32.
Я уже не ела — просто двигала вилкой по тарелке, раздавливала картофель и следила, как масло стекает обратно на фарфор. В особняке стояла гнетущая тишина. Даже часы в зале казались тише обычного. Шепс Мэнор, раньше казавшийся мне величественным, уютным, теперь был как пустая оболочка. Призрачный, холодный.
Мы с Олегом сидели за огромным столом, как два чужака на дипломатическом ужине.
— Где кольцо? — раздался его голос. Спокойный, сдержанный. Слишком вежливый для него.
Я не сразу ответила. Сделала вид, что не расслышала. Потом выдохнула через нос, положила вилку и чуть не сорвалась:
— Сняла. Мешает.
Я знала, что он заметит. Это кольцо нельзя было не заметить. Огромный бриллиант, старая оправа, тяжесть истории, вбитая в металл. Он сам говорил, что это кольцо — наследие семьи Шепсов. Его бабка, прабабка, даже какая-то пра-кузина на стороне — все носили его. А теперь я. Вернее — носила.
Он отложил нож.
— Что значит "мешает"? — тише, но напряжённее. Как будто в каждом слове он держал себя за горло, чтобы не срываться.
Я покачала головой, не глядя на него:
— Всё мешает. Волосы, свет, посуда, ты... — я резко остановилась. — Забей. Гормоны, наверное.
Мадонна, блядь, молчи. Зачем ты опять трескаешься? Зачем ему рассказываешь? Он же идиот. Он всё равно не поймёт.
— Это из-за той недели? — тихо спросил он.
Я прикусила губу, сдерживая ком, который подступил к горлу.
— Нет. Да. Не знаю. Просто… всё бесит. Всё раздражает. Не ты даже, а всё вокруг. Себя раздражаю. Чувства, мысли… и ты со своим "где кольцо"...
Он опустил глаза. Руки сложил перед собой, как будто хотел сказать что-то важное, но не решался.
— Ты могла бы сказать, если что-то не так, — добавил он, и в его голосе вдруг прозвучала усталость. Не злость. Не раздражение. Именно усталость.
Я резко встала. Поставила стул обратно с тем грохотом, которого в этом особняке давно не было.
— Могла бы. Наверное.
Я не плакала. Даже глаза не блестели. Просто кожа на спине вдруг заныла, будто под ней пульсировало какое-то новое сердце.
Я больше не чувствовала себя частью этого дома. И не знала, хочу ли снова стать ею.
— Ты беременна? — голос Олега прозвучал резко, как выстрел. Ни намёка, ни мягкости, просто прямая, режущая фраза, от которой будто воздух стал тяжелее.
Я замерла на месте, словно кто-то вдавил стоп-кадр. Медленно обернулась. Его взгляд впивался в меня, цепкий, напряжённый, почти хищный. Словно он уже знал ответ, но хотел услышать его от меня. Хотел поймать меня на лжи.
— Что?.. — выдавила я глухо, стараясь выглядеть озадаченной. — С чего ты вообще взял?
Он встал. Не рвано, не драматично, просто встал, и этого было достаточно, чтобы по телу прошёл ток тревоги. Его рука прошлась по затылку, потом упала вдоль тела. Челюсть сжата.
— Не пизди мне. Ты дергаешься. Глаза в пол, кольцо сняла, на еду не смотришь. Я тебя знаю, Мадонна. Лучше, чем ты думаешь.
Я молчала. В голове всё путалось. Казалось, стены снова начинают давить, воздух становится липким.
— Я не… — начала я и тут же споткнулась о слова. — Это не твоё дело.
Он резко шагнул ближе:
— Беременна ты, да или нет?
— Нет! — выкрикнула я, громче, чем собиралась. — Нет, блядь! Не беременна я! Слышишь?! Ты доволен?!
На секунду — тишина. Глухая, звенящая.
Он отпрянул чуть назад, будто что-то щёлкнуло в нём. Молча посмотрел на меня.
— Врёшь. — Глухо, грубо. Словно швырнул этим словом.
— Да пошёл ты, — бросила я и отвернулась, не давая ему увидеть, как дрожат пальцы. — Я бы скорее сдохла, чем…
Застыла. Не договорила. Просто ушла в коридор, оставив за собой тишину и его взгляд, прожигающий спину.
Спустя пару минут я услышала, как скрипнул матрас — он лёг рядом. Не сказал ни слова, просто подтянулся ближе и, обхватив меня за талию, притянул к себе. Его ладонь легла ровно на живот, будто он уже всё знал. Я не сопротивлялась, только лежала, сжав губы в тонкую линию.
— Ты беременна, — тихо, спокойно. Но в этой тишине было что-то колючее, острое, как лезвие под кожей.
— Это невозможно... — прошептала я. — Я ведь... Я же бесплодна.
