25.
Мы ехали в офис в полной тишине. В салоне звучала приглушённая музыка, но казалось, будто каждое слово в песне давит на виски. Я сидела рядом с ним, спрятавшись в серый оверсайз-свитшот, с длинными рукавами, почти полностью прикрывавшими ладони. Тонкие ноги — в мешковатых джоггерах. Я утопала в этих вещах и мечтала стать невидимой.
Я знала, что он смотрит на меня краем глаза, молча, тяжело дышит. Его рука крепко сжимала руль, пальцы нервно подрагивали.
— Кушать хочешь? — вдруг спросил он, сухо, наотмашь.
Я покачала головой.
— В ресторан после работы хочу, — сказала я тихо, вглядываясь в дорогу перед нами. — Не сейчас.
— Я очень зол, Мадонна, — процедил он, свернув на парковку. — Я не люблю, когда тянут кота за яйца.
Я замерла. Сердце ёкнуло, и дыхание сбилось. Я прикусила губу. Всё накапливалось, давило изнутри.
— Мне ведь тоже тяжело! — вырвалось у меня громче, чем я хотела. Голос сорвался. — Ты думаешь, мне легко? Я с ума схожу от страха, от этих мыслей… от тебя, от себя. Я… я себя не узнаю!
Он резко затормозил и развернулся ко мне. Его глаза были острыми, как нож, но внутри — тревога.
— Всё, всё… родная… — голос сменился. Тише. Глубже. Он положил руку мне на колено, сжал чуть сильнее, чем надо. — Я не хотел тебя выводить. Я просто... не умею ждать, когда дело касается тебя.
Я отвернулась, сдерживая слёзы. Он дотронулся до моего подбородка, заставив повернуться.
— Ты знаешь, что я не из тех, кто умеет быть терпеливым. Но я учусь. Ради тебя. Я просто хочу понять, с чем мне придётся бороться.
— С собой, — прошептала я. — С тем, кто ты есть, Олег. С тем, кем я была. И с тем, что будет дальше.
Он молча кивнул, вышел из машины и обошёл, чтобы открыть мою дверь. Его ладонь была протянута ко мне — крепкая, тёплая, настоящая.
— Пошли, босс, — сказал он, дернув бровью. — А то кто же ещё зарплаты людям выдаст, если не ты?
Я невольно улыбнулась и вложила руку в его.
Наверное, весь вечер я просидела в офисе за компьютером. Редактировала какие-то документы, исправляла ошибки в отчётах, перепроверяла цифры — и всё равно что-то не сходилось. Экран уже плыл перед глазами, запястья ныли от клавиатуры, но я продолжала работать, чтобы не думать. Чтобы не чувствовать.
Олег сидел в кресле у окна, с телефоном в руке. Сначала терпеливо ждал, потом стал бросать на меня косые взгляды, а потом просто встал.
— Я не хочу ехать в ресторан в таком виде, — сказала я, не отрываясь от экрана. — Вся какая-то мятая… уставшая… никакая.
— Я арендовал весь ресторан, Мадонна. Там будем только ты и я, — его голос был резким, почти как окрик. Он старался говорить спокойно, но в нём кипело раздражение.
Я молчала. Спина напряглась, губы сжались. Я знала, что он старается. Знала, что хотел сделать красиво, по-своему. Но мне было не до красоты.
— Я боюсь тебя… — наконец выдохнула я. — Точнее, твоей реакции. На то, что я скажу.
Он отложил телефон на подоконник. Медленно подошёл ко мне. Его шаги стали быстрыми, тяжёлыми. Почти агрессивными. Я встала из-за стола и вышла из кабинета, не оборачиваясь.
— Мадонна! — голос сзади. Глухо и гневно. — Я что, со стеной разговариваю? Скажи уже, в чём дело, чёрт возьми.
Я остановилась у окна в холле. Смотрела вниз, на вечерний город, на фонари, на пробки. На то, как мир продолжается, несмотря на всё.
— Мы можем… поехать на ту квартиру? — прошептала я, не оборачиваясь.
Олег молчал. Я слышала, как он выдохнул. Потом шаги — тяжёлые, размеренные. Он подошёл вплотную, встал за спиной, и положил ладони мне на плечи.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Без понтов. Без ресторанов. Только ты и я. Скажешь — поедем хоть к чёрту на рога. Но ты больше от меня не убегаешь. Поняла?
Я кивнула, не поворачиваясь. Его руки крепче сжали мои плечи. Уверенно. Как якорь.
Мы ехали в полной тишине. Машина мягко скользила по вечерней Москве, и только редкие гудки снаружи напоминали, что за окном кипит жизнь. Я сидела рядом, зарывшись в огромную чёрную толстовку, как в броню. На мне всё болталось — и ткань, и нервы.
Олег держал руль крепко. Слишком крепко. Его пальцы побелели на кожаной обшивке, челюсть была сжата. Он не смотрел на меня — глаза цеплялись за дорогу, но я знала: он замечает всё. Мои подёргивания, дрожь в коленях, как я то и дело тереблю рукав, как зубами прикусываю губу.
— Ты дрожишь, — наконец сказал он, не отрываясь от дороги. Глухо, но без упрёка.
— Я.. мне холодно, — выдохнула я. — Просто...
Я замолчала. Не хотела говорить "боюсь". Он и так это знал.
— Всё тело напряжено. — Его голос стал ниже. — Как будто рядом с тобой не я, а проклятый палач.
Я сжала колени руками, посмотрела в окно.
— Ты злишься. Я чувствую это, Олег.
— Я не злюсь, — резко сказал он. — Я контролирую себя, если ты не заметила.
— Вот именно, контролируешь. А внутри ты хочешь рявкнуть, ударить по рулю, может, даже по мне.
Он не ответил. Только челюсть напряглась ещё сильнее. Веки дёрнулись. Я попала в точку.
— Я просто хочу знать, — тихо добавила я, — что ты не взорвёшься, когда я скажу тебе то, что нужно сказать.
Молчание. Он свернул с Третьего кольца, повёл машину вверх по подъёмнику в Москва-Сити. Огни зданий отражались в лобовом стекле, и в салоне стало как будто теплее — но ни капли спокойнее.
— Я не идиот, Мадонна, — наконец сказал он. — Я всё чувствую. Всё вижу. Просто... у меня нет твоих слов. Я не умею успокаивать. Я могу только держать рядом. И не отпускать.
Я посмотрела на него. Он всё ещё был красив даже в гневе. Особенно в гневе. Мрачный, сдержанный. Без пафоса, без нежностей — только жесткая привязанность, которую он называл любовью.
— Тогда... просто не кричи. Когда я скажу.
— Я не буду, — хрипло выдохнул он. — Даже если придётся сдерживать себя до крови.