27.
Прошло пять месяцев. Пять долгих, пугающе тихих месяцев. Мы жили вместе, делили постель, делили кухню, делили жизнь — но я никак не могла избавиться от чувства, что забираю у Олега воздух, пространство, самую суть его.
Он держался. Каждый день он напоминал мне, что рядом. Ненавязчиво, бережно. Без попыток сломать или перестроить. Он смеялся, готовил завтраки, привозил цветы без повода и гладил мои волосы только тогда, когда я сама прижималась к его плечу. Он делал невозможное — и молчал о том, как ему тяжело. Но я видела. Я всё видела.
Я замечала, как его пальцы сжимаются, когда я инстинктивно отстраняюсь. Как он отворачивается в душе. Как ночами он не спит и смотрит в потолок. Он любит телом. Любит касанием, тяжестью своих рук, прикосновениями, поцелуями, запахом кожи. А я — замороженная, колючая. Функциональный труп, полный тревоги.
Я плакала по ночам. Всегда в тишине. Когда он думал, что я сплю. Я сворачивалась калачиком, вгрызалась зубами в подушку, чтобы не всхлипнуть вслух. Мне было стыдно. До отвращения. До тошноты.
И вот, той ночью он услышал. Не выдержал. Приподнялся на локтях, полусонный, потрёпанный. Я почувствовала, как его взгляд впился мне в спину.
— Ты опять плачешь? — голос был хриплый, уставший, но всё ещё мягкий.
Я не обернулась. Промолчала. Подушку трясло от моих судорог.
Он подтянулся ближе, сел на кровати. Вдохнул.
— Ты изводишь себя. И меня. Мы не можем так жить вечно.
— Тогда... может, не будем? — выдохнула я еле слышно. Голос сорвался.
Тишина. Пронзительная. Секунда. Две. Потом глухой шорох одеяла, его резкое движение. И вот — его рука на моём запястье.
— Что ты сказала?
— Я говорю... нам надо расстаться. — Я села, но не смотрела на него. Смотрела на свои ноги. На одеяло. На воздух. — Я не смогу дать тебе ничего, Олег. Ни тепла. Ни семьи. Ни нормального секса. Я... Я просто ломаная. И это не лечится.
— Прекрати, — коротко.
— Я отняла у тебя всё, что ты любишь. Я отняла у тебя язык твоей любви. Ты прикасаешься, чтобы говорить, а я каждый раз отшатываюсь, как животное. Это не жизнь. Это пытка. Для нас обоих.
— Мадонна... — его голос был уже другим. Надломленным. — Ты правда думаешь, что я держусь за тебя только из-за секса?
— Нет, — я задохнулась. — Но я вижу, как ты страдаешь. Видишь зеркало? В нём отражение мужчины, у которого забрали всё. Всё, за что он боролся. Всё, что мечтал иметь. Я — тупик. Я сломана. Я пуста. Я...
— Да заткнись ты! — рявкнул он. Вскочил с кровати. Вскипел.
Он тяжело дышал. Я впервые видела его таким. Настолько не сдержанным. Настолько сытым по горло.
— Олег... — я отпрянула. Но было поздно.
Он шагнул резко, схватил меня за шею, не с силой, а скорее как будто хотел остановить меня, встряхнуть, чтобы я пришла в себя.
— Хватит, слышишь? ХВАТИТ! — прошипел он. — Перестань вести себя так, будто я тебя не выбирал. Перестань убивать себя у меня на глазах!
Я задохнулась. Не от боли. От шока. Он держал меня, но не давил. Просто прижал к кровати, вперился взглядом.
— Ты с ума сошла. — Он отдёрнул руку, сразу, как осознал, что сделал. — Чёрт... — Он встал, отступил. — Чёрт, Мадонна, я не должен был...
— Всё правильно. — Я села, слёзы катились по щекам. — Вот, видишь? Вот почему я должна уйти. Я вывожу тебя из себя. Ты никогда не был таким. Я всё разрушу. Я...
— Закрой рот, — прошептал он, дрожащим голосом. — Просто... заткнись.
Он стоял, тяжело дыша. Я — сидела, прижав ладонь к груди, чтобы хоть как-то унять боль.
— Прости, — сказала я. — Я... я просто хочу, чтобы ты был счастлив. А со мной ты не будешь. Я токсична. Я неполноценна.
Я поднялась. Пошла к двери. На ватных ногах.
— Мадонна... — его голос снова был тише, почти сломленный.
— Прощай. — Я не обернулась.
— Я что-то неясно сказал?! — рявкнул он вдруг, сорвавшись, и в два шага догнал меня у дверей.
Схватил за запястье и резко, но не больно, развернул лицом к себе. Я вскрикнула от неожиданности, но он уже вёл меня обратно — к кровати, уверенным, злым движением, словно за эти секунды внутри него что-то переломилось.
— Сядь, — бросил он, усаживая меня на край кровати. — Сейчас мы всё по полочкам разложим. Без истерик. Без бегства. Без “я отнимаю у тебя жизнь” и прочей херни, которую ты вбила себе в голову.
Я молчала. Только дышала часто. Перед глазами мелькали его плечи, глаза, сжатая челюсть. Он будто стал выше, массивнее — не физически, а энергетически. И я впервые за долгое время почувствовала себя совсем маленькой, испуганной. А может — и не совсем.
— Ты думаешь, я не знал, с кем связываюсь? Думаешь, мне нужен был идеальный расклад — жена, дети, круглосуточные объятия и миссионерская поза по расписанию?! — Он прошёлся по комнате, будто не мог усидеть. — Мне нужна была ты. Именно ты. Со всей твоей болью. Со всей твоей дуростью. С холодом. С истериками. С тем, что ты задыхаешься от страха от простого касания. Я всё это видел, знал, чувствовал, чёрт возьми! Но всё равно выбрал тебя.
— Ты злишься, — пробормотала я, еле слышно. — Ты же злишься.
— Конечно, злюсь! — выдохнул он, остановившись прямо передо мной. — Злюсь, потому что ты рушишь то, что мы строили. Потому что ты решила за меня, что мне будет лучше без тебя.
Он опустился на колени напротив. Его глаза вспыхнули. Не от ненависти. От боли.
— Посмотри на меня. — Его голос стал тише. — Посмотри и скажи: ты правда думаешь, что я бы был счастлив без тебя?
Я не смогла.
Он схватил мои ладони — на эмоциях, крепко. Но... мне не стало страшно. Ни капли. Я вдруг поняла, что не вздрагиваю. Не дёргаюсь. Просто смотрю на него, как будто впервые вижу.
Он тоже замер. Уловил это. Пальцы дрогнули. А потом, будто проверяя, медленно, почти нерешительно коснулся моих щёк. Я вздрогнула. Рефлекторно. Отпрянула на шаг назад. Как будто тело само сработало по шаблону.
— Чёрт... — выдохнула я, прикрыв рот ладонями. — Что за хрень?.. Я только что не испугалась. А потом... снова. Я не понимаю себя!
— Ты живая, — сказал он тихо. — Ты не сломанная. Просто учишься снова быть собой.
Он посмотрел на меня снизу вверх — как человек, уставший бороться, но всё ещё любящий.
— И если ты думаешь, что я уйду, потому что ты дёрнулась от моего прикосновения — ты плохо меня знаешь.
Мне стало страшно и спокойно одновременно.
Я кивнула. А потом… расплакалась.