31.
Прошло ещё пять месяцев. Пять длинных, сумасшедших месяцев — в дыму, в выстрелах, в осколках слов и взглядов. Мы с Олегом были как порох и спичка: дрались, мирились, срывались, целовались, потом снова молчали неделями. Всё как в обычных семьях. Почти.
Я уже не помнила, как это — жить без ссоры. Без его хмурого взгляда, от которого сжималось всё внутри. Без его руки, которая будто случайно ложилась на мою талию, когда он думал, что никто не смотрит. Без его голоса, хриплого, когда он в полусне шептал:
— «Киса, ты невыносима.»
И всё равно не отпускал.
Но последние недели были другими. Тело как будто не моё. Кружилась голова, тянуло низ живота, и эта чёртова тошнота с утра — как проклятье. Сначала я списывала на усталость. Потом — на стресс, на плохую еду, даже на нервы после очередной перепалки с Олегом.
Но в один из вечеров, когда я не смогла даже нюхнуть тушёнку, меня озарило.
— Нет. Это невозможно... Я ведь…
Я тихо, украдкой, как будто делаю что-то постыдное, купила тест. Три штуки.
Закрылась в душевой. Под ногами ледяная плитка, в руке дрожит пластинка. Минуты длились вечность. Я смотрела на полоски, и сердце стучало в горле.
Две.
На всех трёх.
Одинаково яркие.
— Нет. Не может быть... Я же бесплодна. Мне сказали — навсегда...
Руки задрожали. Я села прямо на пол. Мир поплыл, а потом как будто зафиксировался — чётко, ясно, страшно. Невозможно. Но факт.
---
Я ходила по врачам, тайно. Под фальшивыми именами. Скрытно, как будто изменяю кому-то.
Подтвердили. Беременность. Пятая неделя. Чистая, живая, реальная.
Один врач даже сказал:
— "Это настоящее чудо. Такое бывает крайне редко. У вас очень сильный организм. Ребёнок крепкий."
Чудо...
Или проклятье?
---
Я не говорила Олегу. Мы всё ещё в ссоре — внешне. Только внешне. У нас и не было мира. Только затишье. Я держала дистанцию, пыталась не выдать себя. Даже улыбалась ему реже — чтобы он не почувствовал.
Он, конечно, смотрел на меня дольше обычного. Молчал. Иногда подходил ближе, чем нужно.
Однажды бросил на ходу:
— "Ты бледная. Сожри чего-нибудь."
Я буркнула:
— "Ты тоже не фонтан. Отойди, дышать нечем."
Он усмехнулся и прошёл мимо. А у меня в животе кольнуло — от страха, или от любви. Или потому, что где-то там, в глубине, уже жил кто-то... кто не знал ни ссор, ни войны, ни боли.
Только я.
И теперь — я должна была быть сильнее. Не ради него. Ради нас.
От лица Олега
Последние дни я начал замечать странности в поведении Мадонны.
Не те, что раньше — не её привычная вспыльчивость, не дикая смесь гордости с бешеной храбростью. Нет. Это было что-то другое. Глубже. Тише. Словно под кожей у неё что-то дрожало, как будто она всё время держалась за край, чтобы не упасть.
Она стала… тише. Не молчаливая — нет, она всё ещё могла огрызнуться, выругаться, ударить кулаком по столу, если надо. Но в этих словах как будто не было злости, только — упрямство.
Иногда она резко вставала из-за стола и выходила из штаба, ничего не объясняя. А потом возвращалась — чуть бледнее, с потухшими глазами, и смотрела в стену, как будто кто-то там что-то ей нашёптывал.
Я знал её. Слишком хорошо. Она не терпела слабости — ни в себе, ни в других. Но теперь…
Она засыпала среди бумаг, сжав ладони до белизны, как будто боялась, что если отпустит — всё развалится.
Я как-то подкинул:
— Ты чего такая вялая? Заболела?
Она даже не посмотрела на меня. Только бросила сухо:
— Отвали, Олег. Не начинай.
Я усмехнулся, но внутри что-то кольнуло.
Потом, вечером, она стояла перед зеркалом — думала, что я не вижу — и держалась за живот. Не явно. Еле-еле, пальцами. Как будто проверяла: на месте ли.
Я всё чаще замечал, как она тихо выходит из комнаты посреди разговора. Как морщит нос от запахов, хотя раньше ей хоть дым, хоть кровь — всё нипочём.
Как сжимает челюсть, будто борется с чем-то внутри.