Молчание. Я чувствовала, как напряглось его тело за моей спиной. Он слегка наклонился, и я услышала, как он выдохнул сквозь зубы. Тихо, сдержанно, почти устало.
— Мадонна Шепс, — его голос стал жёстче, — я твой муж. Я должен знать такие вещи. Или у нас теперь всё так по-новому? Тайны, секреты, бегства?
Я молчала, не двигаясь.
— Или ты забеременела не от меня? — вдруг резко бросил он. — Может, к Диме тайком наведываешься? Или к Владу? Он как раз недавно развёлся, удобно, да?
Я резко обернулась, вцепившись взглядом в его лицо. Его глаза метали искры — не ревность, нет. Гнев, унижение и... страх? На долю секунды в нём мелькнула боль, прежде чем он снова стал холодным, как гранит.
— Ты идиот, — тихо сказала я. — Ты реально думаешь, что я… с кем-то другим? После всего?
— А почему нет? Ты даже глаза боишься поднять. Колечко сняла, будто скинула ярмо. В глазах — пусто. — Он сжал сильнее мою талию. — Я смотрю на тебя, и ты не моя.
— Я боюсь, Олег! — вырвалось у меня. — Боюсь не ребёнка. Боюсь тебя. Ты слишком легко меня ломаешь, слишком легко ранишь… А я, как дура, всё равно возвращаюсь.
Он молчал. А потом, медленно, почти неуловимо, поцеловал меня в плечо. Не мягко. С нажимом.
— Я разнесу этот мир, если ты скажешь, что это мой ребёнок.
— А если не твой? — спросила я тихо, не отводя взгляда.
— Клянусь, я сейчас тебя ударю, — выдохнул Олег, закрыв глаза, сжав зубы так, что скулы хрустнули. Его рука сжалась в кулак прямо на простынях, как будто он изо всех сил удерживал себя, чтобы не сорваться.
Я медленно повернула голову, смотря на него из-под ресниц. Говорила спокойно, почти лениво, хотя сердце колотилось где-то в горле:
— Ревнуешь?
Он резко открыл глаза, и в них было всё: ярость, обида, желание, уязвимость.
— Да, чёрт возьми, ревную! — срывающимся голосом, но не кричал. — Я днями думаю о тебе, Мадонна! Пока ты ходишь злая, холодная, отстранённая… я с ума схожу от этого молчания! Ты смотришь мимо. Говоришь, будто я тебе никто. Словно всё, что между нами — ошибка.
Я не отвечала. Только смотрела на него. Он продолжал, не в силах остановиться:
— Я не умею по-другому. Не умею нежно, тихо, гладить по голове и читать твои мысли. Но я люблю тебя. По-настоящему. До злости. До рвоты. До того, что хочется разбить всё, если ты снова отвернёшься.
— Это твой ребёнок, — прошептала я почти без воздуха, отворачиваясь. Горло сжалось так, будто я проглотила камень. Слёзы, тихие и предательски горячие, стекали по щекам — ни рыданий, ни всхлипов. Только боль, зажатая между рёбер.
Молчание.
Я чувствовала, как Олег замирает. Его дыхание сбилось. Он не сразу двинулся, словно пытался убедиться, что не ослышался. Потом осторожно, как будто боялся меня спугнуть, подтянулся ближе. Его рука легла на моё плечо, теплая, тяжелая. Я не обернулась.
— Скажи ещё раз, — глухо выдохнул он. — Пожалуйста.
Я сжала губы. Но всё равно проговорила, едва слышно:
— Это твой ребёнок, Олег…
Он резко выдохнул, как будто весь кислород вышибло из груди. Рука с плеча скользнула к моему животу — неуверенно, трепетно, даже немного дрожащей ладонью. Он обнял меня сзади, прижав лоб к моему затылку, будто искал подтверждение в моём тепле.
— Чёрт… — выдохнул он с глухим смехом, дрожащим от облегчения. — Мадонна… ты даже не представляешь… Господи. Ты серьёзно? Не шутишь? Это… это же… это же…
— Я не шучу, — перебила я, всё ещё не поворачиваясь. Голос сел. — Я сама не верю. Мне говорили, что я не могу. А потом — три теста. Потом — врачи. И всё равно… я боюсь. Не за себя.
Он обнял крепче. Не как собственник. Как человек, который боялся потерять и вот наконец понял, что не потерял.
— Мы справимся, слышишь? — прошептал он мне в ухо. — Клянусь тебе, всё будет по-другому. Всё. Ради него. Ради тебя. Ради нас. Только не отталкивай. Не уходи. Не молчи больше.
Я кивнула. Почти незаметно. Впервые за долгое время позволила себе обнять его в ответ. И заплакала — громко, вырываясь, не сдерживаясь.
Он не останавливал. Только держал.