26.
Мы сидели напротив друг друга. Вроде бы ресторан, белоснежные скатерти, бокалы с вином, еда остывает в изящных тарелках. Но мы оба даже не дотрагиваемся. Сидим. Молчим. Напряжение между нами натянуто, как канат.
Олег слегка покачивает бокал, смотрит на вино, будто хочет там утопить свои мысли. Я смотрю на него — а потом опускаю глаза. Горло пересохло.
— Олег, у тебя на меня... очень большие планы. — Я говорила медленно, будто каждое слово вырывалось изнутри.
Он поднял на меня взгляд. Тот самый. Прямой. Жёсткий. Сдержанный. Я отвела глаза.
— А я не уверена... что вообще могу тебе что-то дать.
Он молчит. Пальцы крепко сжимают нож.
— Я не просто… надломлена, Олег. Мне кажется, я… сломана. Совсем. — Я замолкла, чувствуя, как губы начинают дрожать. — У меня нет желания. Ни на что. Даже на тебя.
Он моргнул. Медленно, как будто с трудом переваривая каждую мою фразу.
— Я, кажется… фригидна. — Я сказала это тихо. Как признание. Как диагноз. — А ещё... врачи сказали, что... скорее всего, я бесплодна.
Он застыл. Буквально.
Как будто время в нём замерло.
Я вскинула глаза на него. Он смотрел в одну точку. Не на меня. Скулы напряжены. Лоб нахмурен. Пальцы побелели от усилия.
— Ну скажи что-то! — выкрикнула я, уже не выдерживая.
Олег не шевелился. Тишина была такой громкой, что у меня в ушах зазвенело.
Я резко встала. Стул с глухим скрипом отодвинулся.
— Прости. — Я смотрела на него сверху вниз. — Я не хотела разрушать твою жизнь. Но именно это и делаю.
— Я не женщина, которую ты можешь представить рядом с собой в будущем. Ни детей, ни страсти, ни даже... нормальной близости. Только боль и последствия.
Он всё ещё молчал.
— Мне правда жаль. — Я повернулась к выходу. — Я пойду. Так будет правильно. Ты заслуживаешь... настоящего будущего. Без меня.
Шаг. Ещё шаг. Сердце будто лупило прямо в горле. Но он так и не пошевелился.
Я не успела дойти до двери.
Секунда — и я уже в его руках.
Грубых. Сильных. Таких родных. Он схватил меня сзади, обвил руками так крепко, будто боялся, что я исчезну. И я не выдержала. Слёзы, сдерживаемые всё это время, прорвались лавиной. Я разрыдалась у него на груди, всхлипывая, как ребёнок, который слишком долго держался.
— Прости… — выдохнула я, сжимая его футболку в кулаках. — Прости меня, пожалуйста…
— Тш-ш-ш, — его губы коснулись моей макушки, дыхание сбивчивое, но руки — как якорь. — Не вздумай говорить это ещё раз.
— Я тебя подвожу… — я всхлипывала, захлёбываясь словами. — Я поломанная… я не смогу быть тебе женой… не смогу дать ребёнка… я даже не чувствую, когда ты прикасаешься…
Он отстранил меня чуть-чуть, но только чтобы взять лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, большими, почти болезненно нежными.
— Закрой рот, Мадонна, — тихо сказал он, глядя прямо в глаза. — Просто закрой, если собираешься нести эту херню.
Я замерла. У меня подкашивались ноги, я держалась только на нём.
— Ты живая. Слышишь? Дышишь. Говоришь. Ты со мной. После всего — ты здесь, чёрт возьми. А остальное… остальное похер. — Он прижал меня обратно к груди. — И если тебе кажется, что я уйду, потому что что-то не так с тобой — ты плохо меня знаешь.
— Но ты же хотел семью… детей… — прошептала я в его грудь.
— Я хотел тебя. — Его голос стал глуже. — С детьми или без. Со шрамами, с паникой, с твоей сраной фригидностью — мне плевать. Я тебя выбрал. Не твою матку, не твоё либидо. Тебя, Мадонна.
Я сжалась в комок в его объятиях. Сердце билось так громко, что заглушало всё.
— Не оставляй меня, — выдохнула я. — Только не ты…
— Даже не думай. Я сдохну рядом, но не отпущу.
— Я очень сильно люблю тебя, — прошептала я, едва выговаривая слова сквозь слёзы, — но… тут речи о сексе не шло… Я… я люблю тебя, всего тебя, но не люблю секс…
Я почти проглатывала окончания, спешила, будто боялась, что если скажу это медленно, вслух, то разрушу всё.
— Мне… мне просто некомфортно, Олег… — я вытерла слёзы ладонью, которая тут же задрожала. — Это не про тебя. Ты красивый, ты... ты мне нравишься, как мужчина. Очень. Но... когда всё доходит до близости, я будто в теле не своём.
— Тебе это причиняет физическую боль? — его голос был глухим, но в нём сквозила тревога. Он смотрел на меня внимательно, сосредоточенно, будто боялся что-то упустить.
— Скорее… психологическую, — прошептала я, уткнувшись в подушку. — Это... как будто я боюсь прикосновений. Как стая собак, что рычит, кидается, а ты — без оружия, без защиты. Или как удар током — внутри всё сжимается, пульс скачет, дыхание сбивается…
Он молчал, всего долю секунды, но я почувствовала, как его тело напряглось.
— Гаптофобия, — наконец сказал он, отстраняясь от меня. Его руки — только что такие тёплые и сильные — медленно, аккуратно отпустили меня, будто я была фарфоровой.
Он сел, отвернулся, смотрел в сторону окна, куда падал мягкий жёлтый свет ночной Москвы. Я сразу почувствовала пустоту на месте, где только что были его объятия.
— Нет! Нет, — я вскрикнула, села, тянулась к нему, — не надо, я потерплю, мне просто... просто хочется видеть тебя рядом. Хоть бы рядом. Хоть бы просто дышать с тобой в одной комнате. Мне не нужно, чтобы ты прикасался, мне нужно — чтобы ты не ушёл!
Я почти умоляла. Меня трясло. И я чувствовала, как внутри растёт паника — не из-за секса, не из-за страха. А из-за него. Из-за Олега, из-за его молчания. Он всегда говорил мало, но сейчас — это молчание было ледяным.
Он обернулся. Его взгляд был тяжёлым. В глазах не было отвращения. Не было жалости. Только — боль и что-то, что я не могла расшифровать. Может, беспомощность?
— Я никуда не ухожу, — произнёс он медленно. — Просто пытаюсь не навредить. Я... я не знал, что у тебя всё настолько...
Он не договорил. Просто провёл рукой по лицу и сел рядом, не прикасаясь, но рядом. Его плечо почти касалось моего.
— Я могу быть рядом. Молча. Без прикосновений. Без секса. Без давления. Хоть год. Хоть десять. Но ты не терпи, Мадонна. Не надо “терплю”. Мне не надо — через силу. Мне надо, чтобы ты просто была. Живая. Настоящая. Моя.
И в этот момент, впервые за долгое время, я не почувствовала страха. Только облегчение и тихую, но мощную благодарность.
И это, наверное, была самая худшая ночь в моей жизни.
Мы легли в одну постель, но ощущение, будто между нами километры. Я лежала, отвернувшись к стене, поджимая ноги, как в детстве, когда пыталась спрятаться от страха под одеялом. Олег был рядом — физически. Но ни одной попытки прикоснуться. Ни одного звука. Только тяжёлое, глубокое дыхание. Иногда мне даже казалось, что он не дышит вовсе.
Свет из города мягко просачивался через полупрозрачные шторы, рисуя блики на потолке. Тени двигались, будто отражали мою тревогу.
Я не могла уснуть. Поворачивалась с боку на бок. Душно. Тело ломит. Под грудной клеткой — будто застрял острый ком. И чем дольше я молчала, тем он больнее впивался в меня.
Когда я всё же провалилась в сон, он был рваным, тревожным. Снилась темнота. Крики. Будто я снова маленькая, голая, босая, бегу по длинному коридору, а за мной что-то. Что-то страшное, без имени. Меня тянули за руку, швыряли на холодный кафель, я кричала — но звука не было. Только тишина и ужас.
Я вскрикнула — по-настоящему, вслух. Проснулась резко, с липкой испариной на висках и пересохшим ртом. Сердце колотилось так, будто я бежала сотни километров.
Олег всё так же лежал рядом. Он не спал. Я чувствовала это. Просто молчал. Просто смотрел в потолок, не двигаясь.
— Тебе тоже не спится? — прошептала я, голос хрипел, как после слёз.
Он не ответил сразу. Лишь спустя несколько секунд:
— Я боюсь тебя потревожить.
— Мне... страшно. Мне снилось, что я снова одна, — еле слышно сказала я.
Он хотел повернуться. Я почувствовала движение матраса. Но не сделал этого. Остался лежать, как был. Он принял мои границы. Даже во сне.
И от этого стало ещё тяжелее.
Я лежала, глядя в темноту. Хотелось прижаться к нему. Обнять. Хоть пальцами коснуться его руки. Но что-то внутри не позволяло. Боль не отпускала. Как будто тело не моё. Как будто всё это — не со мной.
И так прошла ночь. Долгая. Словно целая жизнь. В одном пространстве, но в разных вселенных.