И при этом — не даёт ни малейшего шанса приблизиться.
Однажды я подошёл сзади, обнял за талию, прижал к себе. Она вздрогнула, вырвалась резко, как от удара:
— Не трогай. Не сейчас.
— Что с тобой? — спросил я, хмуро.
— Ничего, — коротко, глядя в сторону. — Просто не подходи.
Она пыталась прятать, но я чувствовал.
Как будто в ней теперь что-то было, чего я не знал. Не касался. Что-то, что она берегла. Прятала даже от меня.
И от этого я злился.
С каждым днём всё сильнее.
Потому что Мадонна всегда была моей. Моей бурей, моей болью, моей ведьмой. А теперь между нами что-то выросло. Тихое. Неизвестное.
И я понятия не имел, что это.
Она сидела на подоконнике, спина к стене, глаза в никуда. Бледная, уставшая, сжала в пальцах пустую кружку, будто пыталась удержаться хоть за что-то. Я смотрел на неё молча. Несколько минут. Потом не выдержал:
— Мадонна, что происходит? — голос хрипел от раздражения. — Ты сама на себя не похожа. Я не слепой.
Молчание. Ни одного взгляда. Только губы чуть дрогнули, будто она что-то проглотила — слова, слёзы, злость?
— Ты меня слышишь вообще? — шагнул ближе. — Ты болеешь? Беременна? Что?!
— Отвали, — выдохнула она. — Просто... исчезни.
Я подошёл ближе, навис, стиснул зубы:
— Я не уйду, пока ты не скажешь, что происходит.
Она медленно подняла на меня взгляд. В нём не было страха. Только усталость и злость, такая тлеющая, упрямая. И она сказала:
— Жалею, что вообще полюбила тебя. Самое тупое решение в моей жизни.
Я застыл. Сердце будто кольнули изнутри.
Она продолжила — ровно, без эмоций:
— И слава богу, что я бесплодна. Никаких следов от тебя. Ни в крови, ни в жизни.
Всё сжалось внутри. Не от слов — от тона.
Как будто я просто ошибка. Не человек, а тень.
Я не сдержался. Толкнул её.
Не со всей силы, не специально — просто вспышка. Но она ударилась. Затылком. Глухой звук по бетону.
Она села на пол, не закричала, не расплакалась. Только прижала ладонь к голове и посмотрела на меня снизу вверх. Без слёз. Без слов.
— Блять... — прошептал я. — Ты...
Я шагнул к ней, хотел... что? Помочь? Извиниться?
Но она отдёрнулась, как от огня.
— Не подходи, — сказала тихо. — Даже не смей.
Я застыл. Грудь жгло.
Она смотрела на меня, как на врага.
И я не знал, кто из нас был хуже в этот момент.
От лица Мадонны
Я не говорила.
Я даже не думала говорить.
После того, как он толкнул меня — пусть это был не удар, не кулак, пусть это был всплеск — я всё равно почувствовала, как хрустнула где-то глубоко трещина. И не в голове, не в затылке, который всё ещё ныл, а в груди.
Там, где его голос раньше звучал, как дом.
Теперь — как эхо пустоты.
Я сидела на холодном полу в душевой, спина к кафелю, ноги поджаты. В груди клокотала злость, обида, растерянность. И ещё — отвращение к себе за то, что, несмотря на всё, я чертовски его люблю.
— Твою мать, — шептала я себе в ладони. — Какого чёрта ты всё ещё любишь его? После всего. После этого?
Я провела пальцами по животу. Он всё ещё казался плоским, чужим. Никаких признаков. Только ноющая тяжесть внизу живота и пульсирующая мысль в голове: "Ты не одна больше."
Я хотела с ним поделиться.
На следующей неделе. Или завтра. Или ночью, когда он снова ляжет рядом и будет делать вид, что всё нормально.
Хотела... но теперь?
Он смотрит на меня так, будто мы оба виноваты. Может, так и есть. Но в этот раз — я не могу просто забыть.
Он спросит, я промолчу. Он будет чувствовать, что что-то не так — а я сделаю вид, что просто устала.
Не хочу, чтобы его прикосновения ассоциировались с угрозой.
Не хочу, чтобы наш ребёнок — если это правда — появился в мире, где есть страх от любимого человека.
И всё же...
Я люблю его до боли. До треска костей. До остановки сердца, когда он заходит в комнату и я слышу, как он зовёт меня "киса", будто ничего не произошло.
Я люблю, но больше не доверяю.
А он... он пока не заслужил знать.