30.
Я сидела, уткнувшись лицом в кислородную маску. Горло всё ещё саднило, лёгкие будто тёр кто-то наждаком изнутри. Вокруг — мельтешащие фигуры, чьи-то стоны, крики, рации. Прошло пятнадцать минут, может больше — но сердце моё било в одну точку: где он?
Я сдёрнула маску, захватила автомат и вылетела из убежища, игнорируя чей-то окрик. Бегу. Шум за спиной растворяется в густом, как молоко, тумане. Газ рассеялся не до конца, но мне плевать. Я должна найти его.
Я металась между развалинами, всматривалась в силуэты, ловила отрывки чужих голосов, но ни один не был его. С каждым шагом злость росла. Где он?! Почему не выходит? Почему ушёл один?!
И вдруг — рычание за спиной. Резкое, хриплое. Меня дёргают назад за разгрузку, я резко разворачиваюсь с автоматом наготове —
— Ты заебала идти за мной! — рявкает он, злой, весь в грязи и копоти, с растрёпанной повязкой на шее и сжавший мою разгрузку так, что пальцы побелели.
Я зло вырываюсь из его рук.
— Я спасаю тебе задницу, идиот! — выплёвываю сквозь гнев, шаг назад, автомат между нами.
— И без тебя справлюсь, киса! — прошипел он, будто это проклятие.
И всё. Это стало последней каплей. Я не выдержала.
— Пошёл ты. — прошептала, чуть дрогнув.
И развернулась.
Бежать. Только вперёд. По вязкому, липкому туману, по воронкам и пеплу. Слёзы скапливаются в глазах, но я не даю им упасть. Пусть теперь он ищет меня. Пусть попробует почувствовать, как это — терять меня в дыму.
Я растворяюсь в этом проклятом газовом молоке. Как тень. Как обида.
Прошло двадцать минут. Я слушала каждый шорох. Каждый шаг. Надеялась — он пойдёт за мной. Он всегда шёл. Даже когда я закрывала перед ним дверь, даже когда молчала сутками. Он всегда приходил.
Но тишина.
Прошёл час.
— Ну и пошёл ты нахуй, — выдохнула я в темноту, не скрывая злости. В голосе дрожь — не от страха. От боли.
Два часа.
Ни сигнала, ни тени. Ни его голоса, ни его дыхания.
Села прямо на сырую землю. К чертям тактику, к чёрту эту войну. Пусть этот ублюдок сам разбирается. Пусть геройствует один, если считает, что "справится без меня".
Я сняла перчатки, растёрла лицо — грязь с потом прилипла к коже, щиплет глаза. Хотелось кричать, бить кулаками по земле, стрелять в воздух, лишь бы не сидеть в этой удушающей пустоте.
Сейчас со мной помириться невозможно.
Я злюсь. Я не просто обижена — я выжжена внутри. Он даже не попытался. Не пошёл. Не крикнул мне вслед. Не схватил. Не поцеловал.
Ничего.
Он знал, что я жду.
И всё равно не пришёл.
Позади послышался глухой хруст — кто-то ступил на сухую ветку. Я моментально взвелась, обернулась, вскинула автомат, прицелилась на звук, не думая, не дыша.
— Стоять! — гаркнула я, резко, на пределе, палец на спусковом крючке.
Из тумана, медленно, безоружно, вышел он. Олег. В грязной броне, в пыльной балаклаве, с видом будто его только что сбила сама реальность. Мы встретились взглядами — и я сразу же опустила автомат, не сказав ни слова. Губы дрогнули, но я удержалась.
Села обратно на землю. Повернулась к нему спиной.
Пусть пришёл. Поздно. Я больше не хочу слышать от него ни звука.
Он подошёл ближе.
Я не шевелилась.
Молчание между нами было громче выстрелов.
— …Ты всегда прицеливаешься первой, да? — усмехнулся он тихо, выдохнул устало, — Даже в меня.
Я не ответила. Ни движения. Лишь тяжёлое дыхание и злобное молчание.
— Киса… — уже мягче, ближе. Я почувствовала, как он сел рядом, но не прикоснулся. И слава богу.
— Поздно. — прошипела я. — Слишком поздно.
— Я не мог оставить сектор. Мы потеряли двоих.
— А меня ты уже потерял, можешь не стараться.
— Не неси херни, — раздражённо бросил он. — Ты не потерянная. Ты просто упрямая как сука.
— А ты эгоист. — резко. — Иди обратно, командуй, Олег-главарь. Тебе важнее все, кроме меня.
Он молчал. Несколько секунд. Затем с глухим выдохом сказал:
— Ты всё равно мой солдат. Хоть бейся, хоть прячься. Я тебя всегда найду.
— Вот только не обольщайся. Я не твоя собственность. — процедила я, сжимая кулаки. — А если бы я умерла? Ты бы пришёл, как всегда, после.
Он не ответил. Только сжал зубы. Гневно. Без слов.
Но не ушёл. Остался.
И это бесило меня больше всего.
— Мы почти победили, — глухо сказал он, бросив взгляд вперёд, туда, где в тумане догорали обломки машин. — Завтра снова нападём первыми. С двух флангов. Испанцы на последнем издыхании.
Я усмехнулась зло, даже не оборачиваясь:
— Мне поебать уже.
Тишина. Он явно не ожидал такого ответа. Подвинулся ближе, но всё ещё держал дистанцию, как будто чувствовал: коснётся — взорвусь.
— Киса… — начал, будто хотел сгладить.
Я резко повернулась, в глазах злость, дыхание рваное:
— Не называй меня так. Не сейчас. Хочешь играть в войну — играй один. Я тебе не игрушка и не кукла, которую можно бросить, когда не до неё.
— Я тебя не бросал. — холодно.
— Ага. Просто оставил. Чтоб сдохла в газу, да?
— Я знал, что ты выберешься. — почти шепотом.
— Ты охренел? — Я уже почти кричала. — Это твоя логика? «Она сильная — выживет»? Ты бы сказал это, если б я перестала дышать? Или только тогда и понял бы, что нужна была?
Он сжал кулаки, взгляд потемнел, но голос остался спокойным:
— У нас война, любимая. Я не могу везде быть.
— А я не могу больше быть тенью твоих решений.
Мы замолчали. Оба. На фоне шумел туман, где-то хлопал дым, и только костлявое дыхание между нами рвало этот вечер.
— Завтра в шесть ноль-ноль подъем. — бросил он, поднимаясь. — Хочешь — иди, не хочешь — твоё дело. Но я буду впереди. Как всегда.
— Да иди ты нахуй, Шепс. — прошептала я, даже не глядя ему вслед. — Как всегда.
Я осталась сидеть на холодной, сырой земле, глядя в никуда. Пальцы машинально теребили рукоять автомата, но внутри меня уже ничего не дрожало. Только злость. Только обида. Только он.
Прошла минута. Может, чуть больше. Шаги сзади — тихие, почти призрачные. Я обернуться не успела — рука резко и грубо зажала мне рот. Дыхание обожгло ухо. Голос был хриплый, низкий, чужой и родной одновременно:
— Никогда не оборачивайся ко мне спиной.
Каждое слово — как лезвие по горлу. Он говорил медленно, угрожающе, с той самой злой нежностью, которая сводила меня с ума. Я вскинулась и резко укусила его за руку. Он выругался сквозь зубы, отдёрнул ладонь.
— Сука… — пробормотал он, стиснув зубы, осматривая след укуса.
— Я должна была отвернуться от тебя, когда только встретила! — зло выплюнула я, чувствуя, как внутри всё кипит. И тут же внутри что-то болезненно сжалось. Чёрт. Слова вышли слишком резко.
Он замер, посмотрел прямо в глаза. В них плескалась не злость — разочарование. Глубокое, глухое. Как будто я ударила в самое уязвимое.
— Ну вот, наконец-то, по-настоящему. — устало сказал он. — Знаешь, я ждал, когда ты скажешь это.
Я отвернулась. Нет, я не собиралась извиняться. Не после всего.
— Иди. — прошептала я. — Пока я снова не укусила тебя, только уже за что-то другое.
Он усмехнулся.
— Даже злая ты чертовски красивая, ведьмочка.
— Не зови меня так. Это Влад так говорит.
— А мне похуй. — бросил он и ушёл. Не оглядываясь. Как всегда.
А я осталась. Как всегда.
Прошло уже больше часа. Туман начал рассеиваться, но в груди всё ещё стоял гул — как от взрыва, как от боли, как от него. Я промокла до нитки, лицо горело от эмоций, пальцы давно онемели от холода и сжатого оружия, но ноги сами понесли обратно — в убежище. Всё внутри кричало «не надо», но я всё равно шла. Потому что знала — он там. Потому что устала.
Металлическая дверь лязгнула. Внутри было тихо, тускло, пахло пылью, потом, порохом. Он сидел у стены, закинув одну ногу на другую, с сигаретой в зубах. Форма мятая, волосы взъерошены. Глаза тёмные, внимательные. Молча поднял на меня взгляд, задержал, а потом выдохнул дым и сказал с насмешкой, будто между нами ничего и не было:
— Успокоилась?
Я застыла. Несколько секунд молчала. Глубоко вдохнула.
— Иди. Нахуй.
Словно плевок. Зло, чётко, с нажимом на каждую букву. Он чуть приподнял бровь, ухмыльнулся.
— О, вот теперь точно успокоилась. — отозвался спокойно, будто ему плевать. — Значит, всё по плану.
Я метнула в него ледяной взгляд, резко скинула с плеч бронежилет и с шумом бросила его на пол.
— Какого хрена ты вообще на меня рыкнул там? Думаешь, герой?
— Я спасал твою жопу. А ты решила поиграть в молчанку и исчезновения.
— Ты никогда не думаешь, что может быть не только твоя правда, Олег! — сорвалась я.
— Моя правда в том, что ты меня бесишь, когда лезешь под пули без прикрытия! — повысил голос. — Твоя упрямая голова — как магнит для неприятностей!
— А твоя — для эго и показухи! — зло бросила я, подходя ближе. — Ты не можешь даже обнять меня, когда мы не наедине!
Он резко поднялся, подошёл вплотную, его дыхание обожгло щёку:
— А ты хочешь, чтобы я тебя целовал, когда рядом мои люди? Думаешь, они будут уважать меня, если я буду за тобой как пёс бегать?!
— Я хочу, чтобы ты был собой, а не картинкой! Я хочу, чтобы я знала, что ты рядом не только ночью, когда никто не видит!
— А я хочу, чтобы ты осталась жива, Мадонна. Всё остальное — потом.
Он замолчал. Мы смотрели друг на друга как два ножа, сведённых к одному клинку. Ни один не хотел первым уступать. Ни один не отводил взгляда.
Тишина.
— Спи в коридоре. — буркнула я, разворачиваясь.
— Ты думаешь, я не усну. Я дома. — с ухмылкой отозвался он.
— Дом — это там, где тебя ждут. А не где от тебя бегут.
Я захлопнула дверь убежища, оставив его по ту сторону. А сердце... опять осталась у него.