. Тогда я просто садился рядом, не трогал, не лез. Только подавал стакан с ромашкой и укрывал пледом.
— Ты заебал меня, — ворчала она иногда, когда я подсовывал ей тарелку с гречкой и индейкой.
— А ты меня — никогда, — отвечал я и получал в ответ подушкой по голове.
Но я всё равно был рядом.
Потому что по-другому — не могу.
Потому что люблю. И её. И его. Или её. Мы пока не знаем.
Мне так нравится эта рутина.
Смешно, но правда. Кто бы подумал, что я — Мадонна Шепс, та самая, кто когда-то носила фамилию Рендал с таким упрямством, с огнём в крови и ненавистью к миру, — буду кайфовать от стакана с тёплой водой и лимоном по утрам. От графика витаминов на холодильнике. От прикосновений Олега к моему животу, которого ещё даже не видно.
Токсикоз, конечно, — ад. Настоящий. Запах кофе? Убейте меня. Мясо? Прочь. Духи? Только не его мужские — они почему-то стали якорем. Успокаивают, даже если в комнате вертолёт сядет.
— Опять не ела? — Олег в дверях, прищурившийся, уже в курсе, что я пыталась спрятать тарелку в духовке.
— Съела… чуть-чуть.
— Ты носишь наследника семьи Шепс. У тебя теперь нет "чуть-чуть". У тебя есть "ровно 200 граммов индейки и гречки, и витамины в 12:00".
Он такой смешной, когда строгий. Типа генерал, но с банкой глицина в руке и тоном, будто сам вынашивает. Я фыркаю, морщусь, но ем. Он следит. Говорит, я плохая актриса, когда делаю вид, что мне вкусно.
Я иногда злюсь на себя за это счастье. Оно мне не положено было. Бесплодие. Диагноз как приговор. Столько лет. Сколько раз я говорила себе — всё, не получится, не судьба. Я закопала в себе эту надежду глубже всех остальных желаний. А теперь — две полоски. Врачи не верили. Но плод живёт. Растёт.
— Ты улыбаешься, — говорит он, садясь рядом. — Это из-за меня?
— Это из-за меня. Я охуенная. У меня теперь жизнь внутри.
— У нас.
Он касается моего живота. Осторожно. Почти благоговейно.
Мой Олег.
Муж.
Мой дом — теперь не фамилия, не место, не стены, а он.
И наш ребёнок.
— Помнишь, тебе понравился мой перстень, когда мы только начинали… ну, хоть как-то ладить, — сказал Олег, опуская взгляд на мои руки.
Я нахмурилась.
— Помню. Что с ним? — спросила настороженно, пытаясь казаться равнодушной, но во мне уже что-то ёкнуло. И как всегда — врать мне не дано. Он заметил это сразу.
Олег криво усмехнулся, вытянув из кармана чёрной рубашки маленькую коробочку.
— Не волнуйся, киса, — сказал он тем голосом, от которого у меня, даже несмотря на токсикоз, внутри всё сжимается. Не от страха — от тепла, от чего-то родного.
Я молчала, следя за его пальцами, как он открывает коробочку. Там — тот самый перстень. Серебро с тёмным камнем, массивный, но изящный. Тогда, в начале, он был на его пальце. Я помню, как впервые дотронулась до него — как будто к самому Олегу. Тогда мы ещё не знали, что у нас будет что-то настоящее. И, честно говоря, я до сих пор иногда не верю.
Он достал цепочку. Очень тонкую, почти невесомую. Продел перстень сквозь неё, и медленно, молча, застегнул её на моей шее. Я замерла, дыхание сбилось, будто это не просто украшение, а его руки прямо на сердце.
— Тебе оно больше идёт, — сказал он тихо, поправляя перстень на цепочке, а заодно и мой тонкий крест, который всегда носила с детства.
Я смотрела на него, и в этот момент вся моя броня треснула. Хотелось плакать. Хотелось сжать его за рубашку и прошептать: не отпускай, пожалуйста. Но я лишь сглотнула.
— Спасибо, — выдохнула я. Еле слышно. И добавила, как будто не специально:
— Только не теряй меня, ладно?
Он не ответил. Просто коснулся пальцами моей щеки, провёл большим пальцем по скуле.
— Я не теряю своё, Мадонна. Никогда.
Он смотрел на меня чуть дольше, чем нужно. В его взгляде было что-то тёплое, знакомое, как будто мы с ним стояли не в особняке с мраморными стенами, а где-то в совсем другом времени, в самом начале. Где всё только зарождалось. Где ещё не было боли, истерик, срывов, крови и криков.
Он коснулся моих щёк ладонями, осторожно, как будто я могла рассыпаться от одного неловкого движения.
— Можно? — тихо спросил он, почти шёпотом, глядя в мои глаза. Не как мужчина, требующий, а как человек, который боится потерять.
Я не ответила. Просто осталась на месте. Не ушла. И этого оказалось достаточно.
Он наклонился ближе. Его губы сначала слегка коснулись моих, будто он не целовал, а просто чувствовал дыхание. Я вздохнула резко, непроизвольно — вся замкнутая на себе злость растворилась в этом касании. Он целовал меня медленно, сдержанно, как будто у нас впереди — вечность. Его губы мягкие, чуть тёплые. Он не торопился, не давил, не рвал на куски — просто был рядом, весь, до последней черты.
Я сжала пальцами его запястья, когда почувствовала, как сердце предательски сорвалось вниз. Так сильно я его люблю. Так страшно об этом помнить.
Он отстранился на секунду, взгляд скользнул по моему лицу, остановившись на глазах.
— Всё будет хорошо, Мадонна.
Я кивнула, не доверяя своему голосу. И снова молча поцеловала его. Сама. Потому что сейчас — тишина. Сейчас — мы.
Всё произошло в один проклятый миг. Её губы ещё касались моих, её дыхание было рядом, теплое, родное… и вдруг — хлопок двери. Сквозняк. Чёрная тень метнулась в комнату. Я даже не успел подумать.
— Мадонна! — выкрикнул я, когда фигура в маске, одетая в чёрное, рванула к нам с ножом.
Я хотел перехватить, закрыть её собой — не успел. Лезвие с мерзким звуком вонзилось ей в живот. Мадонна зашипела от боли, выдохнула, будто воздух вырвало из груди, и покачнулась, схватившись за рану.
— БЛЯДЬ! — Я закричал, как зверь. Меня затопило.
Мир сузился. Я видел только его — ублюдка с ножом. Он попытался сбежать. Не тут-то было.
Я кинулся за ним, без страха, без мысли, как на автомате. Выстрел. Один. Второй. Третий. Тело дернулось, упало. Я добежал, навалился, сорвал с него маску…
Дима.
Мать его, это был Дима.
Бывший Мадонны. Мой бывший друг.
Пиздец. Просто пиздец.
Я стоял над его телом, сжимая пистолет до хруста в костях. Хотелось вбить пулю ещё и в голову, но я просто остался так — тяжело дыша, с бешено стучащим сердцем. Какого хуя?
— Мадонна… — вырвалось из горла. Я бросился обратно.
Она лежала на полу, белая как мрамор. Руки прижаты к животу, кровь… так много крови. Моё сердце остановилось.
— Эй, киса. Ты со мной. Ты слышишь меня?! — я опустился на колени рядом, прижимая её к себе, срывая рубашку, чтобы заткнуть рану.
Она дышала. Слабо. Но дышала.
— Бля, держись. Ты только держись. Я не прощу себе... пожалуйста...
Я поднял её на руки, как раньше, в первый раз, когда она была пьяная и гордая. Только сейчас — она не сопротивлялась. Она просто положила голову мне на грудь и прошептала почти беззвучно:
— Ребёнок…
— Я знаю, киса. Я знаю. Всё будет хорошо. Я тебя вытащу. Тебя и его. Клянусь. Только не закрывай глаза, слышишь? Не вздумай, мать твою, закрывать глаза